Солдаты войны... Какими они были? Тех, кто защищался, освобождал и погиб, мы заслуженно чтим, и каждую весну, когда зацветают яблони (и груши!), отдаем им дань памяти. Но что делать с теми, кто выполняя приказ, напал на нашу страну, погиб, из врага превратился в жертву войны и до сих пор валяется где-то в наших полях и лесах? Не пора ли и их предать земле? Без почестей, но по человечески...
Мысли, навеянные отличным фильмом о войне 2005 г., когда мы были великодушны, благородны и щедры на дружбу и любовь...
30 лет назад в Москве был создан Международный неправительственный благотворительный фонд «Вечная память солдатам», для оказания помощи участникам второй мировой войны, сооружения памятных мемориалов всем погибшим на территории СССР и других стран солдатам, увековечивания их имен.
Свое согласие возглавить фонд дал Андрей Дмитриевич Сахаров. Но не успел... Фактическим руководителем фонда стал Анатолий Безуглов, писатель, фронтовик. Он одним из первых поднял тогда тему прощения и милости к погибшим, независимо от национальности.
С Анатолием Филипповичем Безугловым встретился в декабре 1990 г. корреспондент Андрей Беляков. Удивительное дело! Тот разговор, состоявшийся 30 лет назад между корреспондентом комсомольского журнала и ветераном войны, сегодня немыслимо представить!
Всякий солдат - это прежде всего жертва войны
- Откуда возникла идея создания Фонда «Вечная память солдатам»? Для этого надо вернуться в начало сороковых годов. Я, как солдат, истребитель танков, пережил все «прелести» второй мировой войны. Очень много друзей похоронил на фронте. Расчет моего орудия погиб при трагических обстоятельствах, я один остался жив. И вот тогда, может быть, впервые я поклялся своим друзьям что-то для них сделать. В конце концов это «что-то» приобрело вполне конкретные очертания.
Но главная мысль, что всякий солдат — это прежде всего жертва войны, мне стала ясна еще в 1942 году. Тогда мне было 17 лет. Жил я под Сталинградом. Когда началась война, я вместе с беженцами попал на Кавказ. Там нас отрезали гитлеровские части, и я оказался в оккупации.
Вы знаете, правда о войне, а особенно об оккупации, еще вообще не сказана. Тот стереотип, который насаждала наша пропаганда, это лишь малая толика правды, но он жив и поныне. Отношения между нашими людьми и немцами в оккупации, особенно в начале войны я определил для себя как отношения рыб в аквариуме. Незнание языка делало иx непроницаемыми, потому они и строились на примитивном уровне: "Матка. яйки, курка, млеко...» На этом все обрывалось.
Я рос среди русских немцев и немецкий язык знал. Это дало мне возможность общаться с немецкими солдатами... Больше того, когда я решил доехать до дома под Сталинградом, они помогли мне на своей машине добраться до железной дороги - это тысяча с лишним километров И, договорившись с охраной, посадили в немецкий воинский эшелон, который доставил меня прямо до нужной станции. Именно там в эшелоне я впервые увидел наших пленных солдат, распевавших от радости, что остались в живых, песню «Запрягайте, хлопцы, коней...».
Тогда, в самом начале войны мы еще общались с немецкими солдатами. Я в силу молодости и нахальства говорил им, что немецкая армия обречена на поражение. Хотя бы только потому, что СССР обладает огромнейшей территорией и воюет на своей земле. Я им говорил: «Ребята, самое страшное, что у нас сейчас делается — это сопротивление . Если бы мы просто бежали до Урала, то это был бы лучший способ погубить гитлеровскую армию без единого выстрела. Вы изнеженные цивилизацией люди и, главное, совершенно неподготовленные к зиме».
Разговоры на эту тему были для них как шок. Потому что, как мы боялись НКВД, так и они боялись своего гестапо. И они были потрясены, что нашелся безумец, который говорит с ними о том, о чем они даже боялись думать. Когда во время нашей беседы входили посторонние солдаты, то сразу начиналась губная гармошка, анекдоты и тому подобное, все как и у нас. И эти ребята, немцы, признавались, что Гитлер — это дерьмо, что фашизм им так же мерзок, как и нам, но им ничего не оставалось делать, как надеть солдатскую форму и идти убивать других людей.
И мне тогда уже стало до конца ясно, что немецкий фашизм — это оборотная сторона сталинского тоталитаризма. Это две абсолютно идентичные системы.
Суть любого тоталитаризма, как бы он ни назывался, всегда одна - пренебрежение отдельной человеческой личностью с ее неповторимым внутренним миром, с ее правилами и общественными притязаниями, и подавление этой личности ради всеобщего счастья. Этот дьявольский соблазн манил не только вождей тоталитаризма, но и их жертвы. Именно поэтому жертвы часто становятся палачами.
И Сталинградская битва была битвой двух гигантских тоталитарных систем. Мой брат провел в Сталинграде всю эпопею и рассказывал обо всех ужасах, что там творились. За Волгу не пропускали никого, даже раненых. В Сталинграде можно было только умереть или победить.
