Ненавижу давать «на лапу», но иногда без этого не обойтись. Однако взятка вице-губернатору – это предмет совершенно иного рода, нежели смятая бумажка в карман дорожного полицейского. Это статья, причем на несколько лет общего режима.
Спустя два дня Вадик сам позвонил мне:
- Я согласен.
- Где и когда?
Вот тут он заосторожничал. И попытался найти некоего посредника, через которого можно безопасно передать деньги. Но мы существовали в настолько разных измерениях, что идея с посредником провалилась. Вице-губернатор так напирал, что становилось понятно: двухлимонная оферта уже легла увесистым кирпичом в далеко идущие швейцарские планы.
- Ладно, сам приеду… - сказал он. - Готовь бабки.
Мы договорились встретиться в лесополосе в семи километрах от города. С точки зрения конспирации выбор правильный: местность отлично просматривалась сквозь чахлые деревца, спрятаться невозможно.
Я приехал первым и ждал сокурсника, поглядывая по сторонам. Вдалеке показался пыльный след - приближался черный «Паджеро». Вадим подъехал вплотную к моей машине, высунулся из окна:
- Где?
Я открыл багажник: валюта было упакована в два чемоданчика. Но отдавать их я не спешил.
- Вадим, мне нужны гарантии.
- Не понял… Какие еще гарантии?
- Вдруг ты возьмешь деньги, а ничего не сделаешь. Что тогда?
- Как я могу тебя обмануть? Я же…
- Знаю, знаю, вице-губернатор. Но поскольку ты всё-таки не губернатор, я требую гарантий. Деньги не копеечные, случись чего – что мне делать? Киллера нанимать?
- Зачем сразу киллера…
Я открыл багажник и последовательно предъявил содержимое обоих чемоданчиков. Пачки евро радужно улыбнулись нам.
- По лимону в каждом? – охрип Вадик.
- Да.
- Я возьму?
- Один чемодан. Второй получишь, как дело будет улажено.
Конечно, это ему не понравилось. Но торговаться не стал – понял, что бесполезно. Он перепроверил деньги, каждую пачку пролистнул по ребру. Удовлетворённо кивнул, бросил чемоданчик на заднее сиденье джипа.
- До встречи! – сказал на прощание.
Уже в Манджет я аккуратно срезал пуговицу на своей куртке. Издалека она ничем не отличалась от своих коричневых собратьев, но при ближайшем и весьма пристальном рассмотрении становилось заметным конусообразное утолщение - именно там находилась крохотная видеокамера и чип – производства моей лаборатории, разумеется. Эта пуговица и должна была стать моим оружием.
Не верь, не бойся, не проси - золотой принцип древнего бога с соколиной головой.
***
Дважды пересмотрел видео: Вадик в роли взяточника выглядел так убедительно, что хоть сейчас в Голливуд. Это была бомба, за которую я заплатил миллион евро. И теперь хотел её взорвать, слив запись Вилкину. А заодно выслав администрации президента, на самый верх.
Расчет мой заключался в том, чтобы контратакой снести всех своих недругов. Моральные муки из разряда «а как же сокурсник» меня не терзали: за моей спиной стояли три тысячи горожан, а Вадик при любых раскладах олицетворял именно врагов, не друзей. Поразмыслив над «международной дружбой», я пришел к неутешительному выводу: меня кинут в любом случае. А коли так – лучше действовать в превентивном, так сказать, смысле. Поднимется шум, и, возможно, «бизнесменам и сенаторам» будет не до меня.
- Что это? – покрутил Вилкин флешку. – Куда ты меня хочешь втянуть?
- Капитан, там запись, где один высокопоставленный чин получает с меня деньги.
- И много?
- Много, Вилкин. Лимон евро.
- Нормально, - согласился он, сунул флешку в карман. – Разберемся, чо.
Разобрался он своеобразно. Спустя час после разговора с «гэбэшником» мне позвонил Вадик – я как раз занимался отправкой видео в администрацию президента.
- Ты что творишь, рыжая сволочь? – орал он.
- В смысле?
- В прямом! Вилкин нам всё доложил! Как ты наши переговоры писал на камеру, всё!
- Так чего звонишь?
- Учти, гад, - зазвенел его голос. – Ничего у тебя не получится, против системы прешь!
