Финал
Предыдущие части:
/Дормидон и Древо благоденствия/
/Гран-Пушка/
/Дормидон и Енох/
/Енох и Тордайл/
/Колдун, начало/
Подходи, народ, доедай бутерброд! Шут сегодня здесь, где будет завтра и сам не знает.
А расскажу-ка я вам свою историю. Ну, вы знаете, и вы, сударь тоже, был я бродячим шутом, последним шутом Средьболотья. Другие-то кончились все по скудоумию ‒ кто мухоморов наестся, кто под лошадь попадёт, ‒ завистливы правители наши.
Я же ни в одном дворце подолгу не задерживался, странствовал. Главное знать где и про что шутить можно. У Еноха 58-го я шутил про Дормидона, у Дормидона шутил про Еноха, а у короля Тордайла про всех, кроме самого Тордайла.
В пути народ веселил: с бабами про мужиков шутил, с мужиками про баб. Был я сыт, обут и умом быстр. Так бы и жил себе, если б не гордыня.
Бойтесь своей гордыни, как от короля бесплатной гусыни. Возомнил я что всеми любим и подвоха ждать не откуда. Ан нет, прилетело и мне «счастье».
На балу у короля Еноха вельможа один угостил меня речами сладкими и поднес, милостью своей, под видом невинного сладкого компота, зелье. То самое зелье, от которого умный становится дураком, дурак занудой, молчун оратором, а шут кандидатом в покойники.
Язык мой развязался не в ту сторону ‒ Енох зеленел от злости, придворные притворно осуждали, лакеи сдерживали смех, а добрый вельможа что-то шептал королю. Нашутил я себе аккурат на плаху.
Бросили меня в темницу, а темницы у Еноха, скажу я вам, душегубки, каких поискать. Окон нет, по коридорам ветер свищет, спи на полу каменном, подстилка – три соломинки.
Приходил ко мне палач и говорил, мол, хороший ты парень, как же тебя угораздило, теперь умирать тебе придётся два раза, а то и больше – король приказал яду собрать от всех ядовитых тварей Трех Королевств и хорошенько смазать ими перед казнью топор.
Загрустил я, конечно. А ночью колдун явился, тот самый, руку мне на плечо возложил, сказал, не бойся, значит, ничего, не помрёшь пока ещё, послужишь ты совестью Средьболотья.
Но палач махнул топором и я помер. Правда, наполовину – плоти лишился, но смертные дух мой видят, глас слышат. Осерчал я тогда на всех, видя, как голова моя, что кочан капусты в ведро скатилась, браниться стал. Хотели меня ещё раз казнить, но удержать не смогли.
Вот с этого момента началось настоящее веселье.
Огляделся я. Король стал зеленее, чем в прошлый раз, дамы падали в обморок, прочие вельможи щурились в лорнеты, народ неистово крестился. Вот он, думаю, час звезды моей. И понесла меня нелёгкая по буйному прошлому Еноха 58-го. Но недолго, солдаты народ разогнали с площади.
Придумал я тогда себе другую забаву. Соберётся знать у короля на бал, а я тут как тут. И начинаю про короля шутить, да так, что кто-нибудь из придворных обязательно не сдержится, засмеётся. Король в гневе, несдержавшегося на плаху, мне веселье. Думали оркестром меня переиграть, куда там, голос мой теперь в самую душу льётся.
Так я сгубил десяток богачей, пока ремесленники королевские не придумали штуку такую, одеваешь её на уши и меня не слышно. Пробовал я и так, и эдак, но мастера у нас хороши, никак не пробиться.
Пошёл я тогда к Дормидону. А там раздолье: царь порошков чудесных накупил, чтоб топинамбуры росли быстрее и больше, крестьянам роздал и сидит на троне ‒ ждёт благоденствия очередного. Я же от деревни к деревне ходил, вещал народу, что порошок этот злыми колдунами создан для погибели всего живого, особенно деток.
Ждёт царь, а оно, благоденствие, не наступает. Узнал он в чём дело, но порошок чудесный не решился ещё раз везти в царство. Вместо этого отдал денег за две подводы штуковин для ушей от мастеров Еноха.
Сходил я и к Тордайлу, и там была потеха: науськивал гномов друг на друга. Смешно было смотреть на потасовки вспыльчивых коротышек. Только потом верить мне совсем перестали и, что говорить, даже крепче стало братство гномье.
Вот тогда я и решил отправиться к Солнцеликому. Думал весело будет в его государстве – там постоянно что-то происходит интересное и потешное. Обошёл сначала земли, хозяйства крестьянские, город, посмотрел на житьё-бытьё народное.
Потом во дворец пробрался, подслушал разговоры вельмож, картина о делах здешних сложилась. Я был доволен и потирал бестелесные длани.
