Кто, или что убило простого служителя японского монастыря? Почему его русская жена не проронила слезы на церемонии похорон.. начало истории читайте на канале.
https://zen.me/yrFOn - первая часть
***
– Да это так, наша обитель подверглась очень тяжелому испытанию. Многие даже утверждают, что над храмом повисло какое-то проклятье. – Эти слова были сказаны с подтекстом, мол, надо же, какая глупость! Вот только не очень уж убедительно.. Повернувшись к вдове, настоятель тихо произнес: - Дочь моя, вам тяжело вам говорить об этом происшествии, изменившем вашу жизнь и омрачившем благостное существование вашей дочери, я понимаю. Но слова -лучшее средство против горя, облачив в них печаль, вы облегчаете бремя, гнетущее вашу душу. Чем чаще вы будете рассказывать эту страшную историю, тем быстрее душа ваша возвратится к гармонии. Поверьте, я знаю, что говорю. Мы послушаем еще раз.
Плечи Шиндзу, бедной вдовы, задрожали, но она почти сразу успокоилась и взяла себя в руки. Поклонилась настоятелю, затем Акайо. Заговорила ровным голосом, умолкая, когда нужно было справиться с нарастающим волнением. Слушатели терпеливо ждали, и некоторое время спустя рассказ продолжался.
Иногда рассеянно поглаживая по голове свою дочурку, мирно сопевшую во сне, она вновь умолкала – казалось, что эти осторожные прикосновения наполняют силами истерзанную душу вдовы.
– Вы, скорее всего, знаете, что супруг давно уже не жил со мной в одном доме. С тех пор, как появилась Эмико..
Голос рассказчицы прервался и Акайо, воспользовавшись паузой рассмотрел малышку получше.
Почти всегда дети, рожденные от европейской девушки и японца, безусловно очень хороши собой, но и тут не повезло бедняжке Эмико. Всевышнему было мало того, что родилась малышка на свет калекой, – лицо девочки, будто специально, как магнит притянуло к себе все самые непривлекательные особенности обеих рас: маленькие припухшие глаза, соломенные паклевидные волосы.
– Он говорил, что Сиддхартха Гаутама так же ушел от жены и их первенца, что жаждущий просветления должен отречься от семьи, – мужественно продолжила Шиндзу. – Но я знаю, что на самом деле он хотел наказать себя за то, что Эмико родилась… родилась такой. В юности он перенес тяжелую болезнь и видимо пологал, что это его вина. О, Акайо Ито, – она впервые за все прошедшее время подняла на него глаза, – вы не видели его слишком долго.. Он очень сильно изменился. Вы не узнали бы в нем своего сослуживца. В этом человеке не осталось почти ничего людского.
– .. Теруо очень далеко продвинулся по Тропе Просветления, – подхватил настоятель. – ему оставалась самая последняя, восьмая – Правильного Медитирования. Чтобы преодолеть ее, он выстроил в саду павильон и множество дней подряд созерцал Лотос, помещенный в центр Лунного Диска, ведь только лишь в случае совмещения их…
– Я знаю, что такое медитация, – перебил Акайо, боясь, что разговор свернет в дебри просветления и буддизма.
– Прошу вас, продолжайте, – попросил он, глядя в сад.
– Жили поврозь. Муж дозволил мне посещать его один раз в неделю. Мы обменивались парой слов, после я готовила ему фуро* и подогревала маленький кувшин сакэ – это была единственная отрада, которую он позволял себе по воскресным вечерам. Пока Теруо сидел в бочке с водой, я ждала его в саду – муж не позволял мне находиться рядом. Потом, ровно один час спустя, подавала ему полотенце, выливала воду, и мы расставались до будующего воскресенья…
*Фуро – японская ванна. Традиционно изготавливалась из дерева, сейчас используются и другие материалы.
Вдова замолкла, низко склонив голову, а Акайо подумал, что, наверное, лишь русская женщина способна на подобное самопожертвование, конечно же, ни разу не пожаловалась, не позволив себе ни единого упрекающего взгляда.
– Было так и в прошедшее воскресенье. Я наполнила фуро водой, потом подогрела. Поставила рядом кувшинчик и вышла побродить по саду – там, где хоронят монахов и отшельников. Совсем близко от места, где похоронили Теруо… – Голос Шиндзу дрогнул, но рассказ не прервался. – В небе блестела полная луна, было совсем светло. Но вдруг у ограды кладбища я увидела высокую черную фигуру.
– У ограды? – спросил Акайо Ито. – С какой стороны? – Сначала мне показалось, что человек стоит с той, но потом фигура сделала странное движение, как будто передернулась, и сразу оказалась ближе, в монастырском саду. – рассказ сопровождался жестикуляцией - Я увидела, что это женщина в рясе, на голове тэнгай.* В руках незнакомки была лютня.
*Тенгай - соломенная шляпа особой формы, закрывавшая лицо до самого подбородка, с прорезями для глаз.