- Посмотрим…
- И лимон, считай, уже потерял.
- Это производственные расходы.
- Выйдут тебе эти расходы боком, ох выйдут! Хана теперь городу твоему…
Он бросил трубку. В принципе, ничего страшного, подумал я. Ну, узнал он немного раньше, подумаешь… На Вилкина я не обижался: капитан поставлен охранять власть, вот и предупредил.
Я организовал контрольный слив компромата в Интернет и ряд отмороженных СМИ. На мой взгляд, это и дало результат. Поднялась шумиха, я моментально стал героем дня. Мой сотовый разрывался от звонков – никогда такого не было. Рванув единожды, волна публикаций, интервью, комментариев и перепостов заново отформатировала социальные установки – так называемое общественное мнение.
Зато прекратилась атака на Сан-сити – словно кто-то выключил кран, сквозь который струились неприятности. Удивительное явление? Ничуть! Дело в формуле, по которой устроен чиновник.
Принцип действия любых государственных деятелей – перестраховка. Лучше перебдеть, чем получить по башке. Важно оставаться белым и пушистым перед вышестоящим начальством, но при этом слыть руководителем с «изюминкой», который способен на нечто этакое. В совокупности это дает надежду отличиться, и тогда (может быть!) его возьмут в Москву. В этом и заключается мечта регионального чиновника – устроиться в столице.
В серпентарии невероятно высока конкурентность, готовность сожрать ближнего своего. Ибо высокооплачиваемых мест мало, а желающих сесть на них – полстраны. И дело даже не в количестве денег, которое дает искомая должность, а именно во власти как таковой.
- Иванов?
- Я!
- Теперь ты у меня в подчинении.
- И что?
- Снимай штаны и бегай кругами по министерству.
- Зачем?
- Не нравится – увольняйся. А вопросы «зачем», «почему» - лишнее. Тактический смысл аппаратной борьбы требует, чтобы ты сегодня бегал по министерству без штанов. Это приказ, Иванов.
- Слушаюсь!
Думаете, шутка? Увы, суровая проза жизни. Реальность жестче. С трудом представляю масштаб подобных интриг при распределении, например, олимпийских триллионов. Но самый, как говорят иудеи, цимес в том, что после однократного финансового извержения застрявший между зубов пепел никто искать не будет.
Попасть в аппаратную обойму – полдела. Гораздо важнее из неё не выпасть. Для сохранения положения нужно встроиться в вертикальные клановые связи и не забывать про вовремя кидаемые понты. С клановостью проще всего: вышестоящий начальник уже состоит в каком-то клане, соответственно, нижестоящему остается только следовать течению. Второй фактор ярче всего описывает пословица из девяностых: «Понты дороже денег». В сущности, в показухе ничего плохого нет, если на неё не тратятся вагоны денег и если из неё же не лепить кумира. Но наши так не умеют. Чемпионаты по хоккею, футболу, инновации, технопарки и прочие баблодромы – все сгодится для понтов. Собственно, это и есть цель – создать медиаповод, картинку. Реальное положение дел никого не интересует в принципе, «сверху» все равно будут оценивать по картинке. История не нова: по легенде, Потемкин со своими показушными деревнями в восемнадцатом веке примерно то же самое вытворял.
Важно, чтобы при трансляции картинки наверх из-под неё ничего не текло, не портило медийное обрамление. Иначе «наверху» могут засомневаться: правильную ли ты картинку гонишь, парень? И тогда в регион полетит проверяющий, которому выгодно что-то нарыть. И нароет, куда денется. В противном случае его сожрет свое же стадо пауков.
Парадокс системы в том, что в ней же царит жесточайший кадровый голод. Ибо одно дело – бегать по министерствам без штанов, а совсем другое – реально двигать процессы. И если на первую роль желающих выше крыши, то на вторую – как-то не очень. Но при любых раскладах совсем ничего не двигать не получится: наверху не поймут. Поэтому реальных людей в системе – с гулькин нос, тупо некому работать. Но нет ничего удивительного, что первые на полном серьезе считают себя важнее вторых - со времен Виктора Цоя ничего не изменилось: «Мама, мы все тяжело больны...» Теперь я бы ещё добавил: «Включая маму».
