– Николай, а что это была за история в Большом театре, когда вы как-то вернулись после спектакля, а у вас куртка в гримерной облита маслом или чем-то?..
– Мне дали очередную премьеру, я был тогда еще очень юный артист. И как я уже рассказывал, я был самый обласканный артист. Почему? Потому что мне все давали раньше всех. Потому что и данные круче, чем у всех. С этим было несогласно огромное количество людей, которые были старше меня. А как мне можно сделать гадость, если я ни на что не реагирую? Чем можно обидеть мальчика, у которого одна куртка на весну, осень и зиму? Только облить ее чем-нибудь таким, что не выстирывается. По карману ударить. Ну вот они и ударили – они облили машинным маслом в зиму жуткую, когда было очень холодно.
– Вы знали, кто это сделал?
– Догадывался.
– Но спокойно перешагнули через это и...
– Ну а что делать? Немножко вытер и пошел домой в этом, потом мне помогли купить другую.
– А почему так? Ведь Большой театр...
– Во всех театрах так! Во всех, абсолютно во всех!
– Но потом случилась штука посерьезнее, чем просто облитая куртка. Это травма.
– Да нет, что вы, это радость была. Я наконец прочитал такое количество книг! У меня случилась травма, но это бывает у всех танцовщиков в районе 30 лет. Просто многие после этого не возвращаются. Я – вернулся. Но опять-таки – феноменальная природа и хорошие врачи.
– Это что-то с коленом, да?
– Да. Крестообразная связка.
– Разрыв крестообразной связки. Это больно?
– Нет. У меня высокий болевой порог, я не чувствую вообще боли. Обычно, когда это перетирается – больно. А у меня боли не было полтора года, и я даже не знал что ее нету. Она уже давно перетерлась. Если бы я случайно не поскользнулся – я бы так и не узнал, что у меня нет связки.
– Вы поскользнулись на сцене Гранд Опера в Париже, да?
– Да.
– И тут уже больно было?
– Боли не было, я вставил себе сустав сам, и доктора очень удивлялись, как у меня это получилось. Я сказал – ну не больно. У меня боль была только в момент, когда я восстанавливался, потому что у меня было десять операций.
– Все – там, во Франции?
– Да. Но когда меня выписывали – доктор сказал, что никогда я не буду ходить ровно, не то что танцевать. Но все случилось по-другому. Но дело не в этом. Просто когда я находился в восстановительном центре – надо было уже начать бегать. А это самое сложное – заставить себя бежать, потому что мышц еще недостаточно на одной ноге, и я тогда вспомнил мою любимую сказку «Русалочка». Где ведьма ей говорит, что каждый шаг будет тебе стоить болевых ощущений, тысячи кинжалов будут вонзаться тебе в ногу. Но это надо было какой-то период с этим прожить – и все стало хорошо.
– Вы слышали эту статистику жуткую, что восстановление после таких операций – один на миллион?.. Вы судьбой своей интересовались тогда?
– Я если не хочу знать – я ничего не знаю, меня это всегда спасает.
– Вы знали все эти месяцы, что вернетесь на сцену?
– Я не просто знал, я был уверен. Когда я уже вернулся, когда все было хорошо – я очень дружил с Виталием Яковлевичем Вульфом, он ко мне относился с большой нежностью – и вдруг он как-то позвонил и говорит: Коленька, пойдем, там в Большом зале Консерватории концерты Прокофьева были. Фортепианные. И мы с ним пошли.
И по дороге туда мне попалась на глаза статья, заголовок я прочитал, что год прошел после смерти Гийома Депардье, это сын Жерара Депардье. А мы вместе с ним лежали с одинаковым диагнозом. К сожалению, в его жизни все было по-другому, он скончался. Его не смогли спасти.
И вдруг, когда мы сидели так красиво в Консерватории и эта трагическая музыка Прокофьева, у меня всплыло название, этот заголовок – и я впервые провел параллель. У меня лились слезы ужаса, потому что я знал Гийома и видел все это тогда.
И Виталий Яковлевич ко мне поворачивается и говорит – Коленька, что случилось? И я ему стал рассказывать, что вот так-то и так-то, и он мне говорит: ты не знал?? Я говорю – нет.
Мне даже в голову это не приходило. У меня была цель – на сцену, в Большой театр, и все будет хорошо.