К тому времени и мы уже знали, что фашисты — это не сахар. И тех самых солдат, что пели «Запрягайте, хлопцы, коней», я позже видел в лагерях. Эти голодные, измученные люди пылали такой ненавистью немцам, что готовы были с голыми руками идти на пулеметы.
В январе 1943 года мы были освобождены нашей армией, и все гражданское население поселка мобилизовали на уборку трупов погибших солдат. Я видел тысячи и тысячи раздавленных гусеницами танков, когда танкисты наши, упоенные победой, давили порой еще живых людей, разорванных снарядами, расстрелянных и просто замерзших - русских, немецких, итальянских, румынских солдат. Они валялись вперемешку в заснеженной и бескрайней сталинградской степи. Мы собирали их в противотанковые рвы и воронки от бомб, а весной кое-как засыпали землей.
Потом, уже будучи солдатом и участвуя в боях, я видел множество смертей, но те страшные картины собранных в кучи человеческих тел до сих пор снятся мне по ночам. И я уже много лет думаю над тем, что разве по своей воле все эти несчастные люди попали в так жуткую мясорубку? И всю войну я уже смотрел на противника другими глазами.
КОРР.: У вас не изменилась точка зрения после того, как вы попали на фронт?
А. Б.: Нет. Солдат — это жертва. Войны начинают политики, а солдаты дают присягу, у них железная дисциплина .
КОРР.: Но ведь так можно оправдать очень многое...
А. Б.: Не оправдать — простить. На войне личные убеждения ничего не значат. Я встречал массу немцев, солдат, да и офицеров, которые ненавидели фашизм, но они исправно воевали до самого рейхстага, потому что другого выхода у солдата просто нет. Солдат настолько законформирован, что от него совершенно ничего не зависит. Сзади у него заградотряд, впереди враг, который никакого понятия не имеет о твоем личном настроении. Добавьте сюда фронтовые службы безопасности, как у нас, так и у немцев, СМЕРШ и так далее.
И вот эта мысль, что солдат жертва войны, она подспудно все время у меня зрела.
Я думал, как бы все-таки примирить солдат разных армий, хотя бы тех, кто погиб. Показать всему человечеству, что война — вообще нелепость, какой бы она ни была!
Армии сохраняются, потому что их некуда деть. У нас пять миллионов армия, у американцев три (1990 г. - ред.). Попробуйте избавиться от военных. От армии труднее избавиться, чем ее породить. Это миллионы хорошо организованных людей, у которых к тому же в руках оружие. А война всегда мне казалась определенным видом людоедства. Ведь погибали прежде всего молодые, лучшие люди, которые были у нас, и в Германии. Не погибнуть солдату вообще очень трудно.
На фронте есть такая полоса — я определял ее для себя метров в пятьдесят, где убивают все и всех. Даже если ты остался жив, ранен. Из боязни выстрелят в спину, из-за того, что возиться с тобой некогда, просто потому, что везде стреляют. И если, скажем, немецкий солдат проходил эту полосу, то ли спрятался, то ли притворился мертвым — его уже не трогали. Я начинал войну в Румынии, Чехословакии, Австрии, когда у наших людей позади было уже столько несчастий, причиненных фашистами, столько потерь, что, казалось, они могли теперь только ненавидеть. Но сто метров от линии фронта — и пленных немцев наши солдаты сажали рядом, и водки наливали, и салом делились, и смеялись вместе... Наш народ страшно отходчив, я убедился в этом.
И меня больше удивляет сегодняшняя молодежь, которая, не зная и не понимая войны, того, как она проходила, негодует на нас, возмущается и даже грозит. Что же, вы хотите всех реабилитировать? Всех помянуть? Они не понимают того, что убитый солдат, это уже не враг. Это жертва, человек, отошедший в мир иной. И его не надо уже ненавидеть.
Жить одной местью, жить только непрощением нельзя!
Корр: И все же, Анатолий Филиппович, думаю, если вы сегодня захотите где-то поставить памятную доску, не говоря уже о мемориале погибшим немецким солдатам рядом с памятником солдатам советским, вы встретите жесткое сопротивление и негодование со стороны семей, потерявших в эту войну родных.
А.Б. Да, такие случаи уже есть. К нам приходят люди и возмущаются. Но после того как они знакомятся с нашим идеями, документами, они становятся нашими сторонниками. Им открывается простая в сущности мысль: Жить одной местью, жить только непрощением нельзя! Это немыслимо для человека!