Можно ли бороться с современным серпентарием? Можно, я считаю. Построением своего собственного мира. И «этих» туда не пускать.
Пусть жрут самих себя.
***
В Шереметьево встретил Коршуна – того самого парня, который держал подмосковный заводик по производству видеорегистраторов. Дима был с семьей, при багаже.
- В отпуск собрались? – поинтересовался я.
- Нет, брат… Эмигрируем в Чехию.
- Погоди, а как же завод, производство? У тебя так хорошо шло!
- Закрыл я завод…
- Что будешь делать в Чехии?
- Придумаю что-нибудь… - он огляделся по сторонам. – Может, по чашке кофе?
В ближайшем кафе заказали латте. Из глубины полукруглого креслица Коршун выглядел не слишком веселым, даже наоборот.
- Как же так вышло, Дима?
- Я занимал два этажа в муниципальном здании, - рассказывал он. – Станки смонтированы, сделано капитально. И зашел как-то один мужчина. Я, говорит, вместо этой химчистки буду строить торгово-развлекательный центр. Большой, с аквапарком. Москвичам, мол, удобно сюда ездить. У меня, говорит, под это дело инвестор немецкий имеется. Ты, говорит, сам покинешь помещение или особое приглашение нужно? Как же я его покину, говорю. Я сюда, можно сказать, врос. А он: ну тогда начнем тебя душить.
Стандартная практика «крысоедов», за деньги еще и не то сделают. Доброй половине чиновников давно сломали нравственность нехитрыми приемами. Например, взятку назвали другим словом, что сняло рефлекс на слово «взятка», и процесс пошел. Взяток теперь не брали - «откатывали», «заносили» и «пилили». Это уже были не воры, а уважаемые члены общества, использующие «окно возможностей». И тогда человек смог торговать своей честью: общество ему доверило общую кассу, а он за взятку раздавал ее хищникам. В целом это называлось «деловой подход к жизни».
- Держи, - протянул Дима ручку. – Подарок на память.
Я покрутил презент: ручка как ручка, ничего особенного.
- Там кнопка сбоку.
Я нажал кнопку, на стене рядом появилась жирная красная точка, как целеуказатель снайперской винтовки.
- Ручка-указка! – представил подарок Коршун. – На мощном лазерном диоде с коллиматором. От действующих аналогов отличается габаритами и крайне малым весом. Плюс там последняя модель литий-ионной батареи – годами может работать без замены. Одно из последних изделий…
Я видел в глазах Коршуна пустоту, которая яснее ясного говорила: его предел прочности иссяк. Теперь у него нет бизнеса, нет мечты, ради которой стоило бы жить и бороться. Всё равно что задремать на переднем сидении по дороге из аэропорта вечерком. А потом вдруг проснуться и обнаружить себя на месте водителя: руля нет, мчишься по встречной, впереди фары и педаль в пол давить бесполезно.
У него всё отобрали, впереди только падение. Если не в могилу, то в бездну безвременья.
И кто в этом виноват? Какие-то конкретные люди?
Скорее, уклад, который стыдливо именуют «системой». Можно воевать с непосредственными персонажами, но сражаться с системой бессмысленно. Справиться с ней можно двумя методами: обойти стороной или построить собственную систему, альтернативную, так сказать.
Когда мы молоды, власть сама падает нам в руки, мы легки на подъем и быстро принимаем решения. Мы кажемся себе римскими героями, рожденными для побед.
Но однажды обнаруживаем у себя на щеках слезы. «Это от ветра», — предполагаем мы. Но продолжаем чувствовать их соленый вкус даже дома, в теплой постели.
Стариковские слезы – всё, что остается после побед. И эти слезы ничем не отличаются от слез, которые остаются от поражений. В чем же тогда различие? Как отличить поражение от победы? Наверное, мы не должны сами уметь это делать – и поражения, и победы должны распознать другие люди.
«Все пройдет», — так написано на кольце библейского царя Соломона. Вот оно и прошло. И слава, и бесславие. И деньги, и нищета. И власть, и забвение. В прошлом.
Но только не в моём. Ибо мы находимся здесь, чтобы внести свой вклад в этот мир. Иначе зачем мы здесь?
(с) моё