– В ней явно было что-то необычное, помимо странной одежды. Во-первых, она был слишком высокой. Во-вторых, она как-то очень уж плавно шла – будто не переступала ногами по земле, а плыла по воздуху. Толком разглядеть это я не могла – над травой стелился густой туман. И вообще невежливо пялиться на ноги незнакомому человеку. Я приняла ее за гостя нашего храма. Поспешила ей навстречу, поклонилась. Быть может, она заблудился в нашем саду, или желает отдохнуть на скамье возле пруда. Женщина молчала. Я разогнулась, посмотрела на нее и обомлела.. Незнакомка улыбнувшись распахнула кимоно, лунным светом залилось стройное женское тело. Но, увы, если бы только это испугало и удивило меня: у женщины от осиной талии отходили паучьи лапы. Тут она протянула ко мне руку и впилась когтями в плечо. А потом я уже ничего не видела и не слышала, потому что Будда позволил мне наконец лишиться чувств. О, почему оборотень не поглотил мою кровь? Все равно я была в обмороке и ничего бы не почувствовала! Айко Ито знал, что Шиндзу – женщина вполне здравого ума, вряд ли склонная к истерическим галлюцинациям, и не нашелся, что сказать – так поразила его эта история. А ужасная Хана Накамура воскликнула: – Дура, еще спрашивает! Не стала она сосать кровь именно и только потому, что ты лишилась чувств! Йорогумо должна обязательно смотреть в глаза бедной жертвы, по-другому для нее просто невкусно. Уж я-то знаю! – Кто-кто? Йороумо? – повторил Айко Ито неизвестное слово. – Поведай нам о Паучьей блуднице, дочь моя, – склонился к карлице настоятель. – Гостям это будет интересно. В мире Будды немало диковинного, и нам, не всегда под силу разобраться в этих ужасающих явлениях. Прошу вас, Накамура-сан. Айко заставил себя смотреть на полуженщину-полуребенка, дабы не оскорбить чувств калеки.
– Мой батюшка, наследственный владелец всем нам известного купеческого дома, отличался особой набожностью и два раза в год со всей семьей непременно отправлялся на богомолье в какой-нибудь известный храм или монастырь, – охотно начала Хана. Сразу было видно, что эту историю она много кому уже рассказывала. – И в то лето, когда мне едва исполнилось три мы приехали в этот монастырь, чтобы почтить память предков. Ночью мои родители отправились на реку, а меня оставили в гостевых покоях, на попечении няньки, которая вскоре уснула, я же, не любившая спать на новом месте, лежала безо всякого сна и смотрела на потолок. Светила луна, по доскам бродили причудливые черные тени – это покачивались деревья в саду под покровительством ветра. Тут одно из пятен, что было гуще остальных, как будто отделилось от стены. Я увидела, что это огромный черный паук, который раскачивался на паутине. Хоть я была совсем еще малютка и мало что понимала, но мне сделалось невыносимо страшно – так страшно, что на грудь будто что-то давило. Я хотела крикнуть няньке, но не смогла.
Айко слушал внимательно и даже иногда вставлял учтивые восклицания, но пигалице этого, кажется, показалось недостаточно. Хана зловеще сдвинула брови и заговорила сдавленным, замогильным голосом:
– Я зажмурилась от ужаса, а когда открыла глаза, увидела над собой женщину в черной рясе и низко опущенной соломенной шляпе. Она была очень хороша собой и мне даже казалось, что она поет какой-то старинный мотив под аккомпанемент лютни. В первое мгновение я обрадовалась. Тетенька, – пролепетала я. – Как хорошо, что ты пришла! Тут был огромный паук! Но она подняла руку, и из рукава ко мне потянулось мохнатое щупальце. Мелодия лютни становилась громче с каждым мгновением. Я ощутила острый запах сырой могильной земли, увидела прямо перед собой два ярких, злобных паучьих глаза и уже не могла больше пошевелиться. Вот отсюда по всему телу начал разливаться холод. – Крошечная рука с длинными, покрытыми красным лаком ноготками дотронулась до горла. – Йорогумо наверняка высосала бы из меня всю кровь, но тут нянька громко всхрапнула. На миг паук расцепил челюсти, я очнулась и заплакала. – Что? Дурной сон приснился? – спросила нянька сонным голосом. В то же мгновение женщина вытерла с и без того алых губ кровь, подняла с пола лиру и юркнула в окно. Я была слишком маленькой, чтобы объяснить все это родителям. Они решили, что я заболела лихорадкой и из-за нее мое тело перестало расти. Только я знала: это Йорогумо высосала из меня все жизненные соки.
Она заплакала, что, очевидно, входило в ритуал рассказа. Плакала Хана изящно, прикрыв лицо кружевом с оборок рукава, а потом деликатно вытерла лицо шелковым платочком.
Робко улыбнувшись, преподобный сказал:
– Ну.. худа без добра не бывает. Зато мы теперь уже много лет счастливы оказывать вам гостеприимство, дочь моя. Госпожа Накамура с прислугой проживает в большом доме, на территории монастыря, – объяснил настоятель. – Мы от души рады этому.
Кукольные глазки женщины яростно засверкали, настоятелю она ответила очень грубо:
– Конечно! Ведь отец платит за мое проживание монастырю огромные деньги! Лишь бы я не мозолила ему глаза и меня не было дома!
И тут уже разрыдалась по-настоящему, зло и громко.
