Б. Рыжий
"Сегодня 9-ое мая — день победы над фашистской Германией, и весь двор «ента банда, чё во дворе стоит» ходит вся на рулях «все бухие». Половина джентльменов мирно сидят на скамейках у первого подъезда, и их тошнит. Остальные матерятся. И вот, когда я ходил отправлял тебе письмо, они на меня наехали, я сначала объяснял им, что я «их друг» Боря, а потом надоело, и самому крутому и самому пьяному сунул прямо в харю. Тогда они меня признали, и предложили «бухнуть», но я сказал, что я пить не буду, а пойду лучше домой. Они сделали вид, что обиделись, и опять стали наезжать. Но я всё-таки прошел домой".
Борис Рыжий пишет сестре Ольге. В этих строчках ему 16, 9-й класс. Пустой первопуток, точка из неги. Через одиннадцать лет он повиснет на балконной двери и уйдет навсегда. Это случилось в 2001-м, тоже в мае: поэта Бориса Рыжего нет с нами уже 15 лет.
Писать о нем, кажется, сложнее прочих. Не только потому, что это всегда разговор о самоубийстве, но и - в большей степени - потому, что сам Борис Рыжий так и остался неразгаданной метафорой ускользания. Мы ничего не знаем о нем - и, может быть, это незнание и привело его тем утром на балкон. И даже "друг" он кавычит, уже тогда. У кого спросить?
Господи, это я
мая второго дня. —
Кто эти идиоты?
Это мои друзья.
Есть две его биографии, вышли они совсем недавно. "Дивий камень" Фаликова, издан многотиражкой в "малой серии" ЖЗЛ, и "Поэт Борис Рыжий" Казарина, 200 экз., "Кабинетный Ученый". Обе книги неудачные, сбивчивые, слишком близкие к Борису Рыжему. Настолько, что порой в этой близости больше виден биограф. И, действительно, что у Казарина ("односельчанина"), что у Фаликова (литературного восприемника) повествование глубоко исповедальное, лирическое. Оно множит мифы, часто пустые, и осколки - уже довольно известные всем, кто любит или что-то слышал - становятся осколками зеркала. Впрочем, это все Рыжий: сам же заручился не писать мемуары и с товарища Леонтьева, давшему ему Голландию, клятву взял. И тот держит слово. А слово кроет джокером масти всех других. Была и такая игра. Повествование обеих биографий (никакой точности, к черту нон-фикшен, особенно у Фаликова) слоится авторскими самобичеваниями, подбивками стихов, статей, интервью, воспоминаний, дневников. Компиляция, подлинно - мемуары. Это трудное чтение - и все-таки, несмотря на все очевидные недостатки избранного метода, здесь, кажется, есть некий продуктивный способ сказать о Борисе Рыжем главное.
Все дело в настройках, но не в оптике, видимо. Нужно лишь сместить фокус с вины на любовь, с горечи утраты на факты, и Борис Рыжий вместит все возможные лики, а ведь так и было. Такая была игра.
Он - маска, сам выбирал, продумывал, мастерил. В жизни, литературе, разницы, конечно, не было. "Ты дочь моя, а не мать". Или вот, к примеру, тот же "Роттердамский дневник": как календарные листья слетают со слов уколы совпадений, встреч, набросков. Реальных и сломанных, смазанных. Так ему хотелось, вероятно. Высшего качества проза. "Без дураков", пользуясь его же любимым присловием. Почему? Потому что в прозе этой Рыжий ни разу не изменил себе: диагноз точен, распад неизбежен. Кажется, весь текст и мыслился как рождение. "Куда все подевалось? Что стало с нами? Почему господин в зеркале думает о смерти чаще, чем о жизни. Бреется брезгливо и думает о смерти. Почему стало плевать на то, во что ты одет? Где стрелочки на брюках? Что за перья и нитки на пальто? И что это за турецкая дрянь у меня на ногах, я всегда носил минимум “Саламандру”? Мы предпочли вымыслу реальность, я во всяком случае, а реальность что, вот она такова. Она серьезна до глупости, она сидит с тобой в кафе в виде Оли Славниковой и говорит, что обязательно надо печататься в “Новом мире”, потому что это престижно, или вдруг, превратившись в редактора одного поэтического альманаха, назидательно объясняет: говорить о Довлатове как о серьезном писателе просто смешно! Реальность предлагает сыграть по-крупному. И как бы ты хорошо ни передергивал, эта дрянь передергивает лучше. Я проиграл несколько деревенек, поручик, но, черт возьми, я отыграюсь, в один прекрас