Ранее: Как осы меня наказали и наши наблюдения за рождением тандыра.
Между Тельманом и переездом к татарам в Гишткупрыке я потеряла два-три летних или просто теплых месяцев 1955 года, которые мы прожили у казахов на окраине Черняевки в конце улицы Восточной. Это были тоже необычные месяцы, которые оставили свой след.
Сам переезд не помню, хозяев и их детей тоже. Но хорошо помню, как отец хозяйку называл маржа (раньше казахи так называли жену, потом это слово вышло из их лексикона, и не все казахи его знают. Моя соседка казашка была удивлена, что я его еще помню) и говорил, что такая маржа нужна ему, а мать очень злилась. Может поэтому у матери с хозяйкой сложились неприязненные отношения и, после очередного скандала, мы были вынуждены съехать, а отец потом упрекал мать, что из-за её неуживчивости с людьми, нам приходится так часто менять место проживания.
Мы чаще играли на улице возле маленького арыка, который протекал перед домом. Набирали на его дне и по берегам глину и лепили из неё игрушечную мебель и посуду под свои же глиняные куклы, а пока сохли эти для последующей покраски, делали хлопушки. Лепили чашу, а потом переворачивая её и со всей силы били о землю. Сохранившийся там воздух от такого действия взрывал глину, и мы радовались, что хлопок удался. У кого-то не получался совсем.
Через дом или два была небольшая лесопосадка из тополя, карагача и некоторых плодовых деревьев с высоким разнотравьем. Там летало множество стрекоз и бабочек, которых мы ходили ловить руками, а больше следить за их полетами и их разнообразием. Каких там только не было!
Стрекозки, серые и такие тонюсенькие, как иголочки с глазами и крупные яркие бирюзовые, зеленые, коричневые и розовые стрекозы с огромными прозрачными крыльями, с большими глазами и жвалами. Бабочки маленькие синие и голубые, большие белые, зеленоватые, с крыльями узорами. Глядеть и не наглядеться.
В один день я так увлеклась этой летающей братией, что просто не добежала до дома, а там же, среди травы справить нужду не решилась. Теперь и до дома такой нельзя было идти. Да и братики засмеют. В одних трусиках гуляла. Ничего умного не придумала и решила, что в большом арыке помоюсь, а войти в него так просто нельзя. Арык в полтора метра, примерно, шириной, поток бурный, берег крутой.
Нашла палку в траве, дотянула до канала, поставила рядом с собой у края канала и уронила второй конец на противоположную сторону. Потрогала, что стоит крепко и по палке, зацепившись в неё как обезьяна, я немного продвинулась от края арыка и повисла на палке, погрузившись в воду по пояс в надежде, что так вода с меня всё смоет.
А вода подымает мое тело вверх по течению так, что больше поверху плаваю, вишу на палке, держусь изо всех сил. Я еще не считала данную процедуру завершенной, как ко мне подошел мужчина и стал спрашивать, что я тут делаю, не боюсь ли утонуть, где мама где папа. Стал меня тянуть за руку, чтобы вытащить из воды. А мне же стыдно, ужасно стыдно. Хоть и шесть лет, а знаю, что я девочка и сопротивляюсь не потому, что боюсь его, а потому, что увидит.
Что потом было, не знаю, не помню. Может был такой стыд, что моя детская память полностью выключила этот эпизод из моей памяти. Вот до этого момента всё помнится – стрекозы, бабочки, отчаянье, палка, арык, поток, мужчина, его вопросы, а потом как отрезало. Так не помню, чтобы и дома подтрунивали по этому поводу.
Зато помню, как начинался приступ малярии, я начинала его чувствовать всем телом, мне становилось холодно, очень холодно, я бежала домой, сметая всё на своем пути и расталкивая тех, кто попадался мне. Какая была – в пыли, с грязными ногами или чистая, кидалась в постель и натягивала на себя одеяло. Обычно в это время если кто был дома накрывали меня еще одним одеялом или двумя, накидывали несколько пальто и я, всё равно, тряслась под ними и теряла сознание.
