Преодолев многочасовой путь в пронизанном холодом кондиционера автобусе, мы наконец-то смогли размять ноги, вступив на землю, укутанную в золотистый и горячий, словно само Солнце, песок. Теперь пред нами расстилал по крутым скалам свои бесконечные ветви прекрасный Иерусалим. Город встречал путников шумом тысячи голосов на разных языках и диалектах. Тысячи оттенков цветов кожи мелькали перед нашим взором, равнодушно пропуская мимо всё восхищение, что зарождалось в моей душе при виде этого древнего и могучего города. Несколько ортодоксальных евреев сбились в стаю и что-то оживлённо обсуждали на столь чуждом для меня языке, а мимо проходила колонна солдат, звякая автоматами на плечах. Ослепляющие жёлто-белые постройки точно служили продолжением золотого песка Израиля и возвышались над головой, будто всеми силами стремились к своему отцу-солнцу, дарившему с неба тепло, которое переходило в изнуряющую жару. Оно полностью захватило всё бесконечно синее небо и не давало ни единого шанса даже малейшему облачку хоть как-то помешать величию его света.
- Пошли, наш трамвай подходит, - окликнул мой друг Глеб, запуская всю пятерню пальцев в свои густые кучерявые заросли волос на голове. За годы, проведённые в эмиграции, его уже давно не восхищали столь приевшиеся для местного жителя виды.
Затем короткий бросок на восточные окраины города до величественно возвышающихся Дамасских ворот над «Старым городом». После - пешком по бесконечным закуткам пропитанного восточными пряностями арабского базара, пробиваясь сквозь оживлённые крики прохожих и харизматичных торговцев, завлекающих к своим товарам туристов и местных зевак. Всё это чтобы наконец-то завернуть в непримечательную арку и своими глазами узреть Храм Гроба Господня.
Уставший за долгое путешествие Глеб вытирает футболкой покрытое потом, красное от жара лицо, закуривает ментоловую сигарету и отказывается идти в Храм из-за глубоких атеистических воззрений.
- Я тебя здесь подожду, - и плюхается прямо на жёлтую брусчатку под ногами. – Погуляй и дальше пойдём.
Дальше я отправился один. Зайдя в широкие ворота, я тут же ощутил сладковатый запах воска и различных ароматических масел, а также приятную прохладу, царствующую в этих древних стенах. И первое, что предстаёт моему взору - десяток верующих, склонивших колени у Голгофы и одними губами проговаривающие слова незнакомых мне молитв. Траурная тишина в Храме лишь изредка нарушается шарканьем о пол летних ботинок разинувших рот туристов со всего земного шара.
Переходя из одной пропитанной древностью комнаты в другую, я миновал десяток настенных фресок и христианских реликвий, затем вышел в ужасающий своей величиной зал с самим Гробом Господнем в центре, окружённым потными телами и нескончаемым гулом людей.
Я развернулся и пошёл по уже знакомым мне старинным комнатам, касаясь своей худой ладонью прохладных стен, пропитанных историей и легендами. Тут, бродя по этому нескончаемому лабиринту, я вдруг поймал себя на ощущении, никогда до этого не посещавшем мою душу. Нелепое для атеиста ощущение, что в этих древних стенах действительно что-то есть. Нечто, что и правда можно назвать Богом. Это чувство не коснуться рукой, не попробовать на вкус, невозможно увидеть или описать словами. Это чувство просто существует в этих стенах. Просто атакует глупого туриста, забредшего сюда из «вороньего» любопытства. В моей памяти всплыл непознаваемый Солярис Станислава Лема. Это тот самый Бог. Такой же странный, такой же страшный и чуждый для человеческого мышления. Он не даёт ответов, он не поддаётся научному объяснению, он просто есть и существует. Проведя в Храме не более двадцати минут своей жизни, я направлялся к выходу совершенно другим человеком. Отныне всё моё мировоззрение уже никогда не будет прежним.
Я вышел на утопающую в золоте Иерусалимскую улицу. Пустынное Солнце коварно резануло по глазам, привыкшим к мраку. Мой друг Глеб издалека помахал рукой с зажатой между пальцами белоснежной сигаретой.
- Ну как? Насмотрелся?
В ответ я лишь задумчиво кивнул головой.
- Вот и отлично, - удовлетворился он ответом. – Пойдём, что ли, шаурмы похаваем.