Никто ей слова не сказал.
Она любила пить из грязной лужи, поскольку никогда не задумывалась, что это такое.
Изнанка ее жизни была ей неизвестна.
У нее были друзья-люди, к которым она ходила на пьянки. Она любила наряжаться в нарядные платья с большими карманами, вспоминая, как однажды они весь вечер притворялись, будто ее не видят.
Она знала наизусть все пятистишья Завета, но ей никогда в голову не приходило, что она их понимает.
В голове у нее был здоровенный сингулярность-сумбур, где вообще ничего не происходило, и оттуда шла жутковатая пульсация, делавшая из нее то, что она собой представляла.
Это был какой-то вид безумной одержимости, постоянный, но удивительно безобидный.
Ей не были противны такие вещи, как самоубийство, потому что в их существовании для нее не было ничего сверхъестественного. Ни об одном земном самоубийстве она не имела никакого понятия.
Их просто не было. Происходящее касалось только ее, а до остальных ей не было никакого дела. На нее не влияла чужая судьба.
Она не могла понять, почему умирают те, кто в состоянии, а те, кто не в состоянии, почему-то продолжают жить. Это было непонятно, и она даже не пыталась понять.