Михаил Мачула Ухабы судьбы

(роман в трех книгах)

Москва, 2022 год.

Отцу моему

П О С В Я Щ А Е Т С Я

ОТ АВТОРА

Память людская. Тайна за семью печатями. Мало, кто с этим не согласится. Вот и я с высоты своих, почти семидесяти шести лет, помню лишь какие-то фрагменты. Хотя поговаривают, что в памяти остается только самое веселое и хорошее.

Я попытался проверить, так ли это.

Но начинаешь перекладывать что-то на бумагу, писать и, вдруг замечаешь: из каких-то глубин подсознания начинают всплывать, сначала образы, потом детали, а потом и слова, которые говорил в той или иной ситуации. А напоследок в памяти всплывают ощущения, настроения, радость, испуг, отчаяние.

Когда такое происходит, то ты вспоминаешь все, от начала и до конца истории.

Ну, а уж если ты пытаешься вспоминать эпизод за эпизодом свою жизнь, то происходит поразительное: каждый день тянет за собой следующий, а тот в свою очередь следующий. Тебе остается только отбирать интересные, значимые моменты твоей жизни и отбрасывать шелуху.

И ты безмерно счастлив, когда всплывает самородок, о котором ты и не подозревал. Просто совсем забыл, а он вот – на ладони, бери и пользуйся. Это твое и никому больше не принадлежит.

Если хочешь, чтобы об этом узнали люди, если чувствуешь, что это достойно чужого внимания, даже если оно и не украшает тебя, как человека, то отдай, пусть люди знают, как бывает в жизни.

Это о том, как рождаются воспоминания, как работает механизм памяти.

А вот еще более поразительная вещь.

На этих страницах встречаются люди, которые вместе живут только в моей памяти. Многие из них даже и не подозревают о существовании друг друга.

Наша голова это своего рода, эталон, где-то мусоросборник, собирающий и объединяющий совсем незнакомых людей.

Дорогие друзья,

На этих страницах, я хотел бы познакомить Вас с моими воспоминаниями о той потерянной, более не существующей стране, где прошла моя юность, молодость и зрелые годы.

Многое из того, о чем Вы прочитаете, для одних станет откровением, другим напомнит годы их собственных детства и юности. И, хотя 60-70-е годы минувшего столетия, для людей моего возраста предстают на расстоянии вытянутой руки, то для молодого поколения это уже древняя, покрытая плесенью и мраком история.

Мне же хотелось бы, на моем примере, рассказать, как можно было выстроить успешно свою жизнь. Как постепенно, опираясь исключительно на свои силы, удачу и терпение, не имея высоких покровителей, не обладая особенными способностями и физическими данными, простой паренек из среднеазиатской глубинки, смог занять, как мне кажется, достойное место в жизни и добиться определенных результатов. Просто для этого нужно постоянно шаг за шагом стремиться к поставленной цели, и не отступать ни при каких обстоятельствах.

Возможности есть всегда.

К Н И Г А I

С Т А Н О В Л Е Н И Е

ПРОЛОГ

Мысль родилась как-то внезапно, сама собой, взялась ниоткуда, обволокла, поразила своей трагичностью и осталась навсегда.

- Слушай, сынок, ты такой грустный. Случилось, что?

- Не, мама… Я тут подумал… Мам, а это правда, … люди умирают?

- Да, малыш, это так. Люди появляются, живут, а потом умирают.

- И я тоже?

- И ты, и я, и папа, - все умирают. Не думай об этом, так устроен мир, иди играй.

Несколько первых лет, без счета минут, дней, недель, маленький мальчик бегал, играл, веселился, иногда грустил, иногда плакал, пытался выражать приходящие на ум мысли и очень страдал от того, что это не всегда удавалось, а слова подбираются с трудом и их катастрофически не хватало.

Дни сменялись днями, один похожий на другой, вокруг царила атмосфера добра и любви, короче, шло беззаботное, счастливое и безоблачное детство. Казалось, что так будет продолжаться всегда.

Теперь же на исходе своих дней начинаешь понимать, что жизнь человека устроена таким образом, что возможно в самом начале он попадает в атмосферу всеобщего счастья, безмятежности, радости и благодушия. Жизнь настолько проста и безгрешна, что закрадывается крамольная мысль о земном рае, втиснутом в короткие детские годы, как напоминание и укор нам всем о том, навсегда утерянном за наши грехи, Рае Господнем.

И вдруг все кончилось, перевернулось. И без видимых на то причин. Просто однажды снизошло откровение, что такая дорогая, любимая и такая веселая жизнь обязательно должна закончиться и не просто закончится, а оборваться сразу, внезапно и неотвратимо. А все, что существует вокруг, тоже исчезнет навсегда. Не станет ничего, не будет ни света, ни тьмы.

Маленький мальчик спустился на грешную землю.

Осознание было таким страшным и всеобъемлюще ужасающим, что какое-то время заставляло просыпаться по ночам в холодном поту.

И хотя со временем, с возрастом, острота восприятия и притупилась, а сердце иногда ёкает, заходится от этой мысли, но все проходит уже также быстро, как и накатывает.

Такое осмысление приходит ко всем и означает только одно: щенячье детство закончилось. Раз и навсегда. Возврата нет, и не будет. Впереди начинается то, что мы называем жизнью. И мы пойдем по ней, падая и поднимаясь, спотыкаясь и радуясь своим маленьким успехам.

Но начало этой, уже почти осмысленной жизни, было положено осознанием понятия времени и конечности бытия.

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Я родился в жарком, солнечном городе на юге страны, в августе месяце через год после окончания войны. Первое мое воспоминание в этой жизни: папа держит меня на руках, курит, а я пытаюсь поймать дым. Папа говорит, что мне тогда было, что-то около года, или чуть больше. Но он склоняется к тому, что это не мои воспоминания, а я помню, то, как об этом при мне кому-то рассказывали. Кто знает, я не могу настаивать.

До трех лет мы жили на одном месте.

Крестили меня в три года в православном соборе, и я до сих пор помню тот ужас, что испытал, когда меня с головой окунали в купель.

Ну, а потом - пошло-поехало, мои родители постоянно переезжали с места на место, из города в город.

Иногда мы снимали квартиру, что было признаком того, что надолго мы не задержимся, но, бывало, покупали дом или часть дома, надеясь осесть всерьез.

Мой отец был художником, не живописцем, а представителем той рисующей братии, которая своим ремеслом зарабатывала себе на жизнь. Бывало дела шли хорошо, правда, длилось это недолго, иногда не совсем хорошо, что случалось намного чаще. Хочу сказать, что жили мы бедновато.

Ещё совсем в щенячьем возрасте я узнал о существовании, а позже и познакомился с многочисленной папиной родней. Мой дед, папин отец Петр Данилович умер через несколько дней после моего рождения в нашем доме. А потом долгое время с нами жили две его дочери, папины сестры, Валя и Оля, и несколько его сыновей - папиных братьев, Федор, Георгий, Иван, Филипп, Василий и Петро.

Именно Петро подарил папе золотые швейцарские наручные часы, о которых я, если не забуду, еще расскажу.

И все они, вся эта компания моих дядей и теток, были Петровичи и Петровны, а мой папа – Григорьевич. И фамилии у нас с его братьями были разные, хотя и украинские. Я, маленьким мальчиком, и потом, когда подрос, спрашивал у мамы и у папы:

- Мам, а тетя Оля папина сестра?

- Да, она папина сестра, а тебе - тетя.

- Мам, а она родная сестра?

- Почему ты спрашиваешь? Конечно, она папина родная сестра.

- Тогда, мам, а почему она Петровна, а папа Григорьевич?-

Она немного замялась, а потом говорит:

- Понимаешь, сынок, жизнь иногда с людьми такое выделывает, что потом и сам черт не разберется.

Я ничего не понял, почему так получилось? Для меня это было настоящей загадкой. Разве так бывает? Оказывается, бывает. Но в то время вразумительного ответа я так и не получил.

Правду я узнал только через много-много лет, в то время, когда решалась моя судьба. И раскрыл мне свою тайну сам папа, специально для этого прилетев ко мне в Москву, где я тогда завершал учебу в институте и ждал распределения. Но об этом ещё пока рано говорить, до этого надо было суметь дожить.

ОТ ТРЕХ ДО ШЕСТИ

Помню, как мы купили вместе с папиным компаньоном – Наумовым, его называли «уполномоченным», и он занимался тем, что развозил по колхозам и продавал там работы художников (обычно, это были «лики вождей») - дом на двоих в одной из среднеазиатских столиц, - городе цветущих яблонь и окруженный снежными горами. Короче, кто жил в тех местах, тот поймет.

Мне тогда было почти четыре года. Дом был огромный, из черных шлакоблоков, недостроенный, что для меня, малыша, тоже говорило о том, что задержимся мы здесь надолго. Двор казался тоже огромным, до такой степени, что я однажды не успел добежать от дома до туалета, устроенного в глубине двора; такая вот приключилась незадача. Было страшно стыдно. Я этот конфуз тщательно скрывал, сам постирал трусики и долго не шел домой, ждал, когда они высохнут.

Сад был яблоневый, а в конце двора текла горная речка с кристально чистой и холодной водой, неглубокая, вся из валунов и перекатов. Посреди двора выкопали пруд и запустили туда утят с уткой.

В удобном месте папа вкопал стол и скамейки, прямо под здоровой, в смысле большой, раскидистой яблоней. В начале лета я вскарабкался на стол и откусил зеленый, кислый кусочек яблока, до которого смог дотянуться. К концу лета этот укус стал больше моего кулачка. Яблоко выросло больше моей головы. Это был апорт. Все на него показывали и улыбались.

Счастье было полным. Но, как я потом понял, ничего хорошее в этой жизни не длится долго.

Зимы в этом раю я уже не помню. Уезжали мы срочно, отца с нами, как всегда, не было - он ждал нас на новом месте, а мы с мамой, наскоро упаковав в коробки наши пожитки, поехали к нему, когда он устроился и прислал нам весточку. Наши полдома мы уступили нашему соседу.

Времена были страшноватые, конец сороковых - начало пятидесятых. По какой причине мы уезжали так спешно, никто мне не объяснил. Знаю только, что нашего, теперь уже бывшего, соседа я в жизни больше никогда не видел. Почему-то папе пришлось срочно уезжать куда подальше – в этот раз на Северный Кавказ. Угнездились мы сначала в Майкопе, но работы почти не было, переехали в Херсон, но и здесь у папы работы было очень мало и та периодически.

Затем были города Сталинабад и Фрунзе.

Кстати, позже, хотя Сталинабад и переименовали в Душанбе, но память о вожде народов оставили. Она прослеживалась вплоть до девяностых годов в номерных знаках автомобилей, которые выдавали с сериями «СТ» и «СБ».

Все эти годы вспоминаются, как в тумане, в памяти только весна 53, когда в Херсоне гудели все заводы и народ ходил мрачный – чернее тучи. Многие плакали, не скрываясь. Было очень холодно. Умер Сталин.

Где-то в одном из этих городишек произошел случай, о котором хотелось бы рассказать отдельно. У папы был партнер, друг по жизни, дядя Вася Горин. Мы везде ездили вместе. У него была жена – тетя Тася. Детей у них не было. Художником он был средней руки, но фотографом отменным.

Чтобы было понятно, то необходимо сказать, что при массовом производстве портретов, на полотно сначала наносится контур лица.

Для этого существует несколько способов: можно использовать эпидиаскоп, проецирующий портрет на стенку.

А можно,

тампон с сажей: рисунок наносится на бязь или на ватман через заранее проделанные иголочкой дырочки в листе бумаги - трафарете.

Был и папин «фирменный» способ, прототип пантографа: при помощи длинной резинки, один конец которой закреплен неподвижно, а на другом конце, закреплен карандаш. На саму же резинку, в определенном месте, в зависимости от нужного масштаба увеличения, крепится проволочка с отогнутым кончиком. Фотографию, с которой делается увеличение, кладется рядом с листом ватмана. Кончиком проволочки, художник водит по фотографии, а карандашом - по листу ватмана. Следит художник за перемещениями кончика проволочки.

Но дядя Вася выдумал, новый метод переноса изображения на бумагу.

Он предложил фото способ.

На бумагу наносился светочувствительный слой, в темноте портрет проецировался, с заранее приготовленного негатива, на лист ватмана и затем все проявлялось и закреплялось. На бумаге всплывало серое лицо нужного персонажа.

А это были лица: Маленкова, Молотова, Булганина, Кагановича, Шверника, Хрущева, Жукова, Василевского, Микояна, - всех и не упомнишь.

Затем, после сушки, полученные позитивы раскрашивались масляными красками, способом сухой кисти. Метод пошел на ура. Производительность возросла в несколько раз. У худсовета претензий не было – сходство поразительное. Беда пришла оттуда, откуда и ждать не могли.

Фиксаж, иными словами закрепитель, был куплен левый и некачественный. Можете себе представить, что произошло дальше.

Уже на складе кто-то заметил, что вместо портретов руководства страны, на бумаге какие-то цветные мазки. Весь фотослой испарился, пропал. А это расценивалось не просто как халтура, - это уже было похоже на диверсию. Но папу уважали, (фронтовик, прошел весь путь от начала и до конца, орденоносец) приняли объяснения, деньги, заработанные этим способом, пришлось вернуть, «портреты» уничтожили. Дело замяли.

Но уехать все же пришлось в очередной раз.

Мне, к тому времени, было уже шесть с большим гаком, и семья надумала возвращаться в город, где я родился. Решили, что хватит гоняться за длинными рублями, пора оседать на одном месте - время пришло парню в школу идти, да и перспективы у папы с работой вырисовывались вроде бы неплохие.

ДЕТИ. ВОЙНА. НКВД.

Поехали мы с мамой вдвоем в начале лета 53 года, раньше отца, он заканчивал свои дела во Фрунзе; и первым делом сняли угол, ящики не распаковывали, - ждали папу. Улочка была тихая, в новом городе, жили исключительно частники, русские и евреи. Мы поселились у евреев, с известнейшей теперь фамилией Березовские.

Тут то и произошел один из тех случаев, которые могут круто поменять твою жизнь и жизнь твоей семьи. Как я уже говорил, мне было почти семь лет - осенью в школу.

Играли мы на улице, как и все мальчишки того времени, в войну. Поделились на немцев и русских. Это была такая разновидность игры в прятки. Но в этот раз никто никак не мог победить, а побеждать надо, дело близилось к обеду. Были, как полагается и свои лидеры. Естественно: Гитлер и Сталин. Я был Гитлером, потому что в компании новенький. И вот, в один из эпизодов игры я залез на дерево и во весь голос заорал:

- Чтобы победить, надо Сталина взять в плен! Ловите его первым!

А за нашей игрой с лавочек, наблюдало изрядное количество мамаш и бабушек. После моих слов всех и детей, и взрослых с улицы как ветром сдуло. Попрятались по домам.

Ну а вечером, как в плохом кино, к нам «пришли» двое в штатском, долго говорили с мамой и со мной, перепуганными до посинения. Хозяин еще подбавил, просунув голову в комнату:

- Вы видите, как она ребенка воспитывает! Это ж надо удумать? Самого товарища Иосифа Виссарионовича Сталина, взять в плен. А знаете, у них приемник есть, Я слышал, она по ночам слушает ББС!

Короче, маму увезли, я остался один, и вернулась она только на следующий день, осунувшаяся и злая на меня. От Березовских мы съехали, а потом я подслушал, как мама рассказывала папе, когда он, наконец, приехал, что всю ночь ее учили, как надо воспитывать ребенка. Радиоприемник же, довоенный СВД-9, - как сразу увезли, так мы его и видели. Мы с мамой сильно перепугались, но решили, что в этот раз – обошлось, пронесло.

Как обошлось и у мамы в 1943 году.

В начале войны папе уже исполнилось 36 лет, а потому его призвали в первую очередь, в сентябре 1941. Первое время он находился на сборах в пригороде, в поселке Кибрай, а затем папу направили служить в зенитный полк. Он служил при штабе полка.

Стояли в Киеве. Когда наши войска отступили и сдали украинскую столицу, то папин полк перевели в Красноводск, охранять от потенциальных немецких налетов открытые нефтехранилища, вырытые поблизости от города. Но, к счастью, немцы о них не узнали, и стрелять папиному полку не пришлось.

В конце 1943 года, когда Киев опять стал наш, папину часть вернули к месту своей первичной дислокации. Закончил войну папа в звании сержанта, имел несколько медалей и орден, не имел ни одного ранения и не видел ни одного фрица, только в кинохрониках.

О своем пребывании на войне папа как-то сказал, что там проходят все болезни. Простуды и других ОРЗ просто не существует, а его язва желудка за все четыре года, несмотря на грубую солдатскую пищу, ни разу не дала о себе знать.

Осенью 41 года маму призвали на трудовой фронт и направили работать на парашютный завод. Со временем она выросла до выпускающего контроллера.

Завод производил парашюты для САБов, - осветительных авиабомб. Их сбрасывали с самолетов сотнями по ночам над объектами перед воздушным налетом бомбардировщиков, и они, постепенно спускаясь, как гирлянды елочных лампочек, висели в воздухе, освещая землю.

В 1943 году завод наладил выпуск новой конструкции парашютов. Комплектовали их осветительными приборами в Чебоксарах и направляли на фронт.

Но новые парашюты не открывались в воздухе, - падали камнем. Началось разбирательство, в воздухе запахло саботажем или диверсией. Маму, как начальника ОТК, в составе комиссии направили в командировку в Чебоксары. Ситуация была пиковая. Если виноват завод-изготовитель, то все репрессии обрушатся на него, в том числе и на маму.

Она мне рассказывала, что, приехав туда, отчаянно трусила, но успокоилась, когда местные заводчане показали, как укладывают новые парашюты, после того, как к ним прицепят осветители. Все дело было в том, что они собирали новые парашюты, как старые, нарушая инструкцию завода-изготовителя. Мама сама собрала несколько парашютов. Показала, в чем ошибка. Провели контрольный сброс, парашюты сработали на ура. Таким образом подозрения в злонамереном выпуске недоброкачественной продукции с завода-изготовителя парашютов были сняты.

Но стоило это кучу нервов, ранней седины и бессонных ночей.

ДВОР. ДЕРЕВО. СОСЕДИ.

Устраивались мы на этот раз надолго, а значит, купили дом. Вернее не дом, а часть дома, а если еще точнее, то треть. Короче, было три хозяина. Сам двор образовывался Г-образным домом и различными, принадлежащими каждому хозяину кладовками, и одним на всех туалетом. Выход со двора был тоже один, - узкая калитка с навесом, которую держали практически всегда на запоре.

Двор был размером метров десять на десять и весь заасфальтирован. Но в нашем дворе была настоящая жемчужина, - в самой середине росло дерево в три охвата толщиной – тутовник. По-русски - шелковица.

Первые отростки были на высоте не менее трех метров, ствол – весь в жесточайшей узловатой коре. Дерево было столь старое, что продольная трещина, длиной до полуметра и шириной до десяти сантиметров, в середине ствола, позволяла видеть насквозь. Выше, оно расходилось на две ветви (остальные были когда-то спилены таким образом, что образовывалась своеобразная площадка), тоже толстенные, что я не мог их охватить.

Первым делом я научился на него карабкаться. В самом низу, еще кто-то до меня вбил несколько гвоздей, так, что преодолеть первые три метра и добраться до площадки не составляло особого труда. Далее ветви расходились в разные стороны, и карабкаться на них было сущим адом. Но какова была радость преодоления, если добирался до высоты полутора десятков метров и, там обнаруживал, что с одной ветви можно перебраться на другую по более тонким веточкам с ногу толщиной.

Ближе к вершине ветки были уже потоньше и там здорово качало из стороны в сторону. Земли под собой не было видно, листва полностью закрывала обзор. Высотой дерево было метров тридцать. Иногда я забирался на самый верх и не отвечал, если мама меня звала:

- Вот, паршивец, ушел куда-то и ничего не сказал. Я и не заметила.

Увидеть меня снизу было невозможно.

Это дерево было не только нашим спасением от палящих летних лучей южного солнца, но и самой большой неприятностью во время созревания ягод. Плоды дерева походили на белые пупырчатые виноградины. Размером и формой они напоминали сорт дамские пальчики. Были очень вкусные и сладкие. При созревании они падали и разбивались об асфальт.

Но они нравились не только нам, но и, как оказалось, всем окрестным мухам. Приходилось бороться и способ был один. Тут надо сказать, что начала этой борьбы ждали все соседские мальчишки. -Мы открывали калитку и звали всех желающих на пир. Дерево облепляли пару десятков пацанов и съедали за день-два весь созревший урожай.

Но беда (для нас беда, а для кого-то - мать родна) была в том, что тутовник созревает в несколько приемов. И длится процесс несколько недель. И все это время наше дерево было обвешано не только сочными плодами, но и прибрежной ребятней.

Но, несмотря на все такого рода неприятности, мы ни разу не пустили во двор сборщиков листьев, приезжающих из областных колхозов, которые стучали в калитку, орали, потрясали постановлениями различных Исполкомов, о том, что мы не имеем права препятствовать им в сборе листвы для производства шелка.

Ярким примером того, что происходит после визитов этих сборщиков, было такое же старое, высокое, как и наше дерево, растущее в соседнем, коммунальном дворе, и которое никто не защищал. - походившее на настоящий скелет из переплетенных толстенных, голых, лишенных веток и листвы стволов. Оно отчаянно боролось за жизнь, каждый год выпускало новые двухметровые веточки, которые также неуклонно ежегодно жестоко срезались этими вандалами-сборщиками. Так, что когда они являлись, наш дворик замирал, даже наш песик, – Брут, - не подавал голоса.

Но нам самим было интересно посмотреть, как получается шелк. Мы закупили на базаре три десятка маленьких сантиметровых гусеничек желтоватого цвета, поместили их в коробку, нарвали листьев и стали наблюдать.

В течение трех недель без перерыва на отдых и сон гусеницы поглощали все новые и новые листья, начиная с края листа и старательно обходя прожилки. Потом, когда они подросли до семи-восьми сантиметров в длину, то они поедали и прожилки. Листья мы клали вместе с веточками, и на исходе третьей недели они устроились между веточками, прекратили кушать и стали вить коконы.

Это было похоже на какой-то ритуальный танец: стоя на задней части, они поднимали переднюю и мотали головой из стороны в сторону, казалось хаотично, но затем мы, по мере появления очертаний будущего кокона, уловили некую систему в их движении. Кокон приобретал яйцевидную форму и становился все плотнее и плотнее. На ощупь был очень твердым. Наконец, все затихало. Жизнь замирала на несколько дней и, о чудо, проделав отверстие в узком конце кокона, оттуда начинали появляться бабочки. Гусениц в коконе уже не было. Бабочки были небольшие, толстые, чуть больше шмеля, бледно-желтоватого цвета и не умели летать. Через некоторое время, найдя свою пару, они отложили огромное количество светлых, размером с маковое зернышко, яиц, а сами завершили свой жизненный цикл.

Уже позже я узнал, что эти яйца называются грены. Их следовало поместить в холодильник до следующего сезона, тогда из них выведутся гусеницы, и их почти трехмесячный цикл жизни, повторится вновь. А те коконы, что были у нас, уже не годились для получения шелковой нити, Такой, проеденный бабочкой кокон, невозможно было размотать, нить состояла бы из одних обрывков.

Наша улица называлась Госпитальная, наверное, потому, что когда-то она служила запасным подъездом к военному госпиталю. И в наше время на нее выходил забор госпиталя, и мы, вместе со взрослыми, иногда перелезали через этот забор, чтобы посмотреть кино, которое показывали для солдат и ходячих раненых в летнем кинотеатре. Жили на нашей улице в основном русские, частные дворы чередовались с государственными, - их называли ЖАКТовскими. Местных почти не было: всего три-четыре семьи.