Приходила ко мне недавно одна женщина, у нее вся семья погибла в войну. Она пришла и сказала: «Я узнала, что вы хотите сделать. Я взорву ваш фонд!» Мы много часов с ней проговорили. Я рассказал ей такую историю. У меня трагически погибла мама. Она сидела на лавочке, когда в нее врезался грузовик. Узнав об этом я решил во чтобы то не стало добиться расстрела этого мерзавца. Но когда я приехал в родной дом, то узнал, что у этого шофера в тот день умерла жена, оставив у него на руках троих детей. И осознав все это, я понял, что добиваться мести не могу. Я его простил, как бы тяжело это ни было для меня. Более того, я взялся его защищать как юрист, чтобы он получил наименьшее наказание. Думаю, я поступил правильно, и мама бы поняла меня. Поняла меня и та женщина. Ненависть не может быть основой нашей жизни и наших отношений с людьми, даже если эти люди когда-то ненавидели нас. Уходя, эта женщина призналась мне, что ей стало легче на душе.
В Совет нашего фонда входят такие уважаемые люди, как Чингиз Айтматов, Евгений Велихов, Галина Вишневская и Мстислав Ростропович, Юрий Афанасьев, другие не менее известные люли. Но и конечно, и священнолужители различных конфессий— муфтий мусульман Средней Амии Мухаммад-Содик Мухаммад Юсуф, митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим. Делу фонда покровительствует глава Римской Католической Церкви Папа Иоанн Павел Второй. А также королева Испании София и генеральный секретарь ООН Перес де Куэльяр.
Я утверждал, что пока мы не помиримся, не примиримся, не простим тех людей, что пришли как завоеватели на нашу землю, мы не сможем нормально развиваться дальше.
Это становится ясно именно сейчас, когда мы приблизились к тесному мировому сотрудничеству. Когда мы — я абсолютно в этом уверен — должны будем принять тысячи только немецких фирм, бизнесменов, немецких банков, без которых вообще можем погибнуть (1990 г. - ред.). И легче будет это сделать, если мы простим тех солдат, которые приходили сюда в сорок первом. Если мы первыми протянем руку милосердия. Пусть для начала это будут задуманные нашим фондом мемориалы примирения.
КОРР.: Первыми ли? Ведь во многих странах Европы, в том числе и в Германии, существуют памятники советским солдатам?
В Германии насчитывается порядка 3600 захоронений советских солдат, военнопленных, цвангсарбайтеров и узников концлагерей, погибших во время Второй мировой войны.
В немецкой столице расположены три крупных мемориала, которые входят в список памятников национального и международного значения. Средства на их сохранение и содержание выделяются из федерального бюджета Германии. Такое обязательство немецкая сторона взяла на себя в договоре, подписанном в Бонне в ноябре 1990 года. Трептов-парк и мемориал павшим советским воинам в парке Тиргартен знают многие. Но кроме этого – захоронение советских воинов в парке Щёнхольцер-Хайде, Советское гарнизонное кладбище в Дрездене, заложенное в 1945-м, мемориальном кладбище в Дюссельдорфе, Монумент погибшим советским солдатам на воинском кладбище в Райтвайне в федеральной земле Бранденбург (совсем новый, открытый в 2014 г.!)
Запущен новый германо-российский проект: это онлайн-база данных мест захоронений советских граждан на территории Германии: www.sowjetische-memoriale.de
А. Б.: Я имею в виду первый шаг к примирению именно с нашей стороны, со стороны России. Страшно важно его сделать! Ведь надо учитывать, что у нас почти нетронутой сохранилась имперская психология, комплекс исключительности. Наш народ на протяжении тысячелетия постоянно пребывал в завоеваниях различных территорий. Русь все время кого-то покоряла. Мы захватили одну шестую часть света, хотя начиналось все с маленького Московского княжества. Мы завоевывали и на завоеванных землях ставили памятники завоевателям, или, как их принято у нас называть,— освободителям.
Кстати, в Европе находятся памятники многим нашим полководцам, и там чтут наши могилы. Есть Кутузову, Суворову, Петру Первому. Там никому и в голову не приходит мстить им через десятилетия и века. Мстить, по сути, памяти усопших. Там понимают, что есть определенные исторические обстоятельства, в которых действовали эти люди, и надо как-то подводить черту под всеми этими войнами, ссорами. И потому я уверен, что идея примирения хотя бы мертвых, благотворно скажется на живых.
КОРР.: Однако в той же Европе сегодня нередко оскверняют могилы советских солдат, русские кладбища ?
А. Б.: Вы знаете, солдатские могилы почитались во все времена истории, потому что люди понимали — человек пришел сюда и погиб не по своей воле. Он встретил смерть, как солдат, выполняя присягу, и винить его за это нелепо.
Да, сегодня мы столкнулись с фактами осквернения могил наших воинов в Восточной Европе. Но заметьте, их оскверняют там, где были посеяны семена сталинизма. Их не оскверняют в Западной Германии, в Испании, или в Японии, больше того, они там все ухожены. А те, кто поднимает руку на солдатские надгробия, даже не понимают, - что издеваются они прежде всего над жертвами сталинизма, а не над его рулевыми.
И когда мы сможем захоронить всех павших солдат, воздвигнуть на местах сражений мемориалы примирения и прощения, тогда сможем простить всех, причинивших нам зло, и строить общий мир.