Когда ослабленная я приходила в себя, на мне уже не было столько одеял, возле меня сидел наш фельдшер Фургасов в белой вышитой сорочке навыпуск, подпоясанный витым шнурком с кисточками на концах с кепкой на голове. Он держал меня за руку и спрашивал, как я себя чувствую. А мне было уже тепло, уютно, а сил никаких не было. Меня поили чаем и горьким лекарством, и я чувствовала такое умиротворение.
Меня оставляли одну, и я созерцала белые стены комнаты, белые ситцевые задергушки на окнах, присборенные к краям, букеты цветов на каждом подоконнике в литровых банках, стол у стенки, покрытый белой скатертью и на нём тоже банка с букетом цветов, заправленные постели и желтый земляной пол, густо смазанный навозной болтушкой, местами еще не высохший. И много, много света в доме. Я засыпаю, а проснувшись я здорова и полна сил до следующего приступа.
Там родители познакомились с русскими многодетными соседями – Логиновыми. Среди них были и наши ровесники. Нас было четверо, а у тёти Клавы их пятеро. Тётя Клава была необыкновенной женщиной. Прямолинейная и грубоватая она вышла за дядю Семёна, потерявшего на войне ногу и ходившего на протезе, после того, как у него умерла жена после рождения шестого ребенка. Дядя Семён работал в колхозе конюхом и был хорошим хозяином что дома, что в конюшне.
Пятеро детей дяди Семёна были рождены до войны, а младшенький после войны. К тому времени, как мы поселились рядом, старшие уже подросли и уехали учиться кто куда, а с ней остался младший и четверо тех, кого она родила сама к тому времени. Несколько месяцев не сильно сдружили нас, и мы уезжали от них без особого сожаления.
Любили мы ходить там к бабушке кореянке, которая плела камышовые циновки и соломенные шляпы и наблюдать за процессом их изготовления. У неё во дворе стояли рулоны этих циновок, некоторые сохли под навесом в расправленном виде, стопки шляп. А сама она сидела на камне, опустив ноги в воду, среди высоких цветов, высаженных большой клумбой, через которую протекал малый арык, этот же арык шел дальше вдоль дома, где мы снимали жилье.
А среди клумбы был устроен маленький бассейн для замачивания в нём камыша и заготовок из него. И там же она плела циновки. Руки так снуют, что диву даешься. Нам давала маленькие обрезки камыша и показывала начало, а мы продолжали уже фантазировать кто как может. А пройти к ней можно было только по арыку, низко пригнувшись под цветами. Кто не знал, что там, тот и пройти не мог к ней, а нас она сама привела к себе, может чтобы не скучно было.
Еще одно недоразумение у нас случилось. Среди двора стояла большая светлая кибитка под крышей на две своей трети в земле с земляными стенами. Третья её, верхняя часть, больше состояла из узких длинных окон. Оттого и комната в земле была светлой, сухой. По периметру под окнами и между ними шел широкий приступок, а на нём чего только не было: горшки из-под цветов, казаны, лопаты и кетмени без черенков, кумганы, серпы, колеса какие-то, цепи, и всякая мелочь.
Раньше в этой кибитке сами хозяева жили, летом прохладно, а как зимой не знаю. Мы в этой мелочи выбрали себе только одну трубочку с тремя отверстиями. Думали дудочка. Ходим по двору, стараемся звук с неё извлечь, а хозяйка увидела и смеётся. Говорит, что это свистулька для другого свистка.
Потом объяснила, что этот предмет одевается на писун новорожденному мальчику, опускается в горшок, который устанавливается в специальное отверстие в колыбельке, которое здесь называется бешик, ребенок туго пеленается, чтобы не двигался, и его не надо пеленать по несколько раз в день. Меняется только горшок, в который он справляет большую нужду, а малую по этому «свистку», который нам так понравился, тоже в тот же горшок. Мы плевались, но что уж поделаешь. Спрашивать надо было разрешения, сами виноваты.
Далее: Дамский велосипед и в первый раз в первый класс.
К сведению: Это одно из моих воспоминаний на моем канале "Азиатка" , начиная со статьи "История знакомства моих родителей". За ними следуют продолжения о моей жизни и жизни моей семьи. Не обещаю, что понравится, но писала о том, что было на самом деле.
Прошу выражать своё отношение к статьям положительно или отрицательно лайками и делиться с друзьями в соцсетях, буду Вам очень благодарна.