Многие русские мужики держали голубей. На крышах сараев строили большие клетки-голубятни. Породы были многочисленны. Огромного размера, почти с курицу величиной, коричневые, назывались «полтавскими». Летать они могли едва-едва. «Драконы» - с большими вытянутыми с наростами клювами. «Белые кременьчужки" - наоборот, с маленькими беленькими клювиками. Были чубатые, носочубые, двухчубые, лохмоногие, бойные и дутыши, - всех и не перечесть.

Некоторых голубей отбраковывали из-за того, что они садились после полета не на свою голубятню, а на окрестные деревья. Их презрительно называли «деревушниками», старались от них избавиться, опасаясь, что они испортят всю стаю, и продавали их на птичьем базаре.

Вот таких мы и купили с папой, когда я его упросил тоже завести голубей. Сделали большую клетку, держали в ней четверку «белых», чтобы привыкли, но когда их выпустили полетать, они сели на наше дерево и отказались возвращаться домой, спускались только за кормом, и назад на дерево. Были ручные, но бракованные.

В конце концов, их переманил сосед-голубятник, поймал и продал таким же, как и мы, лохам. А нам подарил трех птенцов: одного дракона и двух чубатых сизого цвета. Они потом какое-то время жили у меня, но в итоге перелетели к своим более многочисленным собратьям. Я понял, что это дело хлопотное, недешевое и мой энтузиазм потихоньку сошел на нет

Жизнь потихоньку налаживалась. У папы была работа, мы с мамой ему помогали в меру сил.

Одно время нашей задачей было: через несколько трафаретов поочередно наносить разные краски, в результате чего получался изумительный восточный орнамент- рамка вокруг основного персонажа, – исторической восточной личности, - Улугбека, Тимура, Авиценны или Бабура, – завоевателя Индии.

Соседями на новом месте оказались две семьи: армяне, - дядя Ваня, глава семьи, сапожник-чувячник. Работал он дома и страшно боялся прихода фининспектора. А в крайне редкие дни, когда он закладывал за воротник, то бегал по двору со своим сапожным ножом и кричал, что все мы хотим его заложить какому-то страшному "горфо" и посадить в тюрьму.

На следующий день приходил к народу, искренне извинялся, клялся в своем уважении, не уставал повторять, какие мы все хорошие и добрые люди и что ему очень повезло с соседями.

С ним жили его дочь – Анжела, ее муж Лешка, водитель-дальнобой-щик, весельчак и добрейшей души парень. Им было лет по двадцать пять. А еще у них была трехлетний малец, которого звали Ашотик.

Другими соседями были евреи: дядя Зяма и тетя Сима с сыном Аликом, на два года младше меня. Тетя Сима со своей матерью сидела дома, а дядя Зяма заведовал галантерейным отделом в универмаге где-то в Старом городе. Эти были лет на пять постарше армян. Жили они богаче нас всех.

Мои родители были старше всех, кроме дяди Вани и матери тети Симы. Папе в то время было сорок восемь лет, а маме на семь лет меньше.

Двор жил дружно. Так уж получилось. Дети ладили между собой в силу различия интересов, Дядя Ваня, с его закидонами, как-то не воспринимался всерьез.

Среди мужчин пьющих не было. Мой отец в этом плане был белой вороной среди своей художнической братии, да плюс еще язва особенно не способствовала. Короче своего отца за всю нашу совместную жизнь ни разу не видел не только пьяным, но даже выпивающим рюмку водки. Лешка не пил – в силу своей профессии, ну а дядя Зяма – потому, что он Зяма.

Этим летом а Рихманы первыми во дворе купили телевизор КВН-49 с линзой. Иногда они выносили его во двор, все брали свои стулья и смотрели телек. Детям было не так интересно,- им, как правило, доставались боковые места, а линза тогда не позволяла видеть весь экран; но для нас это было не так и важно, мы или забирались на дерево, или заводили свои сезонные игры.

Иногда, если в кинотеатре давали новый фильм, опросив соседей, я сам или с соседскими ребятами бежали занимать очередь в кинотеатр «Ударник». Находился он недалеко от нашего дома внутри небольшого парка, по дороге в школу. Он назывался летним, потому, что работал сезонно и давал всего два сеанса в день, скорее в ночь. На первый сеанс идти не было смысла, - начинался он в 9 часов вечера, а темнело около десяти, так, что почти пол фильма можно было только догадываться по звуку о том, что происходит на экране. В зале стоял гвалт, зрители делились впечатлениями, спорили о том, кто что понял. Поэтому мы бегали за билетами на второй сеанс. Вы не поверите, но стоять в очереди за билетами в кино приходилось минут по сорок. Билеты были взрослые и детские. Стоили 20 и 10 копеек соответственно. Но детские продавались только на первый сеанс. Нравы были простые: мальчишек на мотороллерах (позже, когда они появились) пускали в зал прямо на них, инвалиды въезжали на своих колясках. Ребятишки, не имевшие возможности купить билет или из принципа, или по другим соображениям, залезали на окрестные деревья, а то и прямо на забор, на крышу будки киномеханика и смотрели оттуда.

Однажды с нами за билетами пошел и мой папа. Фильм был какой-то особенный, индийский, кажется, если память мне не изменяет, «Господин 420», а может быть «Бродяга» - народ давился. Комнатенка, где находилась окошечко, из которого выдавали вожделенные билеты, была переполнена, лезли без очереди. Тут вдруг папа заметил, что на руке нет часов, - сняли. Но заметил вовремя. Он встал в дверях и крикнул, что никто отсюда не выйдет, если ему не вернут часы, иначе придется вызывать милицию. Воцарилась тишина. Всем на какое-то время стало не до кино и билетов. Длилось это недолго. Чей-то голос, безразлично так:

- Здесь какие-то часы валяются. Может твои?

Конечно, это были они, - поцарапанные, с разбитым стеклом, со сломанным заводным колесиком. Папа их восстановил, нашел старой школы часового мастера и тот сделал, что мог. Запчасти были неродные, но часы шли и довольно точно. Эти часы прошли через всю мою жизнь и я вам о них еще расскажу.

В этом же парке находился еще один кинотеатр, - дневной. Он был тоже под открытым небом, но принцип показа был другим, нежели в Ударнике. Матовый стеклянный экран, размером 3х4 метра, располагался на задней стенке огромного вытянутого черного короба, длиной около семи-восьми метров. Спереди короб был открыт, и перед ним находился зрительный зал, а кинопроектор находился за экраном, получался своеобразный телевизор. Здесь в основном давали детские фильмы и мультики.

У меня дома до 2003 года был такой по тем меркам огромный напольный проекционный телевизор марки «Сони». Со временем он стал тускло показывать. Мы вызвали мастера, тот осмотрел нашу квартиру, ухмыльнулся, разобрал ящик и прочистил спиртом три передающие лампы. Собрал и картинка вновь засияла. Мы его тривиально закурили. А дымили тогда мы с женой не переставая в две трубы с отдыхом на сон.

Недалеко от нашего дома, на площади у базарных ворот находился большой книжный магазин. Мы часто с папой в него заходили и время от времени там вывешивали объявления о будущих подписках на собрание сочинений того или иного автора.

За день-два до назначенного срока можно было записаться в очередь. Затем, согласно записям, в ночь перед указанным днем выстраивалась уже очередь из живых людей. Каждый час, держатель списка, обычно один из первых номеров в очереди, проводил перекличку, и вычеркивал тех, кто отсутствовал. Приходилось всю ночь дежурить у магазина. Мы с мамой до 11-12 часов вечера, потом нас менял папа, а мы возвращались под утро.

Подписок было ограниченное количество, как правило, они доставались первым пятидесяти. Но мы жили рядом и нам везло. Иногда бывало, что в неделю проводилось две, а то и три подписки, но мы, как стойкие оловянные солдатики, старались не пропустить ни одной.

Так, до сих пор у меня дома хранятся книги тех лет: собрания сочинений Достоевского, Куприна, Пушкина, Герцена, Джека Лондона, Леси Украинки, Майн Рида, Мопассана. Всемирная История, Библиотека приключений и многие-многие другие.

В основном, они были изданы в середине пятидесятых – начале шестидесятых годов.

Летом мы запускали змейки, сделанные из тростниковых нарезанных планок и кальки. Клеили и настраивали их часами. Самое сложное было правильно сделать путы, чтобы змей не улетал вдаль, а стремился вверх. Приделывали длинный матерчатый хвост. Нитки использовали 10 номера. Многие мальчишки нам завидовали, из-за нашей возможности запускать змейки с дерева.

Мы пускали некоторых, особенно местных, - у них зимой можно было недорого выторговать ашички и кусочки овечьих шкур, для лянг. Их родители были мясниками.

Так вот, летом это были змейки, дворовой футбол и, как это ни странно – девчачьи классики.

Зимой мы переходили на лянгу – кусочек овчины, размером два на два сантиметра, с длинным ворсом и плоским кусочком свинца, прикрученного снизу. Игра заключалась в том, кто дольше продержит лянгу в воздухе, причем поочередно разными способами, сериями по десять (простые, виси, пары, люры, джангжи), сложность которых увеличивалась. Выигрывал тот, кто первым пройдет весь марафон.

Дальше, среди зимних видов игр, первенство держали ашички, это такая особая кость бараньей задней ноги, размером чуть меньше спичечной коробки, с различными изгибами и выпуклостями, каждая сторона которой имела свое название, до сих пор помню: чик, пук, алчи и тава. Каждая сторона имела свое старшинство, помню, что самой главной была, - алчи.

Ашички точили, доводя широкие стороны до состояния плоскости, сверлили в них полости, и заливали свинцом. Это были, так называемые "лабаны". Ими производился первый удар, с тем, чтобы с расстояния пяти метров выбить, как можно больше ашичек выстроенных в один ряд.

Но это все развлечения. Были еще и обязанности. Моими главными делами в доме было мытье полов и глажка белья, а еще на мне лежало снабжение кухни керосином.

Это было намного интереснее, потому, что надо было идти на базар. Мама давала мне пять рублей, пять литров керосина стоили чуть меньше четырех, так, что у меня оставался рубль с мелочью: а это значило, что я мог взять одну копченую вяленую воблу и выпить стакан газировки с крюшоном за 40 копеек в будке у тети Фиры на выходе из базара.

А это уже целое событие.

ШКОЛА. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

К школе мы готовились загодя. Купили мне синюю школьную форму: брюки и китель под горло, с блестящими желтыми пуговицами, а также фуражку с черным целлулоидным козырьком и пояс с желтой бляшкой.

В школе выдали нужные для первого класса учебники, первым делом букварь, в магазине купили прописи, тетради в клетку и в линейку и, главное, дневник.

Смутно помню разные торжественные мероприятия по случаю нового учебного года. Школа была одноэтажная, классы разбросаны по большому двору. Мне было сначала совсем неинтересно. Писать, считать и читать я уже умел, Первые четыре года пролетели, как один. Запомнился звонок на урок и с уроков: его подавала баба Маша, - колокольчик был ручной.

Первая учительница, – Марья Петровна. Ей я «благодарен» за то, что она с упорством достойным иного применения все четыре года переучивала меня писать правой рукой. Я по жизни полный левша. Молоток – в левой руке. Ложка, тоже в левой. Почерк у меня от этого отвратительный.

Первый год в классе были только мальчики, а со второго у нас, как, впрочем, и везде, ввели совместное обучение. В классе появились девчонки.

Пошли в школу, появились новые друзья. Одним из них был долговязый Марик, по фамилии Коган. Жил он рядом, в нескольких дворах от нас, так, что общаться было легко. К нам во двор шли с охотой – у нас было Дерево.

Сидели мы как-то возле него, я, Марик и Алик. Какие наши детские разговоры? Говорили о разных птичках, и тут Илюша говорит:

- все птицы смешные и так и норовят, что-нибудь, где-нибудь ухватить, спереть. Но среди них самые жадные, хитрые и прожорливые – это «жиды».

Мне показалось, что в этот момент моя мать спасла ему жизнь. Из открытой рихмановской двери, а двери мы все держали открытыми, только вешали от мух марлевую занавеску, с яростным рыком выскочила бабушка Алика и принялась лупить Марка. Моя мама тоже выбежала, еле-еле вырвала мальчишку из рук взбешенной фурии и несколько минут пыталась ей объяснить, что «жидами» мы, дети, зовем воробьев, и никто не пытался обидеть ее Алика, тем более, что если просто взглянуть на Марка, то его рыжие волосы, все лицо в канапушках и характерный нос сами говорили о его национальности. Та ничего не хотела слушать, но сработал главный аргумент:

- А вы знаете, что его фамилия Коган и его папа тот самый Коган, что работает в буфете в «Искре»?

Только тут она остановилась, ибо весь Ташкент знал Михала Когана, - инвалида, разведчика, потерявшего ногу на войне, завбуфетом в самом главном кинотеатре города. Это был невысокого роста всегда вежливый, говоривший тихим голосом, железный человек.

Чтобы как-то скрыть, поправить свою промашку, бабка сбегала в дом и накормила нас горячими беляшами, А Марика обняла и почему-то расплакалась.

Тогда-то я и узнал, что такое настоящие «жиды», насколько это обидно, и никогда в жизни не обзывал их этим именем. По крайней мере, старался не делать это им в лицо.

С Мариком мы попробовали осуществить первый совместный проект, и построили инкубатор. Попалась кому-то из нас в руки книжонка, о том, как в домашних условиях можно вывести цыплят.

Мы увлеклись, и на базе фанерного почтового ящика, керосиновой лампы и градусника соорудили нечто, подобное инкубатору. На базаре купили десяток яиц. Их обязательно проверяли: смотрели на солнце и искали темное колечко. Нам взрослые подсказали, что если будет это колечко, то яйцо хорошее, если нет, то оно для инкубатора не годится.

Постелили ваты на дно ящика, поставили градусник - нужна была температура 41 градус - положили яйца и стали ждать, следить за температурой. Пока следили было все нормально. Потом разошлись по домам, и пошли спать. Прошла ночь и мы, к своему ужасу, утром увидели, что температура подскочила до 50 градусов.

Сколько она так держалась, мы не знали. На совместном совете было решено эксперимент остановить, и, по предложению взрослых, пока мол не поздно, сделать большую яичницу.

Проект накрылся.

Другим моим новым знакомым стал тезка Марика, его двоюродный брат, у которого вся родня и его мать, тетя Фира, торговали газировкой в будке у базарных ворот.

Мне приходилось бывать у них дома, и я всегда удивлялся несметному количеству алюминиевых трехлитровых бидонов, стоящих по углам во всех комнатах. Потом узнал, что в одних бидонах находился свежесваренный «левый» сироп крюшона, что я пил по 4 копейки, а другие были переполнены медяками по 1, 2, 3, и 5 копеек.

В 1961 году они внезапно стали в разы богаче, хотя и раньше далеко не бедствовали, в результате хрущевской денежной реформы.

Тогда обмену подлежали только 5-ти копеечные монеты (в сберкассе за десять пятаков выдавали один новый, бумажные деньги тоже подлежали обмену в десятикратном размере, но обменивали не более тридцати тысяч старых рублей, все, что выше - пропадало.), а остальные медяки продолжали ходить по номиналу и, получается, подорожали в десять раз.

Все газбудчики в раз стали миллионерами. Та же картина наблюдалась и среди зеленщиков: пучки петрушки и укропа, как стоили 10 копеек, так и остались.

Подорожало всё, даже уличный телефон: раньше все спрашивали друг у друга пятнадцатикопеечную монету, чтобы позвонить, а теперь все носились в поисках «двушечки».

КОРОБЕЙНИКИ

По нашим улочкам в то время ежедневно ходило изрядное количество всяких коробейников. Они сообщали о своем приходе криками, которые мог разобрать только знающий и заинтересованный слушатель:

«Кисломляко!», - это была наша соседка-узбечка, которая держала корову, и разносила очень вкусное кислое молоко, сметану, творог и просто парное молоко.

«Арникукру!» - так оповещал о себе меняла жареных сладких кукурузных шаров на пустые бутылки.

«Старвещщщь» - это был отец моего нового школьного приятеля, одноклассника - Коли, проезжавший на своей тележке, влачимой осликом. Он собирал старые ненужные носильные вещи и обменивал их у пацанов на всякие сосульки, ириски, но были и более серьезные штуки: покрытые золотой фольгой, набитые опилками шарики на длиннющей резинке, а также оловянные револьверы, стреляющие бумажными пистонами. Это среди нас особенно ценилось. Но тряпья надо было очень много насобирать. У меня ни разу не вышло. Зато вышло чуть не стать инвалидом в их дворе. Мы с Колей сидели у них во дворе, поросшим бурьяном, лопухами и огромными листьями хрена, на старой ржавой панцирной кровати и играли в «дурака», я зачем-то решил перекинуться на другую сторону кровати, поставил ноги и почувствовал, нет, не боль, а какое-то жжение. Посмотрел вниз и увидел, что из моей правой ноги рядом с пяткой бьет фонтаном кровь. Струя шла напористая, почти параллельно земле, длиной в полметра. Хорошо, что взрослые были дома, перетянули какой-то тряпкой ногу, остановили кровь и Колин старший брат отвез меня в неотложку на Жуковского, там сделали операцию, - пережали разрезанную артерию, предварительно увеличив вдвое рану, иначе было трудно работать. Я пролежал несколько дней с привязанной сверху за спинку кровати ногой, гордый от полученных увечий и суеты вокруг.

Это был мой второй шрам. Первый я получил за год до этого события, еще в Майкопе. Им я гордился еще больше, он был точно такой же, с таким же наклоном и на том же месте, что и у папы.

Примерно в таком же возрасте, лет шести, папа сидел на телеге и вроде бы правил волами. Его отец, мой дед, шел сзади с плугом и пахал землю. Была весна. Папа рассказывал, что ему стало скучно, волы его не слушались, а брели сами по себе. Тогда он решил повесить на шесток вожжи, потянулся и упал под телегу. Дед в последний момент заметил и выдернул плуг из земли, но лемехом успело папе располосовать левую сторону верхней губы надвое. Опоздай он чуть-чуть, и могло быть намного хуже.

А со мной дело было так: мы жили, как обычно, на квартире, снимали комнату в частном секторе. У хозяйки была собачонка, небольшая дворняжка, но злющая, от того, что всегда сидела на цепи. Мама выкинула ей косточки, но неудачно: собачка не дотягивалась. Я присел на корточки и стал ей их по одной подкидывать. В один из моментов та, наверное, подумала, что следующую я потяну себе в рот, рванулась и укусила меня за верхнюю левую губу, развалив ее пополам. Все, кто был рядом, всполошились, закричали, потащили меня в больницу, там наложили несколько скобок, помню лишь, что врач сказал, что собачьи укусы заживают плохо и неровно; «Ходить, мол, парню с заячьей губой». С такой мыслью прожили мы несколько недель, когда оказалось, что все срослось хорошо, почти незаметно.

Вообще по городу сновало туда-сюда целое полчище инвалидов; кто на костылях, кто на дощечке с четырьмя подшипниками, - совсем без ног. По трамваям работали инвалиды-гармонисты,

Помню, зимой, под Новый год:

- А сейчас, - марш «Встреча Нового Года!»,

и заиграл «Прощание славянки», – конъюнктура, блин, каждый старался в меру сил заработать себе на жизнь. Потом, быстренько они как-то незаметно куда-то пропали.

У нас в классе тоже был свой безногий, с англоязычной, переиначенной на русский лад, фамилией Юнг, ногу свою он потерял, правда, не на войне, мы все родились на следующий год после, а неудачно запрыгнул на проезжающий мимо трамвай и упал под колеса. Человек был неунывающий, веселый, старался ни в чем не уступать нам, - двуногим, играл в мяч, в ашички и даже в лянгу. Пропал куда-то через пару лет. Говорили, что он из цирковой семьи, и они все куда-то подались из города на заработки.

К 3-4 классу жить мы стали значительно лучше, я имею в виду материально, в моральном плане у нас всегда было все хорошо, жили дружно, ссорились крайне редко.

Я со временем узнал, что до меня было еще трое детей, два брата и сестра, все довоенные, но никто не выжил. Дольше всех прожила сестричка, но в два года она упала с пожарной лестницы в яслях и умерла от менингита. Наверное, поэтому меня никогда не отправляли ни в ясли, ни в детский сад, - воспитывали дома. Буквы на кубиках я знал еще в три года, но папа испугался, что слишком рано, и их закрасил.

Совсем малышом, я много рисовал, мне нравилось , но, когда я нарисовал кактус красным карандашом, то папа карандаши спрятал и рисовать запретил. Не то, чтобы совсем запретил, но как-то мягко со мной поговорил, что, мол, у меня неплохо получается и, если я этим заболею, то это будет моим самым большим разочарованием в жизни. Он объяснил мне, что такое дальтонизм, что это не страшно, что с этим живет много людей, но, к сожалению, этот факт закрывает для меня мир искусства и еще много разных других интересных профессий, летчика или шофера, например.

Намного позже, когда мне было лет под тридцать, он признался, что, скорее всего, допустил ошибку, ведь есть такие области, как скульптура, графика, архитектура, где к цветоощущению не предъявляются такие императивы.

Но я в тот момент ещё не совсем втянулся, в жизни было много других интересных вещей. Спорт, например.

ЖИЗНЬ НАЛАЖИВАЕТСЯ

В доме появились такие штуки как телевизор «Рекорд», холодильник «Днепр», радиоприемник «Рига-10» и даже пианино. Последнее меня, впрочем, не очень порадовало. Так как играть, вернее, - учиться играть на фортепиано, - предстояло мне. Мама вбила себе в голову мысль, что я обязательно, как интеллигентный, культурный мальчик, должен непременно научиться играть на музыкальном инструменте, и не только «Собачий вальс».

Но жизнь распорядилась по-своему. Одновременно с еженедельным хождением к учительнице по музыке, я начал ходить в секцию бокса. Сначала на главный стадион, а потом, благодаря усилиям нашего преподавателя физкультуры, Эдуарда Семеновича, открывшего секцию бокса в нашей школе, стал ходить три раза в неделю по вечерам в свою школу.

К занятиям музыкой это, оказалось, имело прямое отношение. Через пару месяцев я изувечил себе пару суставов, что неудивительно было в тех условиях, в которых мы занимались: отсутствие добротных бинтов, умения их правильно наматывать на руки, большое количество занимающихся, - тренеру за всеми не уследить. С музыкой пришлось завязать. Верхом моего совершенства на этом поприще так и остались «Старая французская песня » и этюд «На память Элизе».

С боксом, как потом выяснилось, тоже не все пошло, как следовало. В общей сложности, я прозанимался около трех лет, провел 17 боев, все по юниорам. Ну а когда получил два полновесных нокдауна, то понял, что моя голова не предназначена для этого вида спорта, - я совсем не мог держать удар. Долго раздумывал, но в итоге все же бросил.

Попутно занимался акробатикой, считал, что это полезно для бокса, настольным теннисом – для реакции. Как и большинство мальчишек, ходил в секцию плавания. Только там, в бассейнах, в городе можно было купаться в более-менее чистой воде.

А купались мы везде, где только было можно: 1-го Мая открывали сезон на Комсомолке, позже, летом, прыгали с моста в глубокую, холоднющую речку у стадиона. Смельчаки прыгали здесь даже с крыши проходящего по мосту трамвая.

Трамваи тогда состояли из трех вагонов, были деревянными, с раздвижными дверями. Залезть на крышу третьего, последнего, вагона не представляло особого труда. Вот вовремя прыгнуть, - это, да, было высшим пилотажем.

Еще мы ездили компанией за город на пляжи горной речки с чистейшей водой, бегали в городской парк с небольшим озерцом.

Но по-настоящему купаться долго, и в относительно чистой воде, можно в то время было только записавшись в секцию плавания «Спартака» или «Динамо» на Комсомольском озере.

Впоследствии выяснилось, что ребята из нашего города плавают не хуже одесситов. В армии мы сдавали нормы ВСК и плыли 100 метров. В нашей роте были ребята из этих двух южных городов. Почти все наши выполнили норму минимум 3-го разряда, т.е. проплыли быстрее 1 минута 24 секунды, а половина одесситов просто не смогла доплыть до конца. Ведь у них по жизни не было дефицита в воде.

Теперь понимаю, что тренировались на Комсомолке мы рядом с великими спортсменами того времени; Наташей Устиновой, Светланой Бабановой, с обладателем юношеского рекорда мира на дистанции 1500 метров, нашим соседом и другом Лодиком Голденштейном.

Конечно, его звали Владимир, но я себе позволю маленькую вольность, ибо помню, как мы с ним «канали» в «Фестиваль», и не пропустили ни одного спектакля Свердловской оперетты, которая давала гастроли в нашей Филармонии. Для непосвященных, поясню, - «канать», - значит перелезать через забор без билета в летний кинотеатр.

Также без билетов, нас, стайку ребятишек, проводила на стадион на футбольный матч Рая Салимова, - великая баскетболистка, центровая сборной СССР. Выглядело это довольно комично: завидев ее, милиция на турникетах вытягивалась во фрунт, отдавала честь, а она небрежным кивком головы:

- А эти, все со мной».

Осечек не было.

В школу к нам на тренировки иногда приходил великий боксер-средневес Иосиф Будман, друживший с нашим тренером. Показывал свои «штучки», характерные для левши. Это был, я пишу, был относительно того времени, он и сейчас здравствует, правда в Нью-Йорке, действительно «большой» боксер. Дважды в финалах первенства СССР и Спартакиады народов СССР встречался с самим Лагутиным. И поговаривали, что победу нашему олимпийскому чемпиону в одном из случаев, дали из-за того, что его звали Борис Лагутин, иначе нашу страну на Олимпиаде представлял бы человек с не славянской фамилией. Мне возразят, что в сборной того времени были люди не только с русскими именами. Да, конечно, были великие Енгибарян и Шоцикас, Тамулис и другие. Но согласитесь, что это совсем другая история. В то время 5-ю графу чтили, как «Отче наш».

ДЕЛА ШКОЛЬНЫЕ

С первого по четвертый класс – одни похвальные грамоты. Я - круглый отличник. Все это родилось на домашних дрожжах, здорово мной мама и папа занимались, приучили не просто читать, а любить это дело. Когда я как-то пожаловался папе, что у меня определенные трудности с выражением своих мыслей, он мне посоветовал читать вслух. Это здорово помогло и, на этом багаже, я продержался первые четыре года. Но потом пошло сложнее, плюс друзья и увлечения, новые учителя, ведь не надо забывать, что первые четыре года нас вела одна учительница. Там я ходил в любимчиках.

А тут сразу всё новое и все новые и люди и предметы. У меня сразу не очень заладилось с математикой и физикой. Преподавала эти предметы угрюмая супружеская пара, у которой обо мне сложилось отрицательное мнение, полностью отличающееся от моей собственной самооценки. А она, как у нас всех стояла постулате: «Как я себя могу не любить, ведь я сам у себя один». Они меня не то, чтобы невзлюбили, но каким-то холодком постоянно веяло.

Зато все отлично складывалось с химией, мне было очень интересно на уроках, сразу понял все правила и принципы валентностей и атомных весов, т.е. проблем не было. Однажды ночью, даже проникли в химическую лабораторию, и утащили бертолетову соль и магний, - ставить собственные опыты. Об истории и географии вообще говорить что-либо стыдно, эти науки я до сих пор люблю.

Возможно, зависимость можно проследить, отталкиваясь от личностей преподавателей: и историк, и химичка, да и учительница географии были людьми увлеченными, по учебнику почти никогда ничего не задавали, просили почитать книжки из школьной библиотеки, где все преподносилось в популярной и живой форме. Но больше всех мне пришлась по душе наша учительница французского языка, Людмила Константиновна, зародившая во мне любовь к своему предмету на всю жизнь. Мало сказать, что мне язык легко давался, я им занимался с огромным удовольствием, участвовал в различных вечерах и постановках в школе. Даже привелось спеть по телеку на французском языке перевод песни в исполнении Марка Бернеса:

«…когда поет далекий друг…».

До сих пор помню:

“ Ce n’etait rien, rien qu’un passant,

Qui m’a souri sur mon chemin comme un ami. “

Экзамены за восьмилетку я все-таки сдал и, с грехом пополам, перешел в девятый. Тут грянула школьная реформа. Как оказалось, учиться мы будем не десять, как все нормальные люди, а одиннадцать лет.

После восьмого класса всерьез подумывал о переходе в вечернюю школу. Из преимуществ было то, что учиться там десять лет, на год меньше, чем в дневной.

Это значило, что можно будет сделать три попытки поступления в институт перед армией, а не две. Требования в «вечерке» были несравнимы с дневными. Аттестат можно было бы получить без особых хлопот. На этом, пожалуй, преимущества заканчивались. Однако я не решился на этот шаг, скорее всего из-за того, что качество образования в вечерней школе было прямо пропорциональным предъявляемым там требованиям. Пришлось бы устраиваться куда-то не работу, а мыслей на этот счет не было никаких.

Плюс к этому, ребята там учились много старше меня, с другими интересами и жизненным опытом. Не зря она называлась «Школа рабочей молодежи». Пьянки, драки и пропуски занятий были там обычным делом. Про институт можно будет вероятнее всего забыть. Короче, я сдрейфил и решил продлить еще на годок свое детство.

Да и папа, с которым я говорил на эту тему, меня всячески отговаривал. Я, же следуя юношескому принципу отрицания всего взрослого, всячески сопротивлялся, хотя и понимал, что он прав, и, в конце концов, сдался. Все осталось, как было.

С девятого класса добавилось производственное обучение. Лотерея. Нашей школе ребятам досталось плотницкое дело, а девочкам швейное производство. Значит летом – практика на мебельной фабрике. Один месяц.

Там нас всему и научили. Хотя, спорт меня спас от «травки», но покуривать научился именно там. Слово «перекур», там воспринимался буквально. Весь месяц склеивали детали табуреток. Вонь столярного клея преследует меня всю жизнь, как и омерзительный запах, испускаемый в качестве защиты, зеленым ромбовидным клопом, в просторечии - «вонючкой», посидевшего на съеденной мной ягодке тутовника. След вонючки напоминает мне запах кинзы, поэтому с тех пор я ее, кинзу, не переношу и в рот не беру.

Но встреча с клопиком мне теперь не грозит, по крайней мере, часто: летом 1962 года мы продали свой домик на Госпитальной. Я со слезами на глазах попрощался со своим Деревом, и мы переехали в новые полдома с почти отдельным двориком на улице Паровозной.

Но чтобы попасть в наш дворик, надо было сначала пройти через двор наших новых соседей. Так получилось потому, что мы купили свои полдома у одного из двух братьев, построивших этот дом. Он же, продавец, впоследствии и поспособствовал моему переходу в новую школу по соседству, так как работал в ней учителем труда

Школа была необычная, называлась политехническая. Здесь совсем не было мелкоты, только 9, 10 и 11 классы. По протекции нашего нового знакомого я попал в 10-В класс, где ребята уже целый год осваивали азы радиодела, - несколько другое направление, нежели склеивание табуреток, чем я занимался весь 9 класс.

Это для меня было невероятно трудно, никогда не входило в сферу моих интересов, но ребята в классе оказались простые, носы не задирали, приняли меня доброжелательно, помогали мне, если я обращался, а я особенно и не скромничал, и постепенно догонял. Да, еще необычным в этой школе было то, что 10-х классов было 12, т.е. был 10-М, «Ё» и «Й» были пропущены. Каждый класс имел свое производственное направление. Мы были, как бы среди элиты.

В итоге, новые знакомые и обучение радиоделу сыграли свою роль в моей будущей жизни, скорее в какой-то ее части.

Я еще тогда занимался боксом и привел некоторых из моих новых одноклассников в нашу секцию. Впоследствии один из них выполнил норму мастера спорта. Но в классе учились и уже настоящие спортсмены: один из них Валерка Андреев. Занимался штангой и легкой атлетикой, если ее можно так называть, когда речь идет о метании диска и молота. Был Сашка Макаров, - вот этот был настоящий легкоатлет, - бегал на средние дистанции. Оба входили в сборную Республики. Что стало с Сашкой, не знаю, а вот Валерка в армии попал в спорт роту МВД, переквалифицировался в самбиста и стал мастером спорта.

НА ГРАНИЦЕ 50 -60

. Был еще один парень, - такого нечасто встретишь среди ребят моего возраста. Он был, как бы по-корректнее выразиться, - афро-русским. Скромнейший, тихий паренек, высокий, стройный, с очень выразительным, красивым, как бы точеным из эбонита лицом. Он резко выделялся среди нашей русско-татарской компании. Я долго прикидывал, и пришел к выводу, что он «дитя Лендлиза», тем более, что его старшая сестра была полностью русской внешности.

В то время здесь жила такая разношерстная компания, что, пожалуй, похожего не встретишь ни в одном советском городе. Это было результатам эвакуации из занятых нацистами районов страны, насильственной выселки в 1944 году народов Северного Кавказа, результатом корейской войны. Не зря наш город называли «Хлебным». Он смог прокормить в голодные годы всех.

Но военные годы неумолимо отдалялись, жизнь же не стояла на месте. Постепенно исчезали с улиц старьевщики и инвалиды. В магазинах (я специально пишу в магазинах, так как на базарах почти все и раньше можно было купить) появлялись невиданные раньше продукты: молоко, масло, рыба, были даже обозначены мясные отделы, но продавали там всякие консервы. На улицах появились многочисленные чайханы, с блюдами местной кухни, просто жарили шашлыки, повсюду можно было перекусить самсой и мантами. Особенно живописным было приготовление лагмана: когда прямо у тебя на глазах мастер крутил тесто для лапши. Продавались по 4 копейки удивительно вкусные пирожки из требухи: народ их называл «Ухо горло, нос». К традиционным сигаретам «Прима», «Памир» и папиросам «Казбек» и «Беломор», прибавились болгарские «F», «Djebel». Потом уже сделанные специально для нас «Родопи». «Стюардесса». «Ту-134». Водка после денежной реформы стоила 2,52, 2,.87, 3,62, потом 4,12: менялись названия, качество оставалось прежним. Один из этих вариантов водки, где на этикетке была только надпись «Водка», из-за расположения букв на разном уровне, в народе звался «Коленвал».

Но нам, пацанам, водка была еще не интересна. Мы баловались колхозным вином, из будок: стакан стоил 30 копеек, плюс давали еще соленый огурец. Для нас в магазинах были доступны сухие вина: «Хосилот», «Ок мусалас», «Байан ширей», чисто азиатские номерные портвейны «53», «26» («54» - не предлагать, - мы его называли «чернила»). Много было марочных крепленых полусладких вин, но нас это тоже не интересовало.

Одежду покупали в магазинах, местного производства: «Большевичка» до нас не доходила, а также шили на заказ. Со мной произошел такой казус: я решил пошить себе штаны. Сам в магазине купил себе отрез габардина, как я думал песочного цвета. И заказал себе узкие снизу, прилегающие штаны у старика-татарина, который все мои размеры записал на бумажке арабской вязью. Через неделю все было готово: брюки сидели отменно. Пришел в них домой, весь из себя гордый, но мой пыл охладила мама вопросом:

- Слушай, а почему они салатового цвета?

Проклятый дальтонизм. Он мне еще попортит кровь. Но я не расстроился. Не страшно. Уже были «стиляги», носившие сверхузкие брюки и голубые, и красные (шутили, что для того, чтобы их напялить, ступни смазывали мылом); яркие, желательно с пальмами, рубашки-гавайки, носили их навыпуск; обувь на толстенной рифленой подошве. На голове напомаживались «коки».

Появлялись даже первые джинсы цвета хаки, но их почему-то называли «тухасы». Я думаю, что от слова «Техас», а не от немецкой пятой точки. Но это не утверждение, а предположение. Позже, на смену узким брюкам, пришли клеши, со складками по бокам, встречались оригиналы, и там ночью зажигались лампочки.

Одевали меня родители неплохо, в меру сил, что стоило только одно немецкое бежевое свободное пальто с поясом, - моя гордость, но мне было не угнаться за моим одноклассником Уткыром - Юрой в русской интерпретации, отец которого был директором пошивочного ателье в центре города. Уткыр одевался с иголочки.

Музыку «золотая молодежь» также предпочитала американскую. Мой товарищ Гера, в обмен на наши марки, посылаемые в ГДР, получал американские диски, которые потом переводил на магнитную ленту, бывало, что с этой целью одновременно трудились от четырех до пяти магнитофонов «Днепр-10». Зарабатывал он изрядно, мы все ему завидовали и старались быть полезными.

Там я впервые услышал и полюбил на всю жизнь Дюка Эллингтона, Дэйва Брубека, Элвиса Прэсли, сестер Бэри и Эндрис, Пола Анку и Шарля Азнавура. Всех и не упомнишь. А дошедших до нас чуть позже Битлз, я не понял и прохладен к ним до сих пор. Для меня высший пилотаж – группа Пинк Флойд. Но, как известно, на вкус и цвет...

В 1962 году в наш город забрела мировая знаменитость – лучший кларнет мира, «король свинга», - Бенни Гудмэн. Папа в то время делал какую-то работу для горкома партии, и ему предложили два билета на один из двух концертов. Мама отказалась в мою пользу, и мы с папой пошли. Я, наверное, был самым молодым среди присутствующих здесь представителей номенклатуры и теневой экономики. Все сидели с важным видом, скрестив руки на животах, и крутили большими пальцами. Поразило, - никаких эмоций. В конце каждой вещи, - жидкие хлопки. Концерт длился часа полтора, - впечатления потрясающие.

Я похвастался об этом своему знакомому из соседнего двора, Гене Горожанину. Я знал, что его брат, да и он сам, увлекался джазом, а по вечерам его брат Эдик, работал «ударником» в джаз банде ресторана гостиницы «Шарк». В ответ, по секрету, услышал историю, связанную с оркестром Бенни Гудмена.

Так получилось, что во время гастролей оркестр жил в «Шарке», естественно, и питались там же. Группа Эдика специально вышла на работу днем и играла во время обеда американцев. А после обеда несколько оркестрантов попросили инструменты у наших и в течение двух часов играли свои композиции, собрав изрядную толпу любителей джаза у открытых окон ресторана. Никто не пытался им помешать и толпу не разгоняли.

Завершив джем-сейшн, американцы подарили Эдику несколько пластинок и кассет с записями выступлений оркестра Бенни Гудмена. Понимая, что их невозможно будет сохранить, Эдик на такси бросился к знакомому «жучку» и они, на нескольких магнитофонах, быстро сделали копии. Он не ошибся, когда он вернулся домой, то его уже ждали недремлющие органы. Потребовали выдать им американские пластинки и кассеты. Что он с легкой душой и сделал. Вот такая история третьего концерта оркестра Бенни Гудмена.

З И М А . Г О Р Ы , Л Ы Ж И

Зимы тогда были мягкие, как правило, бесснежные и короткие. Настоящим праздником для детворы было, если выпавший снег не стаивал до вечера. Народ высыпал на улицы, и начиналась настоящая вакханалия. Катались на всем с горок на санках, на кусках фанеры. Ребятишки, набравшись храбрости, цеплялись за бампера, проходящих черепашьим шагом легковушек, другие, сделав крюк из куска проволоки, цеплялись за грузовики. Среди них нередко встречались и отчаянные девчонки. Редкий водитель останавливался и прогонял ребят.

Одно время я заболел горными лыжами. Два сезона подряд я ездил в урочище «12 ключей» по воскресеньям. Дело было непростое. Я купил себе лыжи, полу беговые, полу горные. По форме как горные, но без кантов. Приладил к ним пружинные крепления; в ботинках на пятках жестко закрепил стальные крюки и пропустил через них пружину крепления. Получилось, что пятка у меня была кое-как закреплена на лыже. Ботинки были простые – рабочие из толстой свиной кожи. Перед поездкой я их жирно смазывал тавотом и оставлял на ночь в подвале, чтобы не разносили запах тавота по всему дому. Лыжи тоже готовил в подвале: разогревал парафин и горячим утюгом натирал им лыжи в несколько слоев. Ставил будильник. Вставал в 4 часа утра, быстро завтракал и пешком добирался до сквера Революции, а это – километра четыре. Там, к шести часам утра собиралась компания поначалу совсем мне незнакомых людей. Со временем, естественно, мы все перезнакомились, но близко не сходились. Всех устраивала такая полу анонимность. Грузились на крытый брезентом грузовик – ГАЗ 51 и трогались в путь. До «12 Ключей» – зачаток нынешней горнолыжной базы, или до 82 километра, там был тоже хороший склон, мы добирались к восьми часам утра, - все-таки 80 километров. Было холодно и тряско. Катались до пяти часов и в обратную дорогу. Все спали, как убитые. Все мысленно проклинали этот чертовы горы, но через неделю, в шесть утра все опять были в сквере. Что это было? Любовь? Страсть? Мне кажется и то, и другое, но также и непреодолимое, на генетическом уровне, желание изначально северных людей, судьбой заброшенных в это пекло, продышаться морозным воздухом, хоть на день, но окунуться в атмосферу настоящей зимы.

Там же случилась и трагедия с одним из членов нашей почти команды. Звали его Сережей. Сережа, - и Сережа. Как дальше, - не интересно. Как обычно, мы выехали утром от сквера, но его с нами не оказалось. Не пришел. Увидел я его на склоне на 82 километре в компании молодежи, ребят и девушек. Их было человек тридцать. Приехали они на своем заводском автобусе. И он даже приглашал меня присоединиться к ним на обратном пути, - в автобусе тепло и не трясет, как в грузовике. Договорились поговорить об этом ближе к отъезду.

Рассказал, что работает токарем на 84 заводе, это название много скажет любому жителю нашего города. 84 - это огромнейший завод, выпускавший тяжелые транспортные Илы. Там на заводе они и сделали эти сани. Из дюраля, метров семь длиной.

Забрались они на самый верх горки, уселись на сани, - поместилось человек десять, и устремились вниз. Ближе к концу склона сани, не выдержав тяжести людей, и из-за узких полозьев, зарылись в снег и резко остановились. Все на моих глазах. Остановила сани огромная коряга, скрытая под снегом. Сережа сидел первым. Толстая ветвь пронзила его насквозь. Умер он мгновенно.

А когда построили турбазу «12 ключей», пустили регулярный транспорт, наша компания распалась. Можно было поехать туда, просто купив билет на автобус, заранее забронировав себе койку на турбазе, по желанию на любое количество дней. Не стало приключения, пропал дух преодоления. Что, впрочем, не помешало мне в одиночку съездить туда несколько раз на пять-шесть дней, наплевав на школу и уроки.

И С С Ы К - К У Л Ь

А было еще одно, если и не увлечение, то событие, даже два, которые запомнились на всю жизнь. Весной 62 года, мне было еще 15 лет, я прочитал в местном аналоге московской «Вечёрки» объявление о продаже путевок на турбазу на Иссык-Куле. Там предлагалось несколько схем отдыха, походы в горы, просто отдых на турбазе, а также поход на гребных лодках от турбазы в Ананьево в сторону города Пржевальск. Все удовольствие продлится три недели. Я заинтересовался, прежде всего, возможностью пожить без присмотра родителей целых три недели. Прозондировал вопрос с родителями, на категорический отказ, как ни странно не напоролся.

Я поехал в турбюро, узнал все условия, и на следующий день купил себе путевку на середину июля. Я угадал. Месяц с середины июля до середины августа - самое благоприятное для отдыха время: самая теплая вода и и отсутствие дождей. Все мероприятие, вместе с билетом до Фрунзе и обратно, стоило что-то около тридцати рублей. Родители, как я уже писал, не особенно возражали и деньги мне выдали. По всей видимости, я их уже несколько достал.

Тривиальнее всего, было бы написать, что это было незабываемо. Как ни странно, но это именно то самое, правильное в данном случае, слово. Нельзя забыть непередаваемую голубизну моря. Его там так называют. Никто никогда не называет Иссык-Куль озером, только морем. Турбаза находится на северном берегу, а на южном, - только снежные вершины пяти и семитысячников. Противоположного берега не видно. Вода чистейшая, открыв в воде глаза, отчетливо различаешь каждый камешек на глубине до пятидесяти метров. Вода теплая и чуть солоноватая.

На турбазе пробыли три дня, знакомясь и сбиваясь в команду. Это необходимо, потому, что даже такое прибрежное путешествие опасно. В лодках нас было по трое, плюс наши рюкзаки, набитые консервами, продуктами, палатками и личными вещами. Лодок было восемь и девятая – лодка инструктора. У него был мотор, - слабенькая «Чайка». Он был в лодке один. Когда на море царил штиль, и он замечал, что мы приморились, лодки цеплялись веревками друг к дружке, и он брал нас всех на буксир. Караван растягивался метров на сто, а мы отдыхали. Все остальное время мы гребли не покладая рук. В моей лодке, кроме меня, был журналист, лет сорока пяти и тридцати восьмилетняя, по моим представлениям, старуха. Они былиз мои земляки.

Помнится, стоял замечательный солнечный день, ничто не предвещало беды. Мы шли, как обычно, в сорока-пятидесяти метрах от берега. Никто не обратил внимания на облачко, появившееся между гор у Семеновского ущелья. Постепенно берег стал удаляться и мы попали в зону лукоморья.

Подул ветерок с берега, облачко стало разрастаться на глазах, и тут на нас обрушился шквал ветра. Дул он с берега. Еще минуту назад, спокойное, ласковое море, превратилось в яростную стихию, пытающуюся унести нас от берега в открытое море. Волны, - были двухметровые. Если бы я сказал, что не испугался, то покривил бы душой. Мы с журналистом сидели на веслах, стараясь держать нос поперек волны.

Я выбрал момент и скинул кеды и трико, оставаясь в одних плавках. В тот момент я подумал, что если мы перевернемся, то у меня не будет времени раздеваться. Выгребли мы часа через полтора. Ветер постепенно стих, волны качали лодку, как бы по привычке. Самое страшное было позади.

В этот день, причалив к берегу, инструктор распорядился сделать большой привал до завтрашнего утра. Видно было, - ему тоже досталось. Позже я узнал, что вся вина за происшедшее, полностью лежала на нем.

Опытный инструктор никогда не пропустил бы такой сигнал, как облачко в Семеновском ущелье, - предвестник ветра с берега и шторма. А также он должен был наизусть помнить береговую линию на маршруте, то есть знать, что впереди нас ждет глубокая излучина, и не идти по прямой, а следовать береговой линии или вовремя причалить к берегу. Ему не просто досталось, он страшно перепугался.

Но все это я узнал потом, а сейчас, почти без сил, мы кое-как поставили палатки, забились в них и уснули. Проспали до утра, никто даже не заикнулся об ужине. Мои попутчики признались мне, что когда я начал раздеваться, они очень перепугались, что я их брошу и поплыву к берегу вплавь. А вдвоем им уже никак бы не выгрести. Благодарили меня, мальчишку, за то, что я остался с ними. А у меня и в мыслях не было. Я бы ни за что не рискнул. Но об этом я скромно промолчал.

Дальше наше путешествие проходило без особых приключений. Все было штатно. Оставив лодки в в прибрежном поселке Тюп, мы на автобусе добрались до города Пржевальск, Видимо, чувствуя свою вину, наш инструктор познакомил нас с легендарным альпинистом, Владимиром Иосифовичем Рацеком. Для меня знакомство с таким человеком– факт биографии.

Потом мы провели два дня в урочище Джеты-Огуз, - ущелье, склоны которого поросли голубыми елями. А внизу бежала горная речка, с прозрачной, студеной водой. Вернулись на турбазу без происшествий, отдыхая почти весь обратный путь на буксире у инструктора.

На следующий год я повторил свой опыт, но уже в компании с моим другом Мишелем. Правда, маршрут на этот раз был в противоположную сторону, - к курорту Чолпон-Ате.