В предвкушении забавы явился я на большой приём по случаю окончания сбора урожая хлебов. Тронный зал у них круглый и трон правителя установлен платформе, а сама платформа вращается. Сидит Солнцеликий на троне в жёлтых одеждах, лысина сверкает, пузо как бочка дубовая. Ни короны тебе, ни скипетра. Ручку деревянную только дёргает, отчего платформа с троном и вращается. Дёрнет вперёд – влево повернётся, назад – вправо.
Придворные вокруг платформы кольцом стоят, докладывают по очереди.
Я разыграл первую карту: прервал речь министра продовольственных запасов и рассказал, как он хлеб по амбарам своим прячет, а хлеборобам крохи выдаёт. Но ожидаемого мной эффекта это не произвело. Смеялся Солнцеликий, смеялись вельможи, никого не казнили и даже не обещали казнить.
Тогда я заявил о том, что министр денежных распоряжений казнокрад. Поведал, как он казённое злато в свои маленькие сундучки перекладывает. Но и тут только посмеялись и всё.
Ладно, думаю, веселитесь, как вам такое. И рассказал о судах, что невозможно ни жалобу подать, ни защищаться от наговоров, не заплатив подати судьям. То же самое – все смеются, аж животы надрывают, и Солнцеликий громче всех. Видно, не верят мне здесь.
После приёма поймал в коридорах вельможу с лицом попроще и стал стыдить его, мол единственную амбулаторию в городе разобрали по кирпичикам, куда ж теперь идти людям простым? А он, простота наивная, говорит, что там врачебницу построят, для того и разобрали.
Нет, думаю, во дворце правды никто слушать не желает.
Рядом с площадью здесь рынок городской, народу там обычно много. Вот туда я и ушёл со дворца. С народом надо говорить, народ – он всё понимает.
Но и народ мне тоже растормошить не удалось. Чего я только не пробовал: о готовящемся нападении Еноха и бездействии военного министра говорил; о заговорах вельмож против народа; о том, что правитель кровь народную пьёт и головами простых людей закусывает.
Люди смеются, конечно, что им не смеяться – я же шут. Посмеялись, поплевались, да и разошлись. Но только мне не весело. Нет мне веселья в этом. Уж ходил я и по базарам, и по кабакам, и по домам, да никак этих идолопоклонников не расшевелить. Молятся на государя своего как на Бога. Околдованные что ли?!
Как-то на реку пошёл, к мосткам, где бабы бельё полощут. Иду, думаю себе, женское ухо, оно к сладким речам не глухо, может что и смогу ненароком. Да подошёл стражник ко мне, попросил предстать пред очи Солнцеликого. А что мне? Пойду, предстану!
Пришли в тронный зал, там шестеро вельмож стоят. На троне вращающемся – сам Солнцеликий. Говорит он мне: «Мил человек, вот ты всё забавляешься глупостями разными. А ведь сам видишь, что напрасно. Послушай лучше заседание нашего исторического клуба. Ты такого нигде, по всему Средьболотью не услышишь.»
Остался я, послушал. Клуб оказался не исторический, а анекдотический. Вельможи с серьёзными лицами рассказывали анекдоты о Енохе, Дормидоне и Тордайле. Иногда и о Солнцеликом, который, к слову, оказался прав, я такого ещё не слышал. Скажу вам по чести, я еле сдерживал смех, чтоб не нарушить эту великосветскую игру.
Когда высокородные ораторы разошлись, Солнцеликий спросил, как мне понравилось заседание. Ответил, что клуб забавный, но пора мне в дорогу: «Я странствующий шут и не люблю подолгу задерживаться на одном месте.»
Правитель подмигнул мне, и мы распрощались.
На что монарх намекал, мне непонятно и неинтересно, но с тех пор я – шут-призрак – брожу по Средьболотью и веселю народ этими историями. Во дворцы более не заглядываю, на улицах шутовская песня отзывается куда звонче. К Солнцеликому только захожу изредка за новыми историями.
Как-то колдун мне явился, тоже порассказывал всякого. Потом вздохнул и молвил: «Думал я, потомки учеников моих слушать тебя будут, выводы делать. Но нет же, только злятся. Может ты не годишься быть совестью Средьболотья, а может не пришло ещё время. Так знай, шут-призрак, суждено тебе бродить по этим землям, пока голос твой не полюбится правителям и пока не будешь ты принят ими как равный. Тогда только и обретёт покой дух твой».
С тем и ушёл.
А я вам скажу так, любви королей, да царей никогда не искал. Жизнь мне по нраву только вольная. Несут меня ноги, куда и сам не знаю.
И я ни с кем
никогда
не прощаюсь!
Подходи, народ, доедай бутерброд!