Дело было во второй половине августа. Мне как раз исполнялось 17 лет. Мы остановились на привал на берегу на пляже у макового поля. Следует сказать, что в то время район Иссык-Куля еще не был всесоюзным курортом. И на северном побережье местный совхоз выращивал мак для фармакологической промышленности. Опиумный мак.

С нами в компании был парень из Фрунзе, лет на десять постарше нас с Мишей. Он то и подбил нас забраться ночью на маковое поле и насобирать опия. Дождавшись, когда стемнело и проедет конный охранник, мы по-пластунски пробрались на поле. У каждого был ножичек и спичечный коробок. Маковые головки уже были готовы к сбору – то есть на них были горизонтальные надрезы, из которых вытекла и застыла темно-коричневая смола. Это и был опий-сырец. Мы пробыли там чуть более получаса, стараясь соскрести в пустой спичечный коробок как можно больше смолы.

Как я уже говорил, был день моего рождения. Мы поужинали, выпивать в то время мы еще не научились, да и в походе был «сухой закон». Сели играть в карты, дальше «дурака» и «буры» в этой науке мы пока не продвинулись, раздали карты. Сидели, соображали, что делать с нашим "урожаем".

Тогда-то, Володя, наш друг из Фрунзе, и предложил:

- Курить никто из нас не умеет, а давайте мы скатаем три шарика из этой смолы и просто проглотим.

Делать было нечего, было любопытно, не более того.

Так и сделали.

Проснувшись утром, мы заметили, что к картам так никто и не притронулся. Как раздали, так они и лежали возле каждого из нас, рубашками вверх. Сморило нас моментально. Последствий – ноль. Голова - чистая, никаких особых ощущений. Это был мой первый и, надеюсь, последний опыт общения с наркотой.

ГОРОД «ДО»

Почему «До»? Судьба города, его жизнь, впрочем, как и у любого человека имеет определенные вехи. Вот такой вехой для моего города стало землетрясение апреля 1966 года. Оно круто изменило не только экономический, финансовый уклад жизни горожан, но также категорически сломало заведенный ритм жизни и отношения между людьми.

В этой главе я лишь чуть-чуть коснулся той нашей жизни, которая было «До».

Субботними летними вечерами (если кто не помнит или не знает, то в то время, суббота была рабочим днем) мы с друзьями выходили в «город». Под городом мы понимали часть центра, от парка Горького до ЦУМа. Здесь находились кинотеатры «Искра» и «Молодая Гвардия», улица Карла Маркса, мы ее называли «Бродвей», и сквер Революции.

Наши маршруты зависели от желаний, но в основном от отсутствия-присутствия наличности и ее количества. Если с этим было все в порядке, то мы шли на крышу гостиницы, что напротив Театра оперы и балата, или в кафе «Ветерок» на «ЦУМе». Там подавали отменные бараньи шашлыки. Любители, могли отведать и перепелиные.

Ходили в «Уголок», - стекляшка, в сквере, пристроенная к зданию Университета, - все шли за цыплятами табака, новинка, появившаяся в городе сравнительно недавно.

В парк им. Тельмана (это выходило за рамки обычного маршрута, но того стоило) ездили попить бочкового пива с шашлыками.

Если с деньгами было туговато, то могли пойти на танцы в парк Горького или на худой конец в «Первомайчик», - небольшой парк, расположенный на моей бывшей улице – Госпитальной, но с другого ее конца. А могли просто пойти поглазеть на народ, слоняющийся небольшими группками взад-вперед, если повезет, подцепить девчонок, встретить местную знаменитость, выпить бутылочку сушняка.

Это был наш город, и мы его любили; все веселились, в воздухе пахло праздником. Гулянья продолжались до двух-трех часов ночи. На танцах случались драки, но без поножовщины и особо серьезных последствий.

Город состоял из двух частей: старый и новый. Граница пролегала по течению реки Анхор. Причем в разных своих концах внутри города она носила разные названия: выше по течению, до пересечения с проспектом Навои, она называлась Анхор, ниже ее почему-то звали Боз-су.

Западная часть города называлась – Старый город, а восточная – Новый город. Две части города не конфликтовали друг с другом, жили, по возможности, мирно и не лезли в дела друг друга. Зачем я об этом пишу? Дело в том, что в в старом городе проживало в основном местное, население, а новый был на 80, если не на 90%, населен русскоговорящим людьми.

Едешь, бывало, на 10 трамвае, скажем с «Тезекушки», из конца в конец маршрута и можно было, закрыв глаза, определить, где ты находишься: после пересечения моста через Анхор-Боз-су, ты сразу понимаешь, что оказался в старом городе. Определялось это по запаху. Запах мытых кислым молоком волос местных женщин не спутаешь ни с чем. Мягко говоря, малоприятный для русского человека запах. Амбре еще то!

Население трамвая менялось стремительно, после пары остановок. Бац, и вокруг никого из своих, одни «они». Также и в обратную сторону. Может, я немного и утрирую, но так было. В этом заключались притягательность, своенравность и исключительность нашего города – «ДО» землетрясения. Жить ему таким оставалось всего несколько лет.

МАМА, ПАПА И Я

К концу 50-х годов папа стал работать в бригаде художников-оформителей под руководством Коника Александра Мироновича. Вот это был человек-глыба. И не из-за своего роста и веса под 130 килограмм. Это был человек удивительно уверенный в своих силах и том, что он должен сделать. Авторитет его среди художественной братии был непреклонен и непререкаем. Это был признанный организатор, и попасть работать к нему в бригаду, было чрезвычайно престижно.

Критериев, насколько я сейчас понимаю, для того, чтобы Коник взял к себе, было несколько: профессионализм, порядочность и отсутствие пристрастия к зеленому змею. Я был близко знаком с этими людьми: в 61 году папа взял меня с собой в командировку в Москву, там бригада работала над обновлением экспозиции Узбекского павильона на ВСХВ (а может уже ВДНХ, - сейчас не помню). Всего было пять человек. Сам Александр Мироныч, его супруга Раиса Михайловна, Михал Михалыч Воронский, дядя Коля Гроссман и мой папа.

Это была ежегодная их летняя командировка. И вот в одну из них, папа неверное посчитал, что я уже достаточно подрос, взял меня на все лето с собой. Жили мы в гостинице «Золотой колос», - до работы было рукой подать. Утром они уходила работать, а я пользовался абсолютной свободой, ограниченной ежедневными пятью рублями, получаемые по утрам.

Первое время я знакомился с Выставкой, побывал везде, попробовал все – до сих пор во рту незабываемый вкус французских булочек с горячей сочной сосиской. Это было фирменное блюдо на Выставке. Нигде я таких сосисок больше не пробовал. Ну и, конечно, мороженое. Раньше я такого не пробовал. А через некоторое время я заскучал. Надоели павильоны, ГУМ, парк Горького, куда я ездил довольно часто, и Серебряный Бор с его, да простят меня москвичи, грязными и неухоженными пляжами.

Папа, по-видимому, почувствовал мое настроение и поставил мне условие: или я убираюсь домой в Ташкент, или начинаю заниматься делом: знакомлюсь с московскими музеями. В эти условия входило и получение мною ежедневных субсидий. Нет музеев и рассказов, что видел, - нет денег. Хватит бесцельно болтаться. Я до сих пор благодарен ему за его мудрость.

Я побывал буквально везде: от Оружейной Палаты и Соборов Кремля, до Третьяковки и Пушкинского музея, от Шереметьевского дворца, до музеев Истории и Октябрьской революции, был в Мавзолее и Планетарии, даже при участии Александра Мироновича, пробился в Алмазный Фонд. Съездил в «Коломенское» и побродил по Новодевичьему кладбищу и монастырю.

Знал, где на Садовом кольце находится домик-комод Чехова. Где на улице Метростроевской стоит совсем маленький, деревянный особнячок, - дом «Герасима и Муму».

Каждый мой день заканчивался подробным отчетом о том, как я провел день, где побывал, что видел и что запомнил. В конце концов, я заметил, что бригада слушает меня с нескрываемым интересом, они завидовали мне, так как сами не имели таких возможностей. Да и самих москвичей, как я потом узнал, житуха так закручивает, что им не до музеев. Когда все под боком, то живет такая подлая мыслишка: никуда, мол, не убежит, успеем. Так они и живут: дом – работа, метро – автобус – магазин. На остальное времени не хватает. Рутина правит бал!

А за пару лет до этой поездки в Москву мы втроем: папа, мама и я, поехали на Украину, навестить папиных братьев и сестер. Папа организовал так, что все живые съехались в Макеевку, где жил самый старший из братьев Федор. Они с папой были очень похожи внешне: оба высокие, стройные, узколицые. Остальные братья были помельче и как-то покруглее. Папа был самый младший в семье, а и ему тогда было уже за пятьдесят, так, что встретились довольно пожилые люди, для меня, тогдашнего, - старички. Я забыл сказать, что у папы была очень большая семья: две сестры и десять братьев, он одиннадцатый, - всего тринадцать детей. Многих уже не было. Я об этом потом подробно напишу.

После Макеевки мы поехали в Днепропетровск, где жил Филипп Петрович с сыном Анатолием. Филипп Петрович был слеп. Помню только, что у них был большой сад и Толя показывал нам растущие на яблоне - груши, а на вишне - сливы. Это было его увлечение, как теперь говорят, - хобби. Он был почти глухой, ходил с аппаратом.

Потом были у Ивана Петровича в Черкассах и в Царе-Константиновке, где тогда жила тетя Оля с сыном Мишей. Потом Миша уехал на целину, забрал мать и они устроились в Джамбуле, - всего в трехстах километрах от Ташкента. Мы часто бывали у них, а они приезжали к нам.

Венцом нашего путешествия стал трехдневный отдых на Черном море в Лазоревке, а потом несколько дней в Ялте, куда мы перебрались из Новороссийска на огромнейшем теплоходе «Россия». Как поговаривали, раньше этот немецкий теплоход назывался «Patria» и был нами реквизирован после войны.

Папа и еще пару человек из его бригады прослушали шестимесячные курсы повышения квалификации художников оформителей (дизайнерами их стали называть много позже) в Подмосковье, не берегу озера Сенеж. После этого перед ними открывались еще более широкие перспективы.

РОДНЯ

С маминой стороны у меня родни не наблюдалось. У нее до войны было два младших брата, но найти их после войны мама, как ни старалась, не смогла. Вообще-то была еще старшая сестра, но до войны она не перенесла кесарева сечения и умерла совсем молодой.

Моя мама была кубанская казачка, родилась в станице Гиагинская, где ее отец, купец второй гильдии, мой дед, держал магазинчик. В девятнадцатом году «белые» его запороли шомполами насмерть за помощь «красным».

Мамина мама, Мария Кочубей, ненадолго пережила своего мужа, - скончалась от чахотки.

Старшая мамина сестра воспитывать сироток - маму и двух ее младших братьев, не имела и детей отдали в приют. Там они все вместе и жили, пока маму не выпустили по возрасту. Она долго переписывалась с братиками, но потом случилась война, которая разлучила их навсегда.

О родственниках с папиной стороны я расскажу чуть позже.

А вот у меня, принимая во внимание количество папиных братьев и сестер, был воз и маленькая тележка различных двоюродных братьев и сестер. Со многими из них , кроме Миши –сына младшей папиной сестры Оли, с которым мы были довольно близки, и жили относительно близко друг от друга 300 км всего, мне пришлось встретиться только во взрослой жизни.

Об Анатолии я уже писал. Трагической судьбы человек. Оказался на оккупированной территории. Шестнадцатилетним мальчишкой, их семья попала под немецкую оккупацию, в 1943 году он был направлен немцами на работы в Германию за то, что, при разгрузке вагона, попытался украсть пару ботинок. Там сначала он батрачил на бюргерскую семью, но, молодо – зелено, решил удрать, был пойман и отправлен в концлагерь. Пробыл там до конца войны. Освобождали эту зону американские войска. За несколько дней до прихода американцев, эсесовцы решили уйти и предложили всем, кто пойдет с ними жизнь и свободу. Тех же, кто решил остаться, загнали в бараки, заперли и сами ушли. Почему-то не подожгли. Ждать освобождения, пришлось целую неделю. Еды не было никакой, кроме бочек с гнилой брюквой. Твсе, кто ее ел, не смогли дождатьсяосвобождения - умерли от дизентерии. Толя и еще несколько счастливчиков, выжили. Когда их везли на сборный пункт, то обнаружили в полутора километрах от лагеря в овраге тела тех, кто ушел с немцами.

Я в конце восьмидесятых годов работал в Советском Комитете ветеранов войны и, по роду своей работы, был отчасти связан с бывшими узниками фашистских лагерей. Толя по своим делам приезжал в Москву, и я подробно расспросил его о тех временах. Думал пристроить его к ветеранскому движению, дело не только полезное, но интересное и где-то денежное. Но моя затея не имела успеха. Международного Комитета такого лагеря (к сожалению сейчас не могу вспомнить его название) не существовало. Из-за отсутствия, как считалось, выживших узников, хотя я знаю одного такого человека, - моего двоюродного брата Анатолия Филипповича Мачулу.

Еще один мой двоюродный брат, Петро, младший сын папиной сестры Валентины, приезжал примерно в это же время, мама была еще жива, к нам в Москву со своим сыном. У паренька была беда, - почти полное отсутствие зрения и минус 17. Я пытался ему помочь, возил его на прием в Федоровскую лечебницу. Но там, по каким-то медицинским причинам, ему отказали. Мама, к этому времени, уже перенесла один инсульт и жила у нас в московской квартире.

Петро уезжал со своим сыном расстроенный неудачей с лечением и попрощался со мной быстро и сухо. Я принял это на свой счет, - не смог, мол, помочь им в их беде.

Но его поспешность, как я позже узнал, была вызвана другими причинами. Он торопился увезти домой мамины подарки: почти все золотые украшения, что были у нее собраны за всю жизнь. Гниловатый оказался у меня «братец», ни слова мне об этом не сказал. И сделал вид, что не заметил, что она уже не совсем адекватно себя ведет.

Так что, когда через несколько месяцев, как ни в чем не бывало, его жена Светлана засобиралась к нам в гости, и позвонила нам, уже будучи в Москве:

- Я жена Петра, Светлана. Хотелось бы встретиться. Можно, я приеду?

- Послушайте, Светлана, во-первых, мы не знакомы, а во-вторых, тот факт, что мы родня с вашим мужем, после его приезда, не делает нас семьей.

Я чувствовал себя гадко, но иначе не мог, короче, от дома ей было отказано. С детства не люблю, когда об меня вытирают ноги.

ПРОЩАЙ ШКОЛА

Учиться оставалось почти два года. Точные науки давались мне с трудом, особенно математика и физика. Я по своей натуре был чистый гуманитарий, но еще не догадывался об этом. Поэтому в школу я ходил без особого энтузиазма.

Но учебный процесс в узбекской школе состоял не только из ежедневных занятий и каникул. Как и в школе средней полосы там была еще одна четверть. И, если в России все ездили на картошку, то мы, - на хлопок. Почти два осенних месяца ученики старших классов вынуждены были проводить в полях, жить в бараках, гигиена была примитивной. Питались, правда, хорошо.

Разница с поездкой на картошку была одна - продукт приложения наших усилий. Представляете, для того чтобы лишь оправдать свое питание, нужно было за день собрать шестьдесят килограмм хлопка

. Вдумайтесь, шестьдесят килограмм ваты.

Дело для городского пацана не просто сверх трудоемкое. А непривычное и болезненное. К концу дня болят ноги, поясница и особенно руки.

Куст хлопка не вырастает выше 50-60 сантиметров, поэтому, собираешь хлопок, согнувшись в три погибели, а если попадаешь на поле, где прошла уборочная машина, то приходится выгребать с земли все, что осталось после нее – так называемый мвшинный подбор.

Собирают хлопок в фартук, - квадратный большой кусок толстой ткани с четырьмя тесемками по углам. Две из них обвязывают вокруг шей, а две другие, - вокруг пояса. Получается своеобразный мешок. Туда и кидают, по возможности, с двух сторон эти кусочки ваты.

Плод хлопчатника – это твердая коробочка, яйцевидной формы, заостренная кверху. Когда она созревает, то открывается со своей острой стороны, образуя четыре жестких острых лепестка. (вспомните открытие яиц в фильме «Чужой»). Внутри такой коробочки и находится хлопок.

Чтобы собирать много, необходимо, двигать руками быстро. Двумя-тремя пальцами забираться внутрь коробочки, хватать хлопок и тащить наружу и сбрасывать его в фартук.

Результат – исколотые пальцы.

В одной коробочке около одного грамма хлопка. То есть, чтобы не залезть в долг по питанию, необходимо за день обработать около шестидесяти тысяч коробочек.

Задача непосильная для городского паренька, который не привык таскать, что-либо тяжелее своего портфеля. Естественно, никто никаких долговых записей не вел, это просто был способ заставлять нас пахать, не разгибая спины. Когда фартук наполнялся, его несли на взвешивание, а затем сбрасывали в одну кучу, которая по-узбекски называлась - хирман. Если к вечеру хирман не увозили в центральное отделение совхоза, то для нас это был положительный знак, - завтра придем работать на это же поле.

Потому, что мы тоже были не лыком шиты.

Существовало множество способов, как обмануть контроллеров. Самый простой – прийти на поле пораньше и собирать хлопок, набравший росы. Принести собой на поле в канистре воду и подливать ее в фартук перед взвешиванием. Набросать в фартук земли или булыжников. Ночью слазить на хирман, набить несколько канаров (огромный мешок, куда помешалось до семидесяти килограмм утрамбованного хлопка) и спрятать их на поле, куда завтра поведут работать. Вот так и выживали.

Я тут намеренно не пишу об отношениях с женским полом, во-первых, потому, что это тема не этого рассказа. Ограничусь тем, что скажу: в наше время нравы были намного более строгими, чем сейчас. Открытые отношения внутри таких групп, как школа, класс не поощрялись и были своего рода табу. Знали, слышали, что кто-то с кем-то «ходит», но больше догадывались. В таких местах, как хлопок завязывались кратковременные романы, не приводящие, как правило, ни к чему. Если, что и происходило, то на стороне. И об этом тоже было не принято распространяться.

Приближалась весна 1964 года, приближались экзамены. Всех трясло, но не так страшен черт… Учителя сами изрядно волновались и всеми способами помогали нам пройти это испытание. Так и произошло. Все оказалось просто. И «шпоры» находились, и билеты попадались несложные. Все быстро закончилось. Впереди было получение «Аттестата» и выпускной бал.

КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ

Школа, школа, школа. Уроки, перемены, звонок. Приближался тот самый последний звонок, о котором сложено столько стихов и песен. Звонок в новую, взрослую жизнь. Еще один жизненный излом, после которого предстояло принимать собственные важные для тебя решения, звонок, после которого ты выбираешь себе дорогу - дорогу твоей жизни.

Это в идеале.

А можно и не выбирать, а пустить все на самотек. Это когда ты не готов. Когда у тебя нет готового решения, когда ты не знаешь или не уверен, кем ты хочешь стать.

Мой случай.

Нет особых увлечений, талантов, тогда ты делаешь то, что как бы модно или у всех на слуху. Вот и я, не знаю зачем, подал документы в Универ на геологический. Геологи, романтика, походы по неизведанным местам. Сдал экзамены, баллов недобрал, но зачислили в резервисты.

Походил пару недель на занятия, Все было неинтересно, чужое. Плюс к этому язык пришлось бы учить немецкий, выбирать не давали. И мне даже как-то стало обидно за мой французский, которым я был так увлечен в своей первой школе.

Поговаривали, что резервистов зачислят после первой сессии, но главное – это хлопок, как ты там себя покажешь. Вот уж куда я больше не собирался попадать. Все кончилось тем, что я забрал документы.

С моим студенчеством получилось как по поговорке, - первый блин – комом.

Надо было чем-то заниматься, где-то работать и я устроился в монтажное управление слесарем-сантехником. Сначала, учеником, потом присвоили разряд. Мы проводили газ. Природный газ - на промышленных объектах, складах и других помещениях. Крутили, крепили и сваривали трубы, красили их и опрессовывали, монтировали горелки.

Балонный или сжиженный газ мы ставили в квартирах и домах, это был «левачок». Потом дружно пропивали, что заработали. В бригаде было двое русских - я и сварной, остальные греки.

Все сносно говорили по-русски, если по работе, они же между собой по-гречески.

Водку пили на русском языке: часто, но по многу.

Я их темпа не держал и выбивался из компании. Да и все они были лет на пятнадцать, а кто-то и больше, старше меня. В столовках, о чем-то горячо спорили на своем языке, иногда дело доходило и до рукоприкладства.

Значит, говорили о политике.

Мне объясняли, что у них политические разногласия. Все они были политические беженцы. В то время в Греции правили «черные полковники» и мои греки все мечтали о том времени, когда сменится режим и они, коммунисты, смогут вернуться домой.

Мужики, в основном, были нормальные, без закидонов, ко мне относились нормально, но скорее всего, равнодушно.

Я был для них чужаком, да еще временным. Так и произошло. Выдержал я всего четыре месяца и уволился.

Всерьез боялся, что сопьюсь. И перспектив ноль. Хотя в то время, перспектив для себя я не видел ни в одной сфере деятельности. Как сейчас говорят – от слова совсем.

СТРАСТЬ

Но все-таки одно увлечение, вернее страсть, у меня была. Вот беда, она как-то не привязывалось ни к одной из жизненных дорог. Дело в том, что я болел мотоциклами. Иметь свое собственное средство передвижения, - не это ли мечта любого мальчишки. У меня были велики, «Орленок» - подростковый и «Спутник» полу гоночный, с переключателями передач, но с широкими шоссейными ободьями.

Мотоциклы же - это нечто иное. Тут не ты его, а он тебя несет по дороге.

Велосипеды покупались после долгих семейных посиделок и выбивались почти с боем, разными обещаниями и клятвами.

Как же воплотить мечту в жизнь? И мы с приятелем, у него была своя мечта, - магнитофон, нашли способ. В 9 классе три месяца ходили по ночам на товарную станцию разгружать вагоны с углем. Было тяжело, но мы выдержали.

В итоге искомые 50 рублей, кстати, первые деньги, заработанные мной, лежали в кармане.

Именно столько стоил мотоцикл М-125, в простонародье «Кашка», который я присмотрел у одного знакомого чувака. Эту штуку назвать мотоциклом мог человек только с очень богатой фантазией.

Мне привезли и свалили в гараже: раму с вилкой, два колеса, и два мешка с железками – все остальное хозяйство мотоцикла в разобранном состоянии. Человек божился, что там находится все, до последней шайбы и винтика. Чел не обманул.

Полгода, каждый день после школы я сначала читал книжки, разного рода инструкции по ремонту, затем перешел к сборке двигателя.

Особенно пришлось повозиться с коробкой передач, регулировкой карбюратора, с различными прокладками, которые в большинстве своем пришлось вырубать самому из паронита, с поиском необходимых герметиков.

Всему приходилось учиться на ходу: находить нужные съемники, инструменты, работать со штангенциркулем. Помог мне постичь все премудрости слесарного дела мой бывший учитель труда из моей первой школы.

Но оно того стоило: какое это было чудо, когда эта груда железяк, собранная в определенном порядке, сначала чихнула, выпустив клубы дыма, потом потихоньку, без особого желания - завелась.

И я еще пару недель, особенно не насилуя машину, доводил ее до ума. Покатался немного и решил, что надо двигаться дальше.

Подкрасил, где мог, надраил до блеска и, особенно не надеясь, поехал на авто базар. Купили в первый же день за 120 рублей. Я стоял и смотрел, как он уезжает с деньгами в руках; радости не было, - одно опустошение. Прикипел я к этой маленькой машинке всем сердцем. Что дальше делать не знал. Денег было маловато.

Пришлось опять вернуться к знакомому делу, - таскать по ночам всякие грузы на товарной станции. Но долго это в этот раз не продлилось: мне повезло.

Забирали в армию моего соседа, счастливого обладателя чешской «Явы-250». Он ее пытался продать, но, видимо, с ценой не разобрался, слишком много просил. Три раза возил он ее продавать на базар, но возвращался оттуда ни с чем, несолоно хлебавши, то есть вместе с мотоциклом.

Он просил триста рублей, но мы сошлись на двухстах пятидесяти. Но и их у меня не было. Было всего сто восемьдесят. Условились, что остальные я буду постепенно отдавать его родителям.

Это была уже серьезная машина, и ее пришлось оформлять в ГАИ. Но без «прав» номера не выдавали. Нужно было получать права. Вот с этим-то и была загвостка.

Заключалась она в том, что нужно получить медсправку. Я знал, что не пройду глазника из-за моего дальтонизма. Делать нечего и я уговорил моего приятеля из секции бокса с "нормальными" глазами пойти со мной и пройти офтальмолога с его чертовыми цветными таблицами вместо меня.

Боксеры народ отчаянный. Риск, конечно, был, нов основном рисковал я. Он бы в случае чего, смог бы просто убежать, - документы-то мои. А если бы я попался на подлоге, то прощай права, как тогда казалось, на всю жизнь. Медицинская комиссия тогда была при ГАИ и врачи сообщали все сведения о дальтониках, ставя, таким образом, крест на последующих попытках получить права.

У нас все получилось. Врач не заподозрил подвоха, да и в кабинете свет был притушен. Всех остальных врачей я прошел сам. И вот, вожделенная справка у меня на руках.

Теоретический и практический экзамены были сданы без осечек. Даром, что ли я заранее прикупил ответы по теории правил движения. Их продавали «жучки» прямо возле здания ГАИ. Мусора отворачивались. Ну, уж что-что, а закручивать вензеля на мотоцикле я умел с и закрытыми глазами.

Правила дорожного движения тех времен значительно отличались от ныне действующих. Например: приоритетом движения пользовались водители, находящиеся на «круге»;

разрешен был поворот направо при красном сигнале светофора; не был запрещен обгон справа; не существовало восьмиугольного знака «Стоп» - это первое, что приходит в голову (1).

Одним словом, мне было 17 лет, у меня были мотоциклетные «права», я получил номерной знак и мог на законных основаниях рассекать по дорогам и весям.

Не буду больше заострять внимание на этой теме, скажу коротко: это был мой не последний мотоцикл. Долго они у меня не задерживались. Были с коляской и без, одно и двухцилиндровые, с баком между колен и мотороллеры.

ОСЕННИЕ ХЛОПОТЫ

Шел 1965 год.

Мы становились старше, потихонечку перебирались из поколения зеленой поросли в статус юношества, взгляды и интересы менялись и, как следствие, жизнь становилась все интереснее, город обретал в наших глазах только ему присущие краски.

---------------------------------

(1)Поразительно то, что пару лет назад вернули эту норму. Теперь опять приоритет у тех, кто в «круге». Неисповедимы пути Господни.

(1) Поразительно то, что пару лет назад вернули эту норму. Теперь опять приоритет у тех, кто в круге. Неисповедимы пути Господни.

Мягкий климат, короткая зима, яркая весна, жаркое лето и долгая золотая осень.

Настоящее вавилонское скопление дружно живущих людей, различных национальностей, - все это только способствовало той атмосфере праздника, которая царила в уже забывшем военное лихолетье городе.

Девушки старались одеваться из «Березки», - сеть магазинов торговли за валюту, боны и сертификаты «Внешпосылторга» открывшиеся в Москве, Ленинграде и Киеве.

Отоваривали нашу молодежь и польские туристы, бойко предлагавшие импортные тряпки в гостиницах и на базарах города. Не зря потом поляков назовут мировыми спекулянтами.

Результатам была яркая, красочная палитра красиво и модно одетых людей, фланирующих в субботние вечера по центру. Вошли в моду мини юбки. От женского пола было просто глаз не оторвать.

Ребята дружно переоделись в нейлоновые рубашки и дакроновые блестящие костюмы. В дождливые дни весь город как бы обезличивался, - на всех были, в основном синего цвета, плащи болонья.

На пляжах девушки стали носить раздельные купальники – бикини. Секретов больше практически как бы не осталось.

Жилось весело и сытно: на каждом углу можно было очень вкусно, что-нибудь перекусить. Слова дефицит в городе не существовало. Все знали, куда нужно обратиться за нужной вещью. Если в магазинах и отсутствовали какие-то продукты, то домашние холодильники ломились от обилия еды.

Но, чтобы весело жить, нужно много и успешно работать.

А вот этого-то как раз у меня и не получалось.

Уволившись из слесарей-сантехников, я, по рекомендации папы, был принят в рабочие подсобного цеха при художественном комбинате.

Работа была иногда тяжелая, но, в основном, нудная. Натягивали покрытую левкасом (особая грунтовка) бязь на подрамники 60 на 90 сантиметров. Нужно было забивать не до конца гвоздики, потом их загибать, прижимая материю к дереву, постоянно подтягивая бязь, чтобы не было морщин.

За день нужно было подготовить сто подрамников. Когда нет сноровки, то по пальцам себе молотком - через раз. Сначала я выл от бессилия, потом приноровился.

Но были и интересные вещи, которые запомнил на всю жизнь. Помню, готовились к приезду в Республику премьер-министра Индии Бахадура Шастри.

Мне и моему напарнику Николаю поручили наклеивать его фотографию, разделенную на полутораметровые полосы на огромнейший фанерный щит, размером 18 на 24 метра.

Клеили простым клейстером. Тайна успеха заключалась в том, что фотографию необходимо было сначала обильно смочить и пропитать водой с лицевой стороны, затем перевернуть, смазать клеем, опять перевернуть и клеить на фанерную основу, постоянно разглаживая, чтобы не образовывались воздушные пузыри.

Попробуйте провернуть такую операцию с бумагой, длиной 18 метров и шириной полтора, и ее не порвать. У нас получилось.

Потому до сих пор помню.

Зарабатывал я немного, прямо скажем, мало, - всего восемьдесят рублей в месяц. Но жил я дома на всем готовом и мне, худо-бедно, хватало.

Поздней осенью, я распрощался со своим очередным мотоциклом и потерял так долго хранимую девственность. Это произошло настолько обыденно, грязновато, без любви и даже без простого увлечения, что сейчас, даже вспоминать как-то неприятно. Чувство, что тобой тривиально попользовались.

Поэтому здесь я лучше умолчу о том, как это все было. До этого я встречался с несколькими девушками, но дальше поцелуев и обнимашек дело не заходило.

Причина была, видимо, в отсутствии у меня напористости, скорее в присутствии робости, и бесперспективности, как потенциального жениха.

Простой рабочий, скоро в армию. Что от него ждать? Да и особыми вешними данными я не мог похвастаться: среднего росточка, чуть полноватый. После занятий боксом, постоянной сгонки веса, мне стало трудновато удерживать себя в форме.

После скорой на руку медкомиссии, в военкомате нам объявили место и время сбора.

23 ноября зазвучали фанфары.

Разбили нас на команды, построили и пешком через полгорода мы двинулись в сторону вокзала. Оказалось, что нашу команду отправляют в район Москвы, в полк связи.

Постарался мой одноклассник Славик, мать которого работала в райвоенкомате. Помогло и то, что школу я закончил с радиотехническим уклоном. Никто меня не провожал, а родителей я отговорил.

На вокзале погрузили нас в обычный поезд с плацкартными вагонами. Мне досталось место боковое на третьей полке. Она была уже остальных, но спасало то, что там проходила труба отопления. Я за нее пристегивался солдатским ремнем (вовремя разжился еще дома у соседа) и было всегда тепло.

Поезд, хоть и был обычный пассажирский, но плелся медленнее черепахи, даже товарняки нас обгоняли.

Вспоминается забавный случай. В Бузулуке мы стояли несколько минут, и один паренек из нашего вагона, побежал за спиртным. Его брат-близнец очень волновался, и не зря. Паренек не поспел к отходу состава. Думали, что он сел в другой вагон, но его не было. Офицерам, нас сопровождающим, это грозило приличными неприятностями. Мы помалкивали. Каково же было наше удивление и радость, когда мы увидели отставшего брата на перроне в Куйбышеве, куда мы добрались через девять часов. Он рассказал, что добирался на товарном вагоне, верхом на бревнах.

Запомнился этот случай, еще потому, что у братьев была фамилия Хрущевы. Оба невысокие, полненькие, белобрысые.

Неудивительно, что до Москвы мы добрались только на восьмые сутки.

Выезжали из среднеазиатской поздней золотой осени, а приехали в настоящую зиму. На перроне Казанского вокзала шел снег, поземка и было очень холодно.

Если бы не офицер с голубыми петлицами и крыльями на погонах, то нашу гоп-компанию, одетую в старье, в пиджачках с чужого плеча, все стриженные под ноль, запросто могли принять за этап зэков.

Потом нашу гоп-компанию посадили на пригородную «электричку» и мы отмотали назад в восточном направлении около тридцати километров, до платформы «47 км».

Там нас погрузили в покрытые брезентом грузовики и через восемь километров мы были на месте, которому предстояло стать нашим домом, как тогда казалось, на ближайшие три года.

Стояла холодная декабрьская ночь.

Вокруг был лес. От мороза потрескивали деревья.

СЛУЖБА

По прибытии на станцию нас со Славкой разбросало в разные стороны. Он остался в городе, там находился один из батальонов нашего полка, а я поехал дальше в село Игумново, где и стоял наш полк. Правда, не в самом селе, а рядом в лесу.

На следующее утро, с места в карьер, начались солдатские будни. Подъем за 45 секунд, зарядка на морозном воздухе.

Затем туалет, пришить свежий подворотничок, и на завтрак.

Потом – развод на работы или на занятия, чаще на работы.

Жили в казарме, кушали в огромной палатке, попутно строили себе столовую, а потом гаражи, а потом клуб, а потом штаб, а потом спорт площадки, а потом стадион, а потом, а потом…

. Восемьдесят процентов учебного времени, отведенного в первые шесть месяцев службы, мы строили, строили и строили.

Заодно успевали ходить в наряды и в караул. Признаюсь, удивили украинские ребята. Удивили своим страстным желанием выслужиться, быть всегда на виду, первыми отвечать на вопросы и бежать исполнять команды.

Если, а это бывало очень часто, твоим командиром являлся «хохол», то спокойной жизни не жди. Гоняли они нас, как сидоровых козлят.

Я позже понял, что «хохлу» без лычек домой возвращаться нельзя, особенно деревенским. Это традиция, если хотите, образ жизни.

В армию их провожают всей деревней. Старики говорят напутственные слова: «Не подведи, не опозорь честь отцов…» и все в таком духе. Вот они и рвали жилы, вернуться домой рядовым, без лычек, - равносильно позору.

В противном случае, - почет и уважение, невесты крутятся вокруг. Сам председатель «колгоспу» руку пожмет, и все в жизни будет складываться как надо.

Вот такие реалии.

Ко мне в гости на первом году службы приезжали папа с мамой и папина сестра, - тетя Валя. Мне дали два дня отпуска. Я был счастлив, соскучился. Как-то раз, мы сидели за столом, обедали, я возьми и пожалуйся:

- Все бы хорошо, да вот хохлы заедают.

За столом на мгновение возникла пауза, неловкость, но потом все продолжалось, как прежде. Позже мама пожаловалась, что, когда я ушел, тетя Валя, устроила ей форменный скандал:

- Кого, ты воспитала? Как он может наших обзывать хохлами?

- Ты воспитала настоящего москаля» - таков был ее вердикт.

Я же действительно не чувствовал себя украинцем. Русский мальчик воспитывался в Средней Азии. Я всегда был смуглый, и меня принимали за татарчонка.

Но это я в папу такой.

Если в городе он надевал тюбетейку, то к нему аборигены обращались на своем языке.

В апреле в нашем городе произошло землетрясение. Тех солдат, у которых пострадали дома, отпускали в краткосрочный 10-дневный отпуск. В нашем доме было все в порядке, даже новых трещин не появилось, и папа решил схитрить.

Нам проводили газ, и он разрушил старую печь-голландку. Вызвал комиссию из военкомата, но те не повелись и посоветовали восстановить печку своими силами, а сын пусть служит.

К середине лета мы сдали экзамен на классность и из учебного батальона были распределены в боевые подразделения. Меня выучили на радиста, - это морзянка, плюс печатание на машинке. Мне это дело сразу полюбилось, и я сдал сразу на второй класс.

А еще в «учебке» я вспомнил старое и открыл секцию бокса. Ко мне на тренировки ходили в основном «старички» из боевой роты и несколько салаг моего призыва.

Как это сейчас ни звучит странно, но в нашем полку даже намека на «дедовщину» не было. Был вопрос простого уважения старослужащих и некоторые границы, этического порядка, которые следовало неукоснительно соблюдать.

Но мои занятия боксом в моих отношениях со старичками разрушили и эти преграды. Когда нас распределяли по должностям в боевой роте, меня отвел в сторону старшина роты. Ему самому дембель был через пару недель, Он мне предложил отправиться служить в Москву, в штаб авиации Московского округа на Ленинградском проспекте, во взвод радистов, откомандированных туда из нашего полка.

Как бы в знак благодарности за ту «сладкую» науку, как ее называют американцы, которой я старался его обучить.

Такое предложение было верхом мечтаний. Прощай лопата, шагистика и тревоги с пятнадцати километровыми марш бросками в полной амуниции. Прощай ежедневные стояния на плацу, выслушивая, как командир полка распекает своих подчиненных, даже замполита, подполковника, Героя Советского Союза, - боевого летчика.

Прощай, как оказалось, постоянное недосыпание и неутихающее чувство голода.

В Москве действительно все было по-другому. Нас было двенадцать человек, разделенные на три смены: с восьми, с четырех и с двенадцати ночи до утра.

Все салаги, такие, как я ходили в ночь. О боевой работе распространяться не буду, но она особенно не тяготила. Время тянется медленнее, когда нечего делать, не наш случай.

Начальства особенно не чувствовалось - старшина-сверхсрочник, в свое время побывавший на Кубе в разгар Карибского кризиса и старлей, озабоченный больше, как выиграть у старшины в шахматы, чем нашей дисциплиной.

В шесть вечера они хватали манатки, назначали старшим первого попавшегося на глаза солдата , и были таковы. Среди нас, срочников, не было даже ни одного ефрейтора, - все рядовые.

Дисциплины не было до такой степени, что один из наших «старичков» набрался наглости и при помощи своего друга, штурмана ИЛ-18 «Аэрофлота», слетал на три дня домой в Красноярск. Мы, естественно, прикрывали. На вечерней поверке на его фамилию орали: «На смене».

В свободное от смен время мы ходили в ЦСКА на хоккей. В форме нас пускали без билетов.

Переодевшись в спортивное, по вечерам бегали по ночной Москве, добегали до стадиона «Динамо», и на обратном пути, в «Петровском парке» в маленькой забегаловке ели пельмени со сметаной и пили по кружечке бочкового пива.

Иногда, в гражданке, просто гуляли по Москве.

Несколько раз нас вызывали на учения, летом и зимой. Было интересно. Какое-то разнообразие в повседневной текучке. Особенно запомнилась двухмесячная подготовка к воздушному параду летом 1967 года. Меня определили в экипаж подвижной радиостанции Р-200 на базе грузовика ЗИЛ-157. Мощнейшая была машина. Экипаж состоял из офицера – капитана в нашем случае, сержанта срочника, радиста и водителя.

Нашей задачей было, получив определенный сигнал в какой-то промежуток времени жечь дымовые оранжевые шашки. В это время над нами пролетали истребители МИГ-21 и тяжелые транспортники.

Парад должен проходить в Домодедово и наша точка, расположенная под городом Серпухов, была первой на маршруте самолетов. Следующая, ближе к Домодедово, была в 5 километрах от нас. И так далее до аэропорта.

Для летчиков, идущих на большой скорости, наши дымы превращались в сплошную оранжевую полосу и выводили их прямо над правительственной трибуной.

Где-то, через неделю после начала нашей работы, а мы окопались прилично три палатки, автомобиль с антеннами, посыпанные песком дорожки, отделанные дерном, - к нам пожаловала делегация местных деревенских мужиков:

узнать, что, мол, роем? Почему оранжевый дым?

И все в таком роде. Капитана – нашего старшего не было на месте, сержант, воды в рот набрал. Тогда наш водитель, Колька из Оренбургской области, грех на мне – фамилию его подзабыл. Кажется - Рыбкин, но не точно., посмотрел на них и сквозь зубы, так:

- Понимаете, мужики. Тут такое дело. Вы сами думайте. Уран тут нашли.

Сказал, повернулся и пошел в сторону от компании.

Пошутил, так сказать. Шикарный, скажу вам, образец оренбургского юмора

Результатом этой шутки был «международный» конфликт.

Мужики поверили и один из них даже надумал продавать свой дом и уезжать с поганого места, куда подальше. Потом ходили слухи, что он успел взять и даже пропить задаток.

Приходили через пару дней, еще люди и им пришлось рассказать правду, зачем мы здесь и, что делаем.

Кольку поймали и изрядно поколотили. Этого мы стерпеть не могли. Прямо ночью, сорвав антенны, мы приехали к обиженному мужику. Капитан пошел разбираться. Мы ждали в машине. Минут через двадцать выбегает из дома местный мальчуган и жестом зовет нас в дом. Оружия нам не выдавали, так, что мы, намотав ремни на руки, пошли в дом. Но это оказалось излишним, - в горнице стоял пир горой, дым коромыслом. Конфликт был исчерпан. Так мы подружились с деревней.

Чуть позже, дней через пять, Колька, деревенский парень, заметил на дереве нечто. Этим нечто оказался пчелиный рой, вылетевший из улья. Для меня рой, и рой, а для Кольки, - возможность подзаработать. Он полез на дерево, обернул пчел своей гимнастеркой, не обращая внимания на укусы пчел, проверил на месте ли матка, слез на землю и побежал продавать в деревню свою добычу.

Были еще посещения пионерского лагеря, танцы-обжималки с пионервожатыми и воспитательницами.

Все было весело и было все.

Через два месяца командировка подошла к концу и мы разбрелись по своим берлогам.

Вот и пролетели почти два года службы, и я через несколько дней стану «старичком». Но дослужить спокойно мне не пришлось.

Вышел закон, по которому единственного сына при родителях, достигших пенсионного возрачта, запрещалось призывать в армию, а тех, кто уже служит, - демобилизовать досрочно. В полку быстренько просчитали ситуацию и вызвали меня дослуживать в полк, в подмосковный лес, где я начинал в «учебке»..

Дело было в том, что по давно заведенному порядку, всех «москвичей», тех кто служил в московском штабе, за пару месяцев до увольнения в запас вызывали в полк и назначали им так называемую «дембельскую» работу.

Солдаты сбивались в бригады, брали «аккорд» и, не разгибая спины, старались закончить работу как можно быстрее. Я же был в этот раз один в таком положении и мне не могли поручить строить дорогу. Но выдумали. Они знали, что я могу писать плакаты, объявления и всяческие воззвания, владел чертежными перьями, шрифтами и так далее. Короче поручили мне переоформить «Ленинскую комнату» в клубе.

Мама писала, что все необходимые документы она уже сдала в военкомат. Оставалось ждать, когда провернется неторопливое колесо бюрократической машины. Поэтому я особенно не торопился с окончанием работы в клубе. Потихоньку писал особо трудоемкие тексты:

« Присяга» и «Моральный кодекс строителя коммунизма», всего и не упомнишь, но работы было много.

На виду оставлял кое-что, создавал видимость. Замполит поторапливал, говорил, что не успею, но я понимал, что он придумал мне еще какую-то работу. И я гнул свое.

О том, что пришли мои документы, я узнал день в день. Мне по секрету сообщил штабной писарь, мой земляк.

Начальство, прямо, как по Пушкину в Борисе Годунове» - безмолствовало.

Замполит забежал в клуб на следующий вечер и ахнул от неожиданности. «Ленинская комната» была готова.

Я вытащил из загашника и развесил все свои работы. Он, было, заикнулся о том, что, мол, некому, кроме меня…, говорил что-то, о том, что «как же он тогда...»

Я его перебил, что никогда себе не позволял, назвал по имени отчеству и сказал, что я в курсе, что мои документы пришли еще вчера и мне уже пора домой. Он крякнул, прошелся по матушке и ушел.

Через три дня я уже был в Москве, покупал подарки маме с папой, да и мне перепало: в «комке» прихватил очень в то время модное, джерсовое пальто. У меня оставалось еще немного деньжат, и я переоформил с доплатой мой солдатский поездной проездной на билет на самолет.

На следующее утро, 8 марта 1968 года я смог, наконец, вздохнуть, воздух родного дома. Моя служба длилась два года, три месяца и пятнадцать дней, - потому что год, будь он проклят, был високосный.

Но в тот момент я еще не знал, что военная форма мне очень скоро опять пригодится.

Потом расскажу.

ЧУЖОЙ ГОРОД

Когда я улетал из Москвы, была ранняя весна, но скорее, поздняя зима. Вокруг поля были покрыты старым, серым лежалым снегом. Дни стояли хмурые, зябкие, не зря говорят: «Пришел марток, – наденешь пару порток». Так, что моя обновка – джерсовое пальто, отправилось ждать лучших времен в солдатский рюкзак, благо не мялось, а я в бушлате и солдатской форме поспешил в Домодедово.

Домой прилетел рано утром, меня никто не ждал и не встречал. Мама и папа, естественно, обрадовались. В то время со связью было туговато, телефона дома не наблюдалось, а со всякого рода телеграммами, я не стал заморачиваться, короче, я свалился, как снег на голову.

Первые дни пролетели, как во сне: встречи дома, с друзьями, но постепенно новизна пропадает, все занимаются своими делами, и ты остаешься один на один со своей главной мыслью: что же дальше делать?

Но это могло подождать, а пока самое время было насладиться свободой, молодостью, , бушующей вокруг весной. Когда я уезжал в армию, то оставил родителям немного деньжат, вырученные от продажи мотоцикла. На первое время хватит. Хватило даже на подержанную «Вятку». Я опять был на колесах, хотя я и не любил, когда между ног не было бака. Мотороллер, - это такой суррогат-заменитель. Но на первое время пойдет.

Из всей нашей компании доступен был только Гоша, он призывался на год раньше меня, околачивался в Ташкенте уже с осени и работал на полставки в каком-то НИИ. Гоша был мастером на все руки, разбирался в радиоделе и носил кликуху, -Физик, - созвучную с его фамилией. Мишель, с которым мы путешествовали по Иссык-Кулю, в армию не пошел, потому, что на самом деле по паспорту он был Мойша, и папа отмазал. За это время успел жениться, то есть был недосягаем. Еще один наш дружок, Веня Эдельман, - Деломан по-нашему, но так звал его только Гоша, - несмотря на все усилия его матери, в армию все же загремел в один год со мной, но попал на флот подводником, а там служили в то время на год больше, чем Советской Армии. Так, что ждали его приезда лишь следующей осенью. Был еще Йосик. Но он воспитывал своего второго ребенка. Ему было не до нас. В армии он тоже не был, хотя, подозреваю, что был бы рад там оказаться, но его отбраковали. Людей забирали в армию, начиная от определенного размера и «Йос» не вписался. Он был ростом 149 см, ходил в туфлях на высоченных каблуках и подкладывал внутрь еще свернутые куски газет. Подрастал, таким образом до своего максимума в 157 см. Но это было не важно- ибо Человечек был отменный, с большой буквы «Ч», без комплексов, веселый, неунывающий, всегда с кучей анекдотов во рту. Мне его не хватало.

Получалось так, что наша дружная компания развалилась и, на какое-то время, мы с Гошей-Физиком остались вдвоем. Но изменилось не только это. В конце концов все живы, рано или поздно опять собьемся в кучу.

Неузнаваемо изменился сам город, он бурно расстраивался. Повсюду кипела стройка. Возникли новые кварталы и целые районы.

Все давно забыли о ночных субботних фланированиях по центру города, изменился ритм жизни, отношения между людьми. Народ ходил хмурый, спешил по своим делам, не глядя друг на друга. Не стало того центра, по которому мы так любили побродить. Землетрясение его разрушило. От ГУМа осталась только внешняя стена. Пустыри, – на месте «Искры», «Молодой гвардии» и цирка. Самые большие разрушения произошли на Кашгарке - районе, где селились в основном евреи и эвакуированные во время войны беженцы - он был разрушен полностью.

Но главное, не в этом. Изменился дух города. По вечерам он буквально вымирал. Исчезла та атмосфера праздника, что царила в нем до землетрясения. И причиной этого не мог быть катаклизм. Через несколько месяцев я понял, в чем дело. Но для этого мне необходимо было попасть и поваляться в «Неотложке».

Люди, которые пережили землетрясение и жили здесь все это время, не так остро ощущали произошедшие перемены. Они происходили у них на глазах и были растянуты во времени. Для меня же все, что я видел, было сравнимо с шоком. Рушился прежний мир. Я вернулся в свой, но уже чужой город. Самой большой потерей для меня стало исчезновение моей «малой Родины»: совсем не стало улицы Госпитальной, и, со слезами на глазах, я увидел, что нет больше моего дерева – дерева моего детства.

Я вспомнил, как, еще мальчишкой, спросил у старика-узбека, жившего неподалеку, сколько лет этому дереву. Он, щупленький сидел на корточках у ворот своего двора, кутался в чапан и щурился на заходящее летнее солнце. Потом раскурил свою козью ножку, подумал и ответил:

- Не знаю, сынок. Помню, когда я маленький был. Мы на него за тутовником лазили. Вкусный был. А дерево? Он тогда тоже такой же большой был. Трудно наверх залезть.

Теперь же, на месте нашего, такого уютного дворика, проложили широкий проспект. Потеря была невосполнимой, меня лишили части моей сущности, как если бы не стало кого-то из близких и дорогих мне людей. Лишили того, что я так любил и, что приходило мне во снах. И я многое в жизни отдал бы за возможность в старости поговорить с мальчишкой о возрасте моего дерева, моего любимого шершавого и гордого тутовника, даровавшего нам прохладу в летний зной, сладость своих плодов, радость своего общения в минуты слабости и мальчишеских сомнений.

В городе стало плохо с пивом. Нет, конечно, пиво можно было купить, но это не значило, что его можно было пить. Ценилось пиво только 6-го пивзавода, как бочковое, так и бутылочное. В магазинах взять это пиво было проблематично, - его сразу разбирали. Правда иногда мать Гоши , работавшая продавщицей в Гастрономе на улице Карла Маркса, нас баловала, но редко. Мы наладились ходить в буфет на шестом этаже в гостинице Россия. Там буфетчиком работал мой одноклассник по второй школе. Интересно, но так получилось, что в моем классе учились два парня – бухарские евреи, и оба, после школы, устроились в торговлю: один вот в этот буфет, а второй торговал с бочки, то квас, то пиво, - что нальют. Я как-то его встретил, выпил кружечку кваса. Мы разговорились.:

- Слушай, Жора, ты же знаешь, я только из армии вернулся. Вот подыскиваю себе местечко. Сижу у папаши на шее. Надо где-то работать. Вот ты, например, сколько здесь зашибаешь?- Он помялся, потом ответил:

По-разному бывает. Скажем, с бочки кваса на недоливе, а я не разбавляю, у меня остается до двадцати рублей. Бочку продаю за три дня. А вот, с бочки пива, - тридцать пять, и уходит она, в хороший день, - за день.- Подумав, продолжил:

- За налив, - надо отсегнуть, что кваса, что пива. Водиле, - за привоз. Хозяину, есть у тебя товар, нет, товара, а пять рубликов в день вынь, да положь. Так, что, крутиться приходится. А так, считай, рубликов пятьсот в месяц набегает.

Я задумчиво покачал головой:

- Да, брат, непростое это дело. А так, для интереса, а сколько бочек в конторе у твоего хозяина? Он пошевелил губами, посчитал на пальцах, и говорит:

- Больше трехсот, будет.

Ответ меня шокировал: в конторе триста бочек. Что дает полторы тысячи ежедневного навару этому упырю-хозяину.

Грела немного мысль, что у него тоже есть наверху хозяин, а у того свой и т.д.

«Хлопковое дело» в будущем все мои мысли такого рода подтвердит и даже, в некоторых случаяз, выразит юридически в виде приговоров.

Денежный вопрос у меня стоял остро, и я даже подумывал, не податься ли и мне в «пивники», но отбросил эту мысль, как неприемлемую: не смогу, стыдно будет. Я хоть и Яковлевич, но в торговлю меня не заманить.

Я так долго и подробно рассказываю вам о пиве, что можно подумать; у чела больной вопрос. Уверяю вас, это не так. Просто такие мелкие подробности помогут мне более полно рассказать о том, как и чем, жило в мое время молодое поколение в этом жарком среднеазиатском городе. О пиве могу продолжить. Когда в казахском городе Чимкент чехи построили пивной завод, мы стали ездить за «Чимкентским» в приграничную деревню Черняевку. А в это время кто-то из нас отправлялся на мотоцикле за шестьдесят километров в противоположную сторону в село Чиназ, - на берегу Сыр-Дарьи. Там был рыбный базар, где можно было купить аппетитного жереха, леща или сома, вяленых, или холодного копчения. А если повезет то и усача. Из Муйнака на этот базар, правда, редко, привозили даже черную паюсную икру аральского осетра-шипа.

И В ШУТКУ И ВСЕРЬЕЗ

Однажды вечером в субботу… Хотя, нет, это точно было в субботу 20 апреля 1968 года, в канун Пасхи, мы с Гошей поднялись на шестой этаж гостиницы «Россия».

Алик, мой бывший одноклассник, дал нам знать, что у него есть бутылочное пиво шестого завода, причем, не какое-то там «Жигулевское, а «Московское». Это был лучший сорт пива, что можно было найти в Ташкенте.

Планов на вечер у нас особых не было, но был отличный копченый лещ, и мы решили посвятить этот вечер Бахусу.

Где-то ближе к одиннадцати часам, Алик засобирался домой, прикрыл свою лавочку и перед уходом попросил нас убрать пустые бутылки и стаканы под прилавок, короче, оставить после себя бар чистым.

Распрощались, а мы продолжали травить армейские байки. Все было здорово, вот только бегать в туалет приходилось на первый этаж.

Закончили мы за полночь, воздав должное наступившему празднику, и спустились на первый этаж, в гостинице стояла тишина, но, оказалось, что не только мы отмечаем наступление Светлого Христова Воскресения.

В холле мы разделились: я пошел последний раз отметиться в туалет, а Гоша вышел из гостиницы. Я отсутствовал всего несколько минут, но за это время произошли события, которые круто поменяли нашу размеренную жизнь.

Выйдя из здания, я увидел, что мой друг спустился с лестницы и стоит на площади перед гостиницей, а неподалеку от него, о чем-то громко спорят двое: мужик, - лет сорока, невысокого росточка, полноватый, и миловидная девушка.

Дальше все завертелось с невероятной быстротой.

Мужик бьет девушку по лицу.

Гоша подходит к ним, и тоже получает оплеуху.

Но не надо забывать, что, хотя Физик – человек спокойный и неагрессивный, но росточку в нем, как минимум метр восемьдесят пять.

Гоша загребает своими лапами мужика, просовывает его голову себе между колен и начинает размеренно бить того ладошкой по заднице, приговаривая:

«Нельзя бить женщин по лицу».

Я сбегаю вниз и стараюсь их растащить.

Из гостиницы выбегает еще одна милашка, и, при виде этого неприглядного действа, начинает неистово визжать.

Из пристроенного к гостинице здания выбегают мусора в количестве двух штук и хватают меня за руки.

Гоша куда-то исчез.

Все, кино закончилось. Время опять потекло в привычном темпе.

В опорный пункт милиции мы пришли вчетвером, не считая мусоров.

И тут, я с ужасом начинаю понимать, как круто я попал.

Напротив меня, скрестив длиннющие ноги, на табуретке восседала сама Эдита Станиславна Пьеха.

Составляли протокол, и я узнал, что девушка, получившая от мужика кулачком в лицо, работала костюмершей певицы.

Мужичок же, которого Физик так унизительно отшлепал по жопе, был Александр Броневицкий, – Пьехов муж, композитор и костюмершин, мягко говоря, ревнивый обожатель.

Последнее, было следствием наших с Гошей умозаключений, основанных на обрывках фраз, подслушанных им во время скандала парочки.

Но надо отдать им должное, они меня не обвиняли, просто повторяли, что я был вместе с тем, вторым, который убежал, а до этого унизил композитора по высокопоставленной жопе .

Комнатка опер пункта располагалась на первом этаже и дверь выходила на тротуар, впритык с трамвайной линией.

Возможно, меня могли бы отпустить, что маловероятно, но вдруг, минут через сорок, открывается дверь, просовывается гошкина голова и так удивленно говорит:

- А, вот ты где. Я тебя потерял.

Мусора быстренько усадили его рядом со мной, и, выяснив у Физика, кто он таков, быстренько закончили писать почти готовый протокол.

После этого потерпевшая сторона, поставив свои царственные подписи, горделиво удалилась восвояси.

А нас отвезли в КПЗ.

ЗДРАВСТВУЙ ФОРМА И ПРОЩАЙ НАВСЕГДА

Была глубокая ночь. Нас водворили в камеру. Заперли. После выпитого пива голова немного гудела, но не фатально.

Ближе к утру, часов в шесть, открылась дверь, просунулась голова мусора, оглядел нас и поманил меня пальцем. Я вышел. Он начал с места в карьер:

- С каждого по пятьдесят рублей и вы дома. Нужно до десяти часов – в десять придет начальник и ничего не получится. Придется вас оформлять.

Денег не было. Я спросил, нельзя ли сбегать домой за деньгами. Он просто, так:

- Беги, деньги принесешь за двоих. По- другому нельзя, но обязательно успей до десяти часов, а то плохо будет всем.

Я направился сначала к Гоше домой, разбудил его отца, Васю, иначе мы его не звали, да и не знал я его отчества.

Вкратце рассказал приключившуюся с нами историю. Он похмыкал, наверное, еще не отошел после вчерашнего застолья, и решительно сказал:

- Не дам ни гроша. Пусть сидит, говнюк.- Я все понял, иного я и не ждал, у Физика всегда были непростые отношения с отцом, и помчался домой - переодеваться.

Дома я быстренько рассказал родителям, что произошло и, что я пришел переодеться и взять все необходимое: мыло, пасту, зубную щетку и полотенце.

Пока мать собирала, я переоделся в солдатскую форму, взял бушлат и пошел в КПЗ, благо было не очень далеко.

Про деньги я родителям ничего не сказал, - было стыдно. Я ведь еще не работал, а тащить из дома просранные по дурости теперь уже сто рублей было бы не правильным.

В КПЗ я не опоздал, сказал, что денег родители не дали. Мусора не удивились.

В понедельник в десять часов за нами пришел «воронок» и отвез нас в районный суд. Не скрою, у меня теплилась маленькая надежда, что меня отпустят, ведь в протоколе написано, что я ничего не совершал.

Но какой я был наивный.

Суд был не то, что скорый, - мгновенный.

Нас ввели в зал, где за столом сидела пожилая женщина. Открылась боковая дверь, оттуда вышла девушка с пачкой бумаг. Подала первой несколько листов, назвала наши фамилии и сказала:

«Мелкое хулиганство».

Судья, не взглянув на содержимое бумаг, поставила свою подпись, подняла голову и скучно так, обыденно произнесла:

«Пятнадцать суток».

Нас вывели из зала суда и посадили в клетку. Это был мой первый и, хотя и говорят «не зарекайся от суммы и от тюрьмы», надеюсь, последний опыт в общении с советским, а теперь и с российским правосудием.

Да, не повезло нам. Если посчитать, то один из знаковых, широко и обильно отмечаемых праздников того времени, а их было три: Новый Год, 7-е ноября и 1-е мая, придется провести за решеткой.

Эту проблему нужно каким-то образом решать и непременно решить. Эта мысль засела в голове и не давала покоя буквально с первых минут нашего пребывания в месте отбывания наказания.

Это был обычный, закрытый с четырех сторон, узбекский двор без единого деревца, полностью заасфальтированный. Бараки были одноэтажные, глинобитные. Двери толстые, деревянные, запирающиеся на ночь на навесные замки. Окна зарешеченные.

Нас привезли в середине дня, весь контингент уже был отправлен на работы. Поначалу нас хотели до утра запереть в камеру, но начальник заведения, - пожилой узбек-подполковник, распорядился, чтобы мы навели порядок в его кабинете и других служебных помещениях.

Пока мы мыли полы и стекла окон, в мою уже посветлевшую голову пришла шальная мысль. Это могло стать решением нашей проблемы.

Закончив убирать очередной кабинет, я обратился к подполковнику, не хочет ли он обновить огромное количество различных плакатов и наглядной агитации, которые без всякой системы, были развешаны на стенах кабинетов.

Идея пришлась ему по душе, и я, в общих чертах, рассказал ему, как я вижу новое оформление Красного уголка, сказал, что мы сможем переписать все тексты Уставов и Кодексов и наглядной агитации, предназначенной для «сидельцев».

Не откладывая дело в долгий ящик, на машине начальника мы, с его замполитом, поехали и закупили все необходимое: листы ватмана, кисти, гуашевые краски, чертежные перья и тушь различных цветов. Карандаши и линейки нашлись в его хозяйстве.

Да, я забыл сказать, что мы получили его обещание отпустить нас досрочно, до первомайских праздников, если ему понравится то, что мы сделаем.

Времени было мало. Всего восемь дней. Рапидографов с набором чертежных шрифтовых линеек тогда в Союзе еще не знали, приходилось использовать чертежные перья и полагаться на твердость руки.

С Физиком набросали примитивные эскизы и распределили обязанности: он занимался подготовительной работой, рассчитывал количество строк и размечал листы ватмана, гуашью наносил подобие рамок.

Мне же, как и ожидалось, досталось писать тексты, Ученый этим не владел. Мы посчитали, что чтобы успеть к сроку, в день надо делать не меньше четырех работ.

Шла настоящая гонка, и мы видели, что не успеваем. Хотя к 28 апреля мы успели сделать довольно много.

Начальник ходил, ухмылялся, хвалил, ему нравилось. Но отпускать нас не собирался, оставалось еще много работы.

И тут нам несказанно повезло. Вечером 28-го апреля привезли нового зэка, моего старого знакомого, можно сказать приятеля, еще по работе в мастерских Художественного Фонда – Феликса. Красавчик, теперь он работал художником-мультипликатором на киностудии Узбекфильм.

На следующий день мы работали уже втроем, и начальник сразу заметил, что заполучил настоящего профессионала.

У Феликса, впереди был полновесный пятнадцатидневный срок, который ему обеспечила его теща, и он с радостью взялся закончить без нас начатое дело.

Ведь все же это лучше, чем мести улицы или перебирать гниль на овощной базе.

Подполковник свое слово сдержал:

утром 30-го вручил нам наши паспорта и отпустил на все четыре стороны.

Мы разбрелись по домам, Гоша был полон решимости выяснить свои отношения с Васей, а моей главной заботой было отмыться поскорее от преследовавшего меня запаха отвратительной пищи, дуста и тюрьмы.

Да, я совсем забыл упомянуть о вшах. Они поселились на мне в первый день пребывания в бараке, и избавиться от них можно было, только сменив одежду.

Слава Богу, что это были простые вши, а не те маленькие твари, что так любят селиться у вас в паху. Так, что прощайте навсегда мои гимнастерка, штаны, бушлат и сапоги. Даже портянки пришлось выбросить.

Прическа после армии у меня была короткая, хлопот не должна была доставить, но я все равно постригся под ноль. Везде.

ЛЕТО. БЕСПОЛЕЗНЫЕ ХЛОПОТЫ

Южное лето вступало в свои права. Постепенно я вписывался в новые реалии местной жизни. Совместное девятидневное «приключение» сблизило нас с Гошей. Мы гоняли по пляжам, кадрили девчонок, помогали Гере с перезаписью пластинок.

По вечерам, в Вечернем тупике собиралась маленькая банда на мотороллерах, и мы, потягивая пивко, пели под гитару Ученого модные тогда песни Окуджавы и Кима, Визбора и Городницкого. До сих пор помню:

Кожаные куртки, брошенные в угол,

Тряпкой занавешенное низкое окно,

Бродит за ангарами северная вьюга,

В маленькой гостинице пусто и темно.

А иногда, посадив сзади по девчонке, гонялись друг за другом по нашим узеньким улочкам, обливаясь водой или кидаясь кусочками глины.

В июле я наткнулся в местной газетенке на объявлении, что в нашем городе организован прием на Ульяновские полугодичные курсы повышения квалификации, по профессиям, среди которых стояло и бортрадист, гарантировавшие трудоустройство в ГВФ.

После армии у меня было удостоверение и значок радиста первого класса. Причем, службу я проходил именно в ВВС.

Я решил попытать счастья.

Приехал по указанному адресу, показал документы о классности и написал заявление. Надо было еще справку с места работы, ее заменил военный билет, и медицинская справка.

Тут я подстраховался, у меня уже был опыт с получением «Прав». Офтальмолог и в этот раз не заметил подмены. Справку я получил. Потом был экзамен по профессии, здесь для меня все было просто, я совсем не волновался, и прошел на «отлично»

. Через пару дней получил документ о зачислении слушателем «Курсов» и должен был прибыть в Ульяновск к 10 августа. Отец не был особенно против моего решения, лишь поворчал, что-то об институте и, что трюк с офтальмологом мне еще аукнется.

Мама просто расплакалась, - опять предстояла разлука. Но она ошибалась, повод для расстройства предстоял другой.

До отъезда оставалось еще пару дней, и мы, как обычно, вечером сидели на своих отдыхающих «конях» и обсуждали наши проблемы.

Мимо проходили две знакомые девчонки, и мы с Гошей предложили им подвести их домой. Те с радостью согласились. Топать им было прилично. Я завел «коня», она пристроилась сзади. Ее звали Люся, и мы были немного знакомы, учились в одной школе, но она была из параллельного класса, коих было великое множество. Так, что многих знаешь только в лицо. Я примерно представлял дом, где она жила.

По дороге я узнал, что она студентка, перешла на четвертый курс в «Политехническом».

Настроение у меня испортилось, я опять вспомнил, сколько лет я уже потерял. Ехали по узеньким знакомым улочкам, я повернул направо, дорога впереди меня была темной, - освещение не работало. И тут, через несколько метров, я почувствовал, что переднее колесо моего коня проваливается куда-то вниз.

Я пытался затормозить, но безуспешно. Скорости почти не было, и я буквально шагом повалился куда-то в черноту.

Очнулся я от звука голосов нескольких человек. Люся стонала. Они пытались вытащить ее из ямы.

Потом подняли меня. Стояла черная южная ночь. Я ощупал себя, - вроде ничего не сломано. Приехала «Скорая помощь» и Люсю увезли с переломом ноги.

Люди, которые нам помогали, оказались работниками милиции, русские, и жили в этом же переулке

Спиртным от меня не разило, что и предопределило их отношение ко мне. Они на «козлике» отвезли меня домой, пообещали, что с мотороллером ничего не случится, - поднимут и поставят его у себя во дворе.

Было три часа ночи, значит, я провалялся без сознания больше трех часов. Да, еще попросили меня утром зайти в отдел и написать заявление о том, что случилось.

Дело в том, что яма, в которую мы попали, на самом деле была строительным котлованом. Там был уложен П-образный перевернутый железобетонный коробом, а внутри находились две огромные, тоже бетонные трубы.

По закону, стройплощадка должна была быть огорожена и освещаться в ночное время.

Люся, при падении, ударилась ногой о передний край короба, мотороллер стоя застрял между осыпавшейся стеной котлована и коробом, а я упал на правый бок, ударившись о ближнюю трубу.

Если бы я ехал чуть-чуть быстрее, то все это писать было бы некому.

Домой я явился весь ободранный, лицо в ссадинах и грязный. Как мог, объяснил родителям, что произошло, умылся и завалился спать.

Проснулся в шесть утра от нестерпимой боли в правом боку и в пояснице. Папа побежал в соседний дом и вызвал «Скорую».

Врачи повезли меня в новый корпус Института неотложной помощи, который построили уже после землетрясения. Папа поехал со мной.

В приемном покое долго не могли определить, куда меня поместить. Стоял вопрос: в хирургическое отделение или в травматологию.

У меня взяли анализ крови, но им был нужен анализ мочи, чтобы увидеть, нет ли у меня кровоизлияния в правой почке. У меня долго не получалось, тогда с помощью катетера выяснили, что крови в моче нет.

Надобность в срочной операции отпала, но меня почему-то определили все равно в хирургию. В травматологии, как оказалось, не было свободных мест.

В палате лежало пять мужиков, шестая койка было свободной. Один парень, лет тридцати, открыл глаза и сказал:

- О, хлопэць, тоби повезло, тильки бельишко сменили. Помэр, дядьку Игнат.

Но мне было наплевать. Я был без сил, еще в приемном покое, когда выяснилось, что операции я избежал, меня обкололи всяким обезболивающим и снотворным.

Мне поставили капельницу, и я провалился в глубокий сон. Проснулся вечером, опять уколы и капельница. Через пару дней, чтобы успокоить боль, мне уже хватало горячей грелки под правый бок.

Острое состояние постепенно уходило, я стал больше общаться с моими соседями, выходил побродить в коридор и на лестницу, покурить.

Большинство больных моего отделения говорили по-украински. Из окна я видел что, прямо напротив больницы разбит большой палаточный городок.

Мне сказали, что это городок украинских строителей.

В моей палате тоже были одни украинцы с колотыми и резаными ранами, жители этого городка.

Тогда-то ко мне и пришло понимание, отчего так изменился наш город. Его изменило не землетрясение, а понаехавшая со всего Союза, не имевшая у себя дома ни кола, ни двора, шантрапа, погнавшаяся за длинным рублем.

Представьте себе, поехал бы, в неведомо какие условия, за тридевять земель, человек, крепко стоящий на ногах у себя на родине.

Они селились компактно в городках, носивших имена мест, откуда они приехали; в городках, где в быту царили свои, почти воровские порядки.

За эти несколько лет, что они находились в нашем городе, глядя на них, подражая им, воспитанная ими, подросла окрестная молодежь.

Строители были столь многочисленны, их влияние, столь велико, что наш веселый, мирный, ласковый город на смог бесследно для себя переварить разрушительный налет этой саранчи.

НАЧАЛО ПУТИ

Продержали меня в больнице двадцать дней. Бок почти не беспокоил, но выяснилось, что у меня сломаны кисти обеих рук и срослись они неправильно. С внешней стороны образовались уплотнения, которые вызывали острую боль при попытках сжать кулак или пальцы.

Гоша помог мне притащить домой машину и с помощью домкрата выправить приплюснутую к сиденью переднюю часть мотороллера.

Мы его кое-как обслужили, подкрасили, где надо и отвезли на базар.

Я остался без колес. Но в моем нынешнем состоянии мотороллер для меня был бесполезен.

Нужно было, что-то решать. Курсы бортрадистов провалились вместе со мной в котлован, я пропустил начало занятий. Да и не о какой морзянке речь не могла больше идти, - руки меня не слушались.

Меня выручила жена моего крестного – тетя Надя. Она работала в секретариате ректора ташкентского иняза и предложила попробовать устроить меня в лабораторию технических средств обучения, сокращенно ТСО.

Заведующий лабораторией, Михаил Семенович, сначала принял меня довольно сухо, но когда выслушал мою историю, как-то подобрел и взял меня на работу с испытательным сроком на два месяца.

Причину его внезапной ко мне доброты я узнал позже, когда познакомился с сотрудниками лаборатории.

Всего на трех факультетах работало человек пятнадцать, и половина из них были в той или иной степени калеками.

Сам Михаил Семенович знал, что у него лейкемия, у заведующего на французском факультете, - был одна почка, у моего соседа по кабинету, - было пол желудка, были хромые и горбатые. Так, что мое состояние полу-калеки пришлось как нельзя кстати.

Первое время, я не мог одной рукой повернуть ключ английского замка. Приходилось зажимать его между двух ладошек, и тогда он поддавался.

Первые три месяца я трудился в поте лица, - ставил магнитофонные записи студенткам. Ребят можно было по пальцам пересчитать.

Постепенно руки переставали меня доставать, я уже довольно успешно управлялся не только с ключами, но и с более тяжелыми и сложными инструментами. Так, что, когда пришло время выбирать, кого посылать с аппаратурой лаборатории на хлопок, - выбор пал, естественно на меня.

Выехали мы на автобусах рано утром и, часам к трем, добрались до места. Выгрузили нас можно сказать, в чистом поле. Три барака, вокруг хлопковые поля Местные власти подвезли допотопный бензиновый генератор и мне, как представителю технической стороны среди гуманитариев, пришлось налаживать свет в этих бараках.

Я провозился часа два, и мои усилия увенчались успехом. По сути – это был простенький мотоциклетный двигатель.

Тем вечером студентки были со светом, а утром я включил усилитель, разбудил народ и запустил магнитофон с кассетой Битлз. Я бы предпочел Шарля Азнавура, но это был английский факультет.

После завтрака все ушли на работу, и тут мой генератор сдал. Я провозился с ним до обеда, безуспешно. Тут надо добавить, что конструкция генератора была такой, что заводная ручка выскакивала после каждой попытки его завести.

Она представляла собой изогнутую толстую железку, на конце которой был приварен торцевой ключ. Перебрав в очередной раз карбюратор, и почистив фильтр (я грешил на грязное топливо), я в тысячный раз крутанул рукоятку.

Она выскочила и звезданула меня по зубам. Губа была разбита, я выплюнул кусок верхнего переднего зуба и взвыл от ярости. Было очень больно и обидно.

Ребята-повара среагировали моментально. Залили в меня полбутылки водки и затолкали в рот несколько ложек плова. Подошедшее местное начальство, выслушало объяснение представителей деканата и тоже думало недолго.

Через некоторое время к моим услугам был подан совхозный «козлик» с водителем и они, совместными усилиями, вернули меня в лоно цивилизации, да еще прямо к моему дому.

Утром я вышел на работу показал и рассказал все Михаил Семеновичу. В этот же день другой наш сотрудник уехал мне на замену.

Мне же предстояла пренеприятнейшая процедура, - выдирать остатки выбитого зуба, да и сама мысль о посещении зубоврачебного кабинета, не вселяло в меня оптимизма. Другими словами я просто трусил.

Я тянул, как только мог, но нерв был открыт, и доставлял мне много неприятных минут. Когда я решился, то все произошло быстро и почти безболезненно. О девушках и тому подобных удовольствиях пришлось на время подзабыть. Беззубый рот этому, прямо скажем, не способствовал.

Подходил к своему концу 1968 год. Зима для нашего климата выдалась на редкость суровая.

Новый Год я встречал без родителей, - они были в Москве. Папа с бригадой готовили выставку в Кремле, и мама поехала с ним.

Я же был в эту ночь в компании друзей, и надеялся, что с этим годом закончатся мои злоключения: пятнадцать суток, падение с мотороллера, выбитый зуб. Еще я пропустил курсы бортрадистов, - не много ли для одного, пусть и високосного года.

Вспоминалась в этом году лишь одно знаменательное и приятное событие, - естественно дембель.

Меня перевели работать в новое здание факультета французского языка, расположенного в старом городе на Чор-су.

Работы было выше крыши: пришлось оборудовать несколько аудиторий, где студенты могли заниматься с использованием технических средств обучения. Мы прокладывали в стенах километры проводов, вставляли магнитофоны в столы, устанавливали и коммутировали рабочее место преподавателя, потом отлаживали все хозяйство.

К весне, к нашему удивлению, все было закончено, и, как ни странно, работало. Я вновь рассекал на мотоцикле, папа немного помог деньгами, и я позволил себе ИЖ «Юпитер» с коляской Будущее показало, что это был мой последний мотоцикл. Больше мотоциклов у меня не было. По крайней мере, пока.

Закончился учебный год, здание опустело. Мы же продолжали наше ежедневное бдение.

Изредка к нам в лабораторию заглядывал кто-нибудь из препов. С ними со всеми были налажены отличные, почти приятельские отношения.

И вот, в один из таких дней, за разговором возникла мысль: а что же я жду? Почему бы мне не поступить здесь на вечернее отделение? Сказано – сделано. Взял из библиотеки необходимые учебники, по истории, по французскому языку и начал вспоминать, то, что забыл и то, что не знал никогда.

Впереди до экзаменов было два летних месяца и мне пришлось изрядно попыхтеть, восстанавливая в памяти школьную программу.

С Гошей и компанией почти не встречался. Работа - дальний свет, учебники, конспекты, - все это не способствовало прежнему праздному времяпрепровождению.

По выходным, иногда, как по привычке, попивали пивко, но прежних, близких откровенных отношений уже не было, - каждый пошел своей дорогой.

К тому же вернулся, наконец, наш другВеня, после своей, почти четырехлетней службы на флоте. Так, что Физик был не одинок в своем праздношатании, и, я подозреваю, что он не особенно переживал, что наши встречи практически прекратились.

Не могу не написать, и не без гордости, что папина бригада закончила трудиться над новой экспозицией узбекского музея Истории. Был проведен всесоюзный конкурс среди профильных музеев, и наш музей вошел в первую пятерку за лучшую экспозицию. Первая премия не присуждалась.

Все художники из папиной бригады получили Грамоты Верховного Совета республики. Это было признанием творческих успехов и очередной шаг наверх.

Поэтому, когда осенью встал вопрос, какой бригаде отдать заказ на художественное оформление вновь построенного здания музея В.И.Ленина, а успеть надо было к 22 апреля – столетию со дня рождения вождя, ответ был всем ясен: «варягов» приглашать не будем, как настаивала Москва, а все сделаем собственными силами, есть бригада Коника.

В институт я поступил. Экзамены с грехом пополам сдал, хотя и чувствовал, что меня, как своего, тянут. Все же после школы прошло уже пять лет.

Начиная с 1968 года, климат в Республике изменялся, прямо на глазах. Зима была холодная и снежная. Помню, 4 января стоял на перроне и ждал московский поезд. Приезжала мама. Замерз, как цуцик. Было минус 28 градусов, это у нас-то, в Средней Азии. Она, как увидела меня, так прямо там, на перроне вытащила из сумки мужскую кроличью шапку и надела на меня.

В тот момент, это был царский подарок.

Летом тоже, - вдруг пошли дожди. Раньше такого никогда не было. Мы, с ребятами склонялись к тому, что причина изменения климата кроется в двух недавно построенных водохранилищах: Чарвакском и Чардарьинском., оба в шестидесяти километрах от города.

Особенно большим была «Чардарья». Там просто тупо построили две плотины в течении реки Сыр-Дарья на расстоянии 80 километров друг от друга, и посередине сделали шлюз, для спуска воды в Голодную степь.

Разлив получился широчайший. Мы часто ездили туда купаться и порыбачить. Иногда с ночевкой, тогда варили уху из пойманной рыбы. Было незабываемо.

Летом 1968 года, до экзаменов в институт, мне все же удалось отвлечься от подготовки, и вместе с папой и мамой, съездить на мотоцикле на Иссык-Куль. С заездом к нашей родне, - Мише и тете Оле, жившей в городе Джамбуле, и нам как раз по дороге. У Миши росли два моих племянника: Саша и Юра, оба тогда еще школяры. И оба позже стали капитанами-речниками, ходили по Волге.

Миша сам построил свой двухкомнатный дом на металлическом каркасе. Обогревался дом котлом на мазуте, но привычных батарей не было. Была стенка между комнатами, представлявшая собой огромный металлический бак, наполненный водой. Такого способа отопления я нигде больше не встречал.

Добрались мы до моря без особых хлопот: я за рулем, папа сзади, мама в коляске. Устроились на берегу, поставили палатку, а мама настояла на том, что спать будет в коляске. Мы набросали в нее соломы, и все равно ей было очень неудобно.

После первой ночи она никак не показывала, что не выспалась. Согласилась перебраться в палатку только тогда, когда я сказал, что в этой коляске она выглядит, как в гробу.

Но и там она привязала леску к мотоциклу и себе за большой палец ноги, - боялась, что украдут мотоцикл.

Впечатления от Иссык-Куля непередаваемы; с погодой нам повезло, на небе за семь дней – ни облачка. Солнце так печет, что за пару дней успеваешь сгореть, облезть и опять загореть.

Загар коричневый, шоколадный, без ташкентского бронзового оттенка. Ночное небо в долине Иссык-Куля незабываемо, все-таки высокогорье, звезды, как блюдца, Млечный Путь, действительно, как разлитое по черному небу молоко.

Сколько раз я там ни бывал, то всегда жалел, что не взял с собой карты звездного неба; все мои познания в созвездиях заканчиваются Малой и Большой Медведицей, да Полярной звездой.

Найти бы на небе Путеводную звезду, да вот опять карту забыл.

Но кое-какой выбор я для себя уже сделал, Начиная с сентября месяца, кроме работы, по вечерам, четыре раза в неделю я стал ездить в наш институт, в здание, где я начинал работать, на Пионерской улице на Чиланзаре.

Со всеми преподавателями я был знаком. Это были те же тетки, что преподавали и на дневном отделении, а вечером подрабатывали со студентами-вечерниками.

С преподавателем истории КПСС, бывшем командире танкового полка, горевшем в своем танке во время войны, мы несколько раз на моём «Ижике» гоняли на рыбалку на Арнасай в военное хозяйство.

Когда надоедало сидеть с удочкой, то мы забрасывали сеть и привозили домой полную коляску лещей, судаков, жерехов и другой всякой мелочи.

Я, наконец, сумел закрыть дырку у себя во рту. Сделать это нормально в то время, оказалось непросто. Куда я ни обращался, везде говорили: с двух сторон здоровые целые зубы будем обтачивать ставить коронки стальные, или золотые, а посередине пластиковый зуб.

То о чем я просил – обточить один соседний зуб и сделать пластмассовую коронку и зуб – вызывал у зубников улыбки или просто смех.

Такую конструкцию делают мол только мастера и , как правило, для артистов.

Меня такое решительно не устраивало. В конце концов, я вспомнил, что еще до армии, в Чимгане, один из любителей горных лыж, был стоматологом, и я знаю, где его найти.

На склоне мы здоровались, но наше знакомство на этом и заканчивалось, он был намного старше меня. Я приехал к нему в поликлинику, он меня вспомнил, осмотрел мою проблему и согласился помочь.

Правда, предупредил, что процедура будет довольно неприятная.

А так как будет обточен всего один зуб, то жить придется с осторожностью: ничего твердого не кусать, и всегда помнить об этом.

В назначенный день, я, выжрав пачку анальгина, сел к нему в кресло, а через неделю, уже ходил весь из себя гордый с полным набором зубов во рту.

Заканчивая тему зубов, скажу, что до сих пор у меня сохранились почти все зубы, и нет ни одной пломбы. И причина такого положения дел, уж точно не в генах, оба моих родителя страдали от зубов, а в том, что я в армии получил гастрит и почти всю жизнь ложками поглощал соду, что постоянно создавало нейтральную или щелочную среду во рту. Долой кариес.

В десятых числах октября на работе объявили, что Институт едет на хлопок и мне придется везти аппаратуру с французским факультетом. Новость эту я воспринял спокойно. Из мужиков я был самый молодой и самый прямоходящий, а женщин не посылали.

Как-то незаметно сложилась компания: я, Алик, и Виля. Сразу оговорюсь: Виля это так, очень условно. Виля - спортивная кликуха татарина Раэля.

Виля был на четвертом курсе и на пять лет старше нас с Аликом. В этом году он заканчивал институт. Его старшая сестра, заведовала кафедрой лексики французского языка, и оттого ему училось легко. Правда, как он сам признавался, ему нужны были только «корочки», а французский язык, как дополнительная нагрузка. Поэтому он его практически не знал.

Он был, как я уже писал, старше меня на пять лет, рано полысевший, но очень спортивный, жилистый, и играл в гандбол в команде мастеров. В то время, он ходил такой, весь из себя русифицированный, добротно прикинутый, любитель поржать с поводом и без оного. Свое будущее он видел на спортивной стезе, и тогда не знал, насколько ему пригодится или пригодится ли вообще знание языка.

А, как выяснилось, оно ему очень пригодилось. Владение французским языком, в будущем, помогло ему работать тренером гандбольной команды в Алжире и национальной сборной в Марокко.

Алик был узбеком, естественно у него было и местное имя, но для меня это было не важно. Человеком он был, да и сейчас есть, хорошим, веселым и не жадным. На хлопке Алик быстренько пристроился при кухне, и на поле не ходил. Алик вылетел из института после первого курса, не сдал сессию, но дружить мы не переставали. Этому способствовало наше соседство, - мы жили в двух кварталах друг от друга.

Вот так мы и жили, я – при начальстве, Алик – на кухне, Виля – трудился на полях борьбы за рекордный урожай. Было весело, и полтора месяца, - пролетели быстро. К нашей веселой компании примкнули две девчонки, студентки третьего курса: Эля - белоруска и Ольга – наполовину узбечка.

Я тогда и предполагать не мог, что мои отношения с Ольгой затянутся на, почти, девять лет, и будут отравлять мне, да и моим близким, жизнь все последующие годы.

Как говорится – знать бы, где упасть.

А тогда, все казалось простым и безоблачным. Вплоть до весны, когда у Вили начались выпускные экзамены, мы продолжали все встречаться, ходить в «Уголок» и в другие недорогие заведения, доступные студентам, да и просто приводить вместе время. К началу лета, учебный год закончился, Виля сдавал экзамены, Алика из института, что называется «попросили», а Оля -была в прошлом, но, на правах моей бывшей подружки, время от времени заходила в нашу лабораторию, когда меня там не было. Наша компания, как я думал, окончательно распалась.

Остались мы вдвоем с Аликом, но он быстро устроился на работу в СМУ, по наладке сигнализации.

У меня тоже дел было, как говорится, по горло. Сдав экзамены за первый курс, я окончательно осознал, что никаких, а тем более глубоких знаний, я на вечернем факультете, да и на дневном тоже, пример Вили, не получу.

Самому пахать в такой благоприятной обстановке, когда зачетку просто передавали преподавателям и получали назад с отметкой «отлично», никакой силы воли не хватит.

Был и другой фактор: национальность. В нашей Республике, на удачную карьеру с языком, мог рассчитывать только национал. Для русского паренька, со связями и без связей, будь он семи пядей во лбу, открывалась дорога только на третьеразрядные роли.

Нужны были капитальные знания, чтобы чего-то добиться в этом городе. Но здешний иняз, по определению, не мог дать такие знания. Сами преподаватели, с трудом ворочая языком, пытались, что-то изобразить на языке Гюго и Вольтера.

Из таких моих рассуждений родилось простое, как жизнь, решение: нужно учиться, раз уж я выбрал это направление, в лучшем институте страны. Их было два: МГИМО и Иняз им М. Тореза, переводческий факультет. Оба располагались в Москве, но первый был недоступен, там вступительные экзамены проходили в июле, а был уже конец июня, и я не успевал. Оставался только МГПИИЯ. Шансов было немного, но я решил попытать счастья. Правда, все же предварительно подстраховавшись.

Я написал заявление в деканат, с просьбой перевести меня на дневное отделение с зачислением на второй курс. Ответ был положительным.

Далее, я упросил, мою, почти родственницу, тетю Надю, вытащить из моего студенческого дела «Аттестат зрелости».

Без проблем.

Третье и последнее: продать мотоцикл, иначе денег на поездку будет взять негде. У родителей просить на такую авантюру, было стыдно. А вдруг все будет зря? Уверенности не было, - все-таки московский ВУЗ, куда, мол, нам со свиным рылом, да в калашный ряд.

Мотоцикл, мой «Ижик», продался быстро, в один день. Купил билет на самолет.

Вылет через три дня.

И вот тут-то гром и грянул.

ПЕРВЫЙ НАДОЛБ НА ДОРОГАХ СУДЬБЫ

Не знаю, за что мне так достается. Наверное, я все-таки тот, о ком говорят:

«Он без царя в голове».

Больше полагаюсь на эмоции, на удачу, не просчитываю вперед последствия своих действий, хотя довольно хорошо играю в шахматы. Но жизнь, намного сложнее этой древней игры.

Рано утром поехал в институт оформить отпуск на время экзаменов, с Михаилом Семеновичем договорился заранее и взять в комитете комсомола характеристику-рекомендацию, заверенную в райкоме. Возвращаюсь домой, а возле ворот стоит Ольга:

- Я слышала, что ты уезжаешь в Москву.

- Да, уезжаю, и…

- Так вот, хочу, чтобы ты знал, - я беременна.

- И что ты собираешься делать?

- Буду рожать.

В голове завертелись тысячи мыслей. Но главная была: я попал, прощай мечты. Подставил своих родных. Узбеки так просто это не оставят. Ее старик в КГБ не последний человек, нас обязательно и жестко достанут. Решение пришло, как бы само собой, но я до сих пор корю себя за проявленное малодушие и поспешность:

- Что ж, раз так получилось, значит, мы поженимся. Но я все равно поеду.

С родителями я объяснился в этот же день. Мать как всегда всплакнула, а папа пробурчал: «Все, у тебя, получается, через пень-колоду».

Возможности ее папаши проявились уже на следующий день. До моего отъезда оставалось два дня. В первый, - мы подали заявление в ЗАГС, во второй – нас расписали. Никакого месяца с подачи заявления, никаких очередей. Просто и буднично.

В тот же вечер сыграли, что называется, свадьбу. Из приглашенных, - Виля и Алик, две ее подружки и родственники с обеих сторон. Я изрядно наклюкался. Все были в курсе, прекрасно все понимали, и на «горько», особенно не настаивали.

Все произошло столь стремительно, что я, и опомниться не успел, как перестал быть свободным и холостым. Почему-то теперь вспоминается Жванецкий:

«Одно неосторожное движение, и вы уже отец».

И тогда же я дал себе слово, что второго такого шанса, закрепить достигнутое, я ей ни за что не предоставлю. Настоящие ухабы судьбы, не ведаем, что творим. Это я теперь могу так рассуждать.

Сейчас же у молодежи другие нравы:

два-три траха, - не повод для знакомства.

Залетела – твои проблемы.

А в то время, мое решение полностью вписывалось в существующие нормы морали. Да и я так был воспитан. Ну что же, это тоже опыт. А жизнь показала, что совместных детей у нас больше не было.

А на следующее утро я все же улетел в Москву.

ОБЩАГА

В Москве, я сразу поехал на Метростроевскую, в Институт. Нашел кабинет приемной комиссии переводческого факультета, сдал документы, и через пару часов мне сообщили, что решением мандатной комиссии, я зачислен в число абитуриентов.

Я написал заявление на поселение в общежитие на период экзаменов. Мне выдали листок для коменданта общежития и сказали, что меня поселили в общежитие в Петроверигском переулке. Я понятия не имел, где это. Мне объяснили, как туда добраться.

Оказалось в самом центре Москвы, неподалеку от станции метро «Дзержинская». Это было семиэтажное, зигзагообразное здание, построенное в конце 19 века по проекту какого-то француза, решившего, почему то изобразить что-то наподобие корабля.

Дом стоял на косогоре, и со стороны главного входа насчитывал семь этажей, а дальше, по мере понижения рельефа, этажей было уже девять.

Меня поселили на шестом этаже, коридоры были почти пусты, - студенты в основной своей массе разъехались на каникулы. По зданию бродили несколько вьетнамцев и негров.

Позже я узнал, что в нашем общежитии живут студенты и аспиранты из ста двадцати стран мира. На каждом этаже имелись два холла, туалет, просторная кухня и тридцать комнат на три человека.

Каждому проживающему доставалась одна кровать, стул и тумбочка. Стол был тоже один, но большой. Шкаф – один на троих. Вот и все хозяйство. Все было старое, обшарпанное, повидавшее не одно поколение студентов

. Двери комнат запирались на ключ, который и был мне выдан комендантом с напутствием: «Не вздумайте, потерять. Дубликатов, нет». Но я на всё это убожество не обращал внимания.

Голова была занята двумя мыслями: где тут можно покушать и как наладить подготовку к экзаменам.

Первый вопрос решался просто – рядом с общагой было несколько дешевых столовок.

Второй вызывал некоторое опасение и волнение. Какие тут требования. Каков порядок экзаменов. Я знал, что всего их три: французский язык, история СССР и русский язык, предстояло писать сочинение.

В таком порядке они и стояли для нашего потока. Это я выяснил на следующий день в институте, где получил разрешение посещать студенческую библиотеку и расписание консультаций.

Еще, естественно, волновал вопрос, какой будет конкурс.

Оставалось чуть больше месяца, нельзя было терять ни дня.

К истории у меня был опыт подготовки и методика, я брал лист из тетради в клетку, оставлял широкие поля и начинал выписывать все сколь значимые события последовательно год за годом, век за веком, от царя к царю, от войны до войны. Использовал, ручку, карандаш, фломастер, все разноцветное. Рисовал, что-нибудь на полях, делал всякие кляксы. Лист приклеивал к листу, - в итоге получалась пятиметровая «портянка». Запоминалось легко, ибо были задействованы, по возможности, все виды памяти и образное мышление. Я это придумал еще в школе, - действовало безотказно.

С сочинением, я тоже не видел особых проблем – буду писать свободную тему, она почти всегда встречается на экзаменах, наряду с образом Наташи Ростовой.

А вот с языком, поначалу, была неуверенность, несмотря на курс института за плечами.

К счастью на доске, возле входа в общагу, рядом с предложениями по аренде квартир, я нашел несколько объявлений о репетиторстве и подготовке к вступительным экзаменам в иняз.

На консультациях я светиться не хотел, чтобы у принимающего экзамен, заранее не сложилось обо мне мнение.

Поэтому я позвонил по двум-трем телефонам и выбрал репетитора наугад, по принципу удаленности. Нашел в шаговой доступности, - в Армянском переулке.

Это была средних лет, довольно миловидная женщина, звали - Инна Ивановна. Она работала в инязе, но не на переводческом, а на французском факультете, в Ростокине.

Я взял, кажется, пятнадцать уроков, потратился естественно, каждый урок стоил 3 рубля, но дело того стоило. Она прекрасно знала, что от меня потребуется на экзамене, и вся подготовка была направлена именно в этом направлении. Первого августа вывесили списки, подавших заявления, и выяснилось, что на 24 места есть 42 желающих, - меньше двух человек на одно место. Это было удивительно, - я считал, что претендентов будет значительно больше.

Впоследствии я узнал, что для поступления на переводческий факультет, документы принимали не у всех: мандатная комиссия отбраковывала особей женского пола, ребят, не состоящих в комсомоле, а также по пятой графе, - факультет считался идеологическим.

Предпочтение оказывалось детям рабочих и крестьян: для них существовал так называемый Рабфак. Там они учились целый год, и выпускные экзамены Рабфака засчитывались, как вступительные экзамены на первый курс института.

И вот началось. Первый экзамен – французский язык.

Я захожу в аудиторию, поджилки трясутся, протягиваю листок с моей фамилией и фотографией пожилой седой женщине, говорю: «Bonjour, Madame», - как меня научила Инна Ивановна.

Беру билет, сажусь за стол рядом с пареньком, дремавшим, положив голову на руки.

Начинаю изучать билет, все понятно, только стал делать записи на листке бумаги, как слышу свою фамилию и приглашение к столу экзаменатора. Я встаю, хотел было идти, но слышу:

- Не Вы, - Бутенко.

В аудитории было человек пять, но никто не дернулся. Я растолкал своего соседа:

- Ты Бутенко? Он, заспанно, так, - Да.

- Иди, тебя зовут.

Он посидел перед ней за столом минут пять, что-то бубнил. Потом встал и ушел. В итоге, я совсем успокоился. После потраченных усилий, - года занятий на вечернем факультете дома и занятий уже в Москве, этот экзамен не показался мне сложным. Получив «отлично» я, довольный, вышел в коридор.

Я сдавал в числе первых, и около аудитории было еще порядочно молодых ребят, с красными от волнения лицами. Среди них я заметил своего соседа. Он подошел ко мне:

- Спасибо, чуть было не проспал экзамен. Вчера так погуляли…

- Ты знаешь, у нас похожие фамилии, когда тебя вызвали, подумал, что меня.

Мы познакомились, его звали Алексеем. Он тоже был не москвич, но остановился у своего знакомого. В общагу собирается перебираться, если поступит.

Через день мы узнали, что претендентов осталось всего 22, двадцать человек провалили первый экзамен.

Но я решил не расслабляться и продолжал готовиться к следующему экзамену всерьез. Как оказалось, конкурс все-таки был.

Получив «отлично» по истории и «хорошо» за сочинение, я, набрав 14 баллов из пятнадцати, был спокоен. Когда вывесили списки поступивших, я с удивлением не нашел среди них некоторых ребят, с которыми уже успел познакомиться.

Появились совсем незнакомые фамилии. Позже я узнал, что добавились двое из Рабфака, и несколько человек, не прошедших по конкурсу в МГИМО с 13 баллами. Вот так и получилось, что двенадцати баллов уже не хватило для поступления. Был в списках и мой почти однофамилец.

Но радость, как и печаль, не приходит одна. Я сообщил своим родителям о своих успехах, а в ответ получил письмо от папы.

Он писал, что их работа над музеем «В.И.Ленина» получила достойную оценку. 100-летний юбилей вождя широко праздновался по всей стране. Во многих городах открывались новые музеи, и мемориальные комплексы, посвященные этому событию.

Даже в таких городах, как наш, где он никогда не бывал.

Так вот, после празднования, среди всех музеев, связанных с Лениным, был проведен всесоюзный конкурс на лучшую экспозицию. Папина бригада заняла первое место.

И им в торжественной обстановке вручили юбилейную Ленинскую премию. Попутно я узнал, что с такого рода доходов тоже берут подоходный налог.

Кроме того, в Верховном Совете УзССР, их приняла сама председатель президиума, Я.С. Насретдинова, поздравила с успехом и предложила высказать свои пожелания. Папа попросил автомобиль. Сейчас ждем, писал папа, как разрешится этот вопрос.

Позже он мне сообщил, что ему прислали открытку из авто магазина и затем выдали «ушастый» «Запорожец», - ЗАЗ-968, синего цвета. Платить не пришлось – подарок.

В общежитии меня оставили в той же комнате, и подселили киевлянина Гену, «француза», и тридцатипятилетнего вьетнамца, его звали Нгуэн Доа, все мы были первогодками.

Потом внесли четвертую кровать, и на ней устроился вернувшийся после каникул пятикурсник Борис Фельдман, из Фрунзе.

За разговорами я узнал, что четыре года назад, когда Борис подавал заявление, не было таких, как сейчас, строгостей, по «пятой» графе. Но они все же ударили по нему: его ждало свободное распределение.

Это было крушением надежд для выпускника. Распределяли переводчиков, если не было «проколов», как правило, на работу за рубежом.

Но до этого еще далеко, а сейчас предстояло привыкнуть к новой обстановке, и не только в ней жить, но и упорно, а по возможности, и плодотворно работать целых пять лет.

Первым делом предстояло наладить быт. Пришлось учиться готовить. Я познакомился с семьей аспирантов-узбеков, и они научили меня, сначала в теории, а затем и на практике, когда я привез после зимних каникул казан из дома, секрету приготовления основных узбекских блюд: плова, жаркого, и шурпы.

Так я избежал ежедневного двухразового посещения «Пельменной». Купил турку и по утрам готовил себе кофе, обзавелся заварным чайником и различной посудой.

Однако, этому времени еще предстояло наступить, а пока я, как и все мои соседи, варил суповые пакетики по вечерам, или в лучшем случае жарил картошку. Борис съехал в другую комнату к своим однокурсникам, и мы остались втроем. Одессит оказался странным малым, - любителем наслаждаться колбасой под одеялом, отвернувшись к стенке.

А вот с Доа – вьетнамцем, дела обстояли намного серьезнее. Все дело в национальных пристрастиях и в неспособности понимать, что живешь не один.

Еда, которую он себе готовил, была для нас не просто отвратительна, но и омерзительна до такой степени, что пока он ел, в комнату невозможно было зайти. Представьте, селедку, тушеную в квашеной капусте. Это гадко на вид, а запах - просто невозможно передать. Поэтому, забегая вперед, при первой же возможности, я во втором семестре перебрался в другую комнату, там, кстати, жил мой знакомый и почти однофамилец Алеша.

Возвращаясь к вьетнамской кухне, - вспоминается один случай. Я тогда уже был на четвертом курсе и в общежитии от комитета комсомола имел общественную нагрузку, - возглавлял оперотряд.

Однажды поздним вечером, из одной комнаты на нашем этаже стали доносится громкие, тяжелые удары. Мы подошли, но дверь была заперта. На нашу просьбу открыть, никто не реагировал. Удары продолжались. Делать было нечего, дверь мы сломали. Перед нами открылась забавная картина. Единственный жилец этой комнаты, - дагестанец, отличник, запоминающий несколько страниц английского текста с одного взгляда, стоял на сдвинутых в центр комнаты двух тумбочках. На нас он не обращал никакого внимания, - был в изрядном подпитии.

В руках у него была пудовая гиря и он, поднимая ее на уровень груди, швырял с силой об пол с криком:

«В-52 над Ханоем!!!»

Мы его скрутили и вызвали «Скорую», - парню нужна была помощь. Через пару дней я столкнулся с ним на кухне, мы с ним шапочно уже были знакомы на почве предпочтения баранины другим сортам мяса. Он мне рассказал, как его достали вьетнамцы, живущие под ним, и этот запах жареной селедки; что пить ему нельзя – полная непереносимость алкоголя.

Поблагодарил, что вызвали мы только медиков, а не милицию. На что я ответил, что все понимаю, - ему распределяться надо, какая милиция. Но, к сожалению, для него это был только первый звоночек, окончить институт, а тем более получить распределение, у него не получилось. Съехал с катушек полностью.

С учебой, на начальном этапе, все обстояло не так уж гладко. Скажу откровенно, - было очень тяжело, моих знаний категорически не хватало. Приходилось начинать с азов, сидеть за учебниками часов до двух ночи. И все равно, я чуть было не провалил первую сессию, - получил трояк на обещаниях подтянуться. А тянуться было за кем. Вместе со мной учились выпускники специализированных московских школ, у которых французский язык был профилирующим предметом со второго класса. Скажу, что выработанное на первом курсе умение много работать в итоге принесло свои плоды. Такие, как я продолжали пахать вплоть до пятого курса, в то время как «спецшкольники», за редким исключением, почивали на лаврах и окончили институт с тем же багажом знаний, что и пришли.

Но к их чести должен сказать, что этих знаний им хватило на всю жизнь.

SCHOLASTICUS (студенты, по-нашенски)

Зимой, в феврале, уже после моего возвращения в Москву с каникул, дома у меня родилась дочь.

Назвали ее мои узбекские родственники – почему-то Оксаной. Моя жена при регистрации взяла мою фамилию, в результате получилась взрывная смесь, - украинская фамилия при узбекском отчестве и на узбекском лице. Это было круто. Но мне приходилось до поры, до времени мириться - сохранять хорошую мину при плохой игре.

В институте, как известно, кроме французского были и другие предметы , шутка.

А самым интересным была история КПСС. Читал нам этот предмет -

Армаис Константинович Осипов.

Легендарная личность, видел Ленина, «27 Бакинский комиссар», участник Гражданской войны.

Он буквально жил, погружался в то время, о котором нам рассказывал. Были и странности: не терпел и не пускал на лекции опоздавших. Подслеповатый, он подносил близко к глазам записки с вопросами студентов. Среди студентов ходил анекдот, что однажды, поднеся бумажонку к своим глазам, он как заорет:

- «Женщины, вон из аудитории! – замахал запиской,

- А вас, молодые люди, я этим х… буду на экзаменах иметь!

Или такой случай, он читал лекцию о событиях 1918 года. Открывается дверь и оттуда раздается голос:

- Армаис Константинович, Вас Владимир Ильич к телефону.

- Сейчас иду…. Что? Кто это сказал!?

Кстати об экзаменах. Старшекурсники нам советовали, что идти на экзамен к Армаису следует в поношенной одежде; независимо от билета, он всегда задает всем один и тот же вопрос; «Кто ваши родители, молодой человек?» Отвечать следует: «Папа - столяр, мама – прачка». В этом случае – «хорошо» гарантировано, в противном случае, - «неуд» и пересдача. Противным случаем я называю: родители из служащих, интеллигенции или, не приведи Господь, из дипломатов. Хотя я и знал билет, но пришлось соврать про родителей. Результат – «отлично».

А был случай, свидетелем которого был я сам. После майских праздников на переводческом состоялось внеочередное комсомольское собрание, причем только студентов первого курса.

Проходило оно очень бурно, а поводом послужило следующее событие: двух наших студентов, «англичан» забрала милиция и посадила на трое суток за то, что они 9 мая пытались водрузить флаг с соседнего здания на пивнушку. Возмущенные столь кощунственными действиями, посетители заведения слегка намяли бока нашим студентам и вызвали милицию.

Протокол события прислали в ректорат. Выступало много народу, в основном с осуждением поведения ребят, порочащее звание студента и т.д и т.п. На их фоне выделилось выступление их друга по группе, тот, выйдя на трибуну, что-то мямлил о том, что знамя – это не флаг, флаг – не знамя, короче пытался исключить политический подтекст. А потом на трибуну вползла старушенция лет восьмидесяти, преподаватель латыни, и начала защищать ребят:

- Что вы на них ополчились? Ничего страшного они не сделали, они еще молодые и не надо им жизнь портить…

В этот момент из задних рядов раздался зычный голос и Армаис Константинович устремился к трибуне:

- Замолчи, сука. Ты лучше всем расскажи, как ты перед Керенским голая на столе плясала!

Зал взорвался диким хохотом. Все превращалось в фарс. С большим трудом ведущие собрания смогли всех утихомирить. Как бы то ни было, но решение было суровым: из комсомола, а затем, автоматом, и из института исключили не только провинившихся ребят, но и того парня, что говорил о знамени и флаге.

В хорошую погоду, весной и летом я любил пройти пешком до института или садился на троллейбус «К» - мы называли его «Кашка», а также ходил трамвай «А» - Аннушка. Так я знакомился с городом, в котором жил, вспоминал те места , в которых я бывал раньше, когда был здесь с папой.

Летняя сессия прошла без эксцессов. Язык я сдал на «хорошо», остальные предметы, кроме латыни, тоже прошли без сучка и без задоринки. По латыни получил «трояк», но я его изначально запустил, - не хватало времени, весь этот год я вынужден был усиленно заниматься французским.

Но не только учебой живет студент. Как бы он ни был занят, всегда найдется время и для веселья. Ведь не зря студенческие годы вспоминаются всегда с веселой улыбкой. В общаге у нас был телевизор, мы ходили в кино - в «Метрополь», попариться - в Сандуны и в Тетеринские бани, на стадионы, и дворцы спорта, зимой кататься на коньках, - в парк Горького.

Даже в ресторане «Узбекистан» приходилось обедать. Стипендия была небольшая, - всего 35 рублей, да папа ежемесячно подкидывал 50 рубликов. Такой бюджет, в то время, давал возможность не только хорошо питаться, но и на развлечения хватало.

Я позволял себе иногда посещать близлежащие пивные заведения, - бар в подвале Шашлычной на Богдана Хмельницкого, а особенно пивнушку "Кружку", из-за своей вывески, в Старосадском переулке, с двумя залами, - Греческим и Георгиевским, так их в шутку прозвали завсегдатаи.

В любое время, там можно было встретить кого-нибудь из наших, - общаговских. Удивительно, но кружка пива в Москве стоила 18 копеек, на две копейки дешевле, чем в Ташкенте. Самым крутым считалось посидеть, да в наше время именно посидеть, а не постоять, в «Пльзене» в парке Горького, где подавали креветки и настоящие чешские шпикачки.

Были в Москве еще отличные заведения: «Жигули» - на Новом Арбате, но туда было трудно попасть из-за постоянных очередей и «Стекляшка» в Лужниках.

Бывали мы и в «Риони» на старом Арбате, там вспоминаются шашлыки по-карски, на ребрышках, и в ресторане Арагви, рядом с памятником Юрию Долгорукому, – основателю Москвы.

Три раза в неделю, по вечерам, в любую погоду, я ходил на тренировки в открытый бассейн «Чайка», рядом с институтом. Особенно весело было зимой, когда при температуре воздуха в минус 20 градусов, а воды плюс 27, парило так, что в двух метрах ничего не было видно.

Тренер бегала по бортику и кричала: «Куда вы все подевались? Выполняйте программу». А мы, сбившись в кучку посреди бассейна, травили байки, а не накручивали километры. И устроен бассейн был для меня непривычно: сначала попадаешь в раздевалку, потом, в плавках, идешь в очень жарко натопленную душевую, в углу которой была устроена купель. Ты входишь в нее, воды по пояс, подныриваешь и оказываешься на свежем воздухе уже в бассейне.

Заканчивался первый, как оказалось, самый трудный для меня год в Москве. Пришлось научиться себя обслуживать, а главное систематически работать, чему меня не научила ни школа, ни последующие годы. Впереди были летние каникулы, а это не просто встречи с друзьями, близкими людьми, с новой, хоть и навязанной мне, семьей. Главной же задачей было постараться обеспечить себя материально на следующий год учебы, - папе было уже тяжеловато отрывать из месячного бюджета 50 рублей.

ВОСТОК ДЕЛО ТОНКОЕ

Мои мысли в этом направлении дальше привычной в прошлом разгрузки вагонов не шли.

Но у меня было запланировано еще одно дело. Сразу по приезду, я сдал практический экзамен вождения автомобиля, и к моим мотоциклетным, добавились еще и автомобильные «права» категории «В». Теперь я мог на законных основаниях гонять на папином «Запорожце».

Я даже пытался на нем подработать немного деньжат, но опыта в этом деле у меня совсем не было, больше десяти-пятнадцати рублей за вечер не получалось.

И тут мне повезло. Как то вечером ко мне в машину подсел молодой парень с большим грузом каких-то железок и объемистой сумкой. По дороге мы разговорились, он был из Саратова и сюда приехал на заработки. Профессия у парня была необычная – циркач-эквилибрист, звали его Валерой. Он ходил на лестнице. Работал на свадьбах. А в Ташкенте у узбеков сезон был в разгаре.

Парень был мастером своего дела. Лихо взбирался и спускался со своей пятиметровой лестницы, вставал на самый верх, на лоб ставил трехметровый шест с дымящейся кастрюлей наверху. Шест, вдруг, начинала падать на толпу, но оттуда ничего не выливалось. Трюк был в том, что циркач до представления наполнял кастрюлю дымом от папиросы, приоткрывал крышку, и все видели, как оттуда идет пар, он говорил «Шурпа» и взбирался на лестницу.

Номер длился минут десять. Успех был полный. Завершив выступление, Валера с этой кастрюлей шел по кругу – собирал деньги. Хозяин, пригласивший артиста, платил ему 50 рублей. За одно выступление он в среднем зарабатывал до 150 рублей.

Тут же отпал мой не заданный вопрос, где он получает заказы.

После выступления к нему подошли человек пять и каждый пригласил его выступить и у него. Валерий записывал все приглашения в свой гроссбух, уточнял даты и время выступления. В тот, наш первый совместный, вечер у него было запланировано еще одно выступление. Расставаясь, мы договорились, что будем работать и дальше вместе. Без машины он успевал отработать только на двух свадьбах, а то и на одной. Моя доля должна была составлять 25% от заработанных им денег. Сказано – сделано. На следующий вечер мы побывали в трех местах: моя доля составила сто рублей.

Свадьбы шли не каждый день, в основном в субботу и воскресенье, так, что ко времени моего отъезда в Москву, я успел собрать около полутора тысяч рублей.

Из этих денег треть я оставил маме, чтобы она продолжала мне посылать по 50 рублей в месяц (я посчитал, что так надежнее и привычнее) немножко взял с собой на первое время, а остальные отдал жене, чтобы ребенок ни в чем не нуждался.

За это время, побывав на многочисленных узбекских свадьбах, я понял, как это работает. То есть, каким образом, эти, не богатые в своей массе, люди могут собирать по 400-500 человек гостей.

Всю свою жизнь, начиная с рождения ребенка, а их в узбекской семье трое-четверо, как минимум, родитель откладывает деньги на его будущую свадьбу

. Это первый момент.

- Второй:

как гость он постоянно вынужден ходить к своим соседям, и там делать пожертвования на устройство жизни молодой пары на первое время. Это такой своеобразный эвфемизм, на самом деле, свадьбы работают на принципе самоокупаемости. Сколько потратил, столько и собрал с гостей или даже больше.

Известен случай, как в одной махале (квартале, по-русски), некий сосед регулярно посещал свадьбы соседей, но пожертвований не делал, хитрил, думал, не заметят. А когда пришла его очередь выдавать замуж дочь, он, естественно, изрядно потратился, но никто из его гостей- соседей не пришел.

Пришли только дети.

Увидев такое, приглашенный тамада все моментально понял, и во весь голос, по микрофону, заявил, что ноги его больше не будет в этом доме.

Это был позор. Человеку пришлось уехать из этого района.

Существует целая индустрия по проведению различных «тойев» - празднеств. Работает там изрядное количество людей: одни – поставляют радиоаппаратуру; вторые - столы, скатерти и посуду. Третьи - готовят еду, в основном шурпу и плов, четвертые – приносят конфеты. Есть тамады, музыканты, артисты и танцовщицы. Масса народу кормится с этого стола. Подают им в отдельном месте, едят - от пуза.

Сам ритуал свадьбы пропитан цинизмом, различными регламентами, читай обычаями, и табу. Главный постулат: чтобы было не хуже, чем у соседа; чтобы было, как у всех. Сосед собрал 300 человек, - у меня будет не меньше.

Чтобы добиться желаемого, идут на различные хитрости и уловки. Столы ставят удлиненной буквой «П». Там, где перекладина и в непосредственной близости к ней, на «ножках», размещаются наиболее уважаемые гости. По мере удаления, сидят просто соседи, а дальше, те, кто просто зашел, двери открыты - праздник, и дети. Уважаемые гости получают еду и напитки в полном объеме, дальше всего уже меньше, а на концах столов, - только конфеты и чайники. Правда и туда заносят главное блюдо – плов. Я видел, как это делается: на большой ляган (блюдо) размазывается рис слоем в одну рисинку, а в середину кладется обжаренная кость, почти без мяса. Видимость соблюдена.

Или водку пить по местным обычаям, как бы, не то, чтобы нельзя, но не приветствуется. Тогда ее подкрашивают и заливают в заварные чайники, а пьют из пиалушек, - чай, мол. Аллах стыдливо прикрывает глаза.

Я несколько раз упомянул конфеты, - не просто так. Дело в том, что эти карамельки приносит специальный человек. Им, условно, сто лет, они как камень, к ним никто не прикасается, они кочуют со свадьбы на свадьбу в качестве украшения стола. Особенно густо их ставят в конце столов, - создать видимость изобилия. Я, конечно, немного утрирую, рассказываю об обычаях и нравах присущих местным в середине 70-х годов прошлого века, возможно сейчас люди стали жить лучше и многие явления канули в Лету.

Таково было в мое время хваленое восточное гостеприимство. Ложь, лицемерие и цинизм, замешанные на гордыне и бедности.

У меня сложилось твердое мнение, что истинным хлебосольством отличаются русские люди, прожившие изрядную часть жизни в Средней Азии. Они лишены всех этих табу и обязательств, их желание, как можно лучше встретить гостей, продиктовано не условностями и желанием кинуть понты, а внутренней потребностью. Мы делаем это с радостью и любовью, от всей души.

Пусть, здесь в средней полосе России, мы и слывем за простаков, но иначе себя вести мы не умеем, да и не хотим. Потому, что, в первую очередь, мы делаем это для себя, не ожидая ничего в ответ.

Когда мы принимаем у себя гостей, то разрешаем им и их детям все: вторым - бегать, прыгать, первым - везде курить, грызть семечки, купаться в бассейне и т.д., в разумных пределах, естественно. Правило такое: визит гостей, - дело временное, можно и потерпеть. Проводив гостей, можно и посетовать:

«Уф, вот и еще один Мамай прошел».

Но, если мне в гостях говорят:

- В мой дом семечки не приносить. – Или:

- курить, - на лестничную площадку.

Я, как положено, безропотно повинуюсь, но в такой дом стараюсь, по возможности, больше не забредать.

Я здесь, как Вы, наверное, заметили, стараюсь не вдаваться в подробности моей личной жизни.

Во-первых, это не является целью моего повествования, а во-вторых, скудность упоминания о моей семье, обусловлено отсутствием ярких, достойных описания событий. Все происходило обыденно, как у всех. Ничего интересного: пеленки, магазин, базар.

Пока я находился в городе, они переезжали в дом моих родителей. Потом съезжали в дом тещи. Никакого особого сюсюканья, все прекрасно осознавали реалии произошедшего, все занимались своими делами, и всех, по крайней мере внешне, устраивало сложившееся статус-кво.

СТРОЙОТРЯД

Приближалось лето и мой приятель, - комсомольский вожак, предложил мне возглавить стройотряд - стать его командиром. Думал я недолго.

Эти или следующие каникулы, я, по заведенному порядку, должен был отработать в стройотряде. Я согласился, и началась предстартовая лихорадка.

Для нашего отряда было определено место работы: Тверская область, строительство деревообрабатывающего комбината. Городок располагался точно посередине между двумя российскими столицами.

Первым делом, у комитета комсомола, я повесил объявление о собрании желающих принять участие в работах нашего строй отряда. Всего планировалось собрать до 70 человек.

Пригласили на это собрание профессионального строителя Володю, который уже несколько раз работал со студентами нашего института.

До собрания поговорил со своими однокурсниками-французами, предложил поехать вместе поработать, - все равно один раз за учебу съездить придется. Некоторым ребятам предложил должности бригадиров. Многие согласились. Полдела было сделано.

На собрании записалось более семидесяти человек. Это были не только ребята с переводческого факультета. Девочки, будущие педагоги, составили почти третью часть.

Задавали различные вопросы о том, где будем жить, что будем строить, сколько дней будем работать, о выходных и так далее. Главным вопросом был, как будем делить заработанные деньги.

Дело в том, что почти после каждой такой поездки, долго не стихают пересуды об украденных или не полностью розданных деньгах, А такде, как уж без этого, возникают грязные сплетни, кто с кем, где и когда.

Это были опасные подводные камни. Хотелось бы изначально их избежать, и все поставить на свои места. Единственным известным мне способом, было с самого начала говорить людям правду.

И они ее услышали. Я предложил всем платить одинаково, но по итогам работы вводить повышающие коэффициенты, а их обсуждение вывести на актив отряда, куда войдут бригадиры, командир, комиссар, мастер и плюс еще по одному представителю от каждой бригады.

Такая постановка вопроса всех устроила. Но попутно мы обсудили и систему штрафов, накладываемых на прогульщиков, на нарушителей производственной дисциплины и дисциплины вообще. В отряде устанавливался сухой закон.

Команда квартирьеров, все свои люди, во главе со мной, отбыла на место за десять дней до приезда отряда. Комбинат, по согласованию с местным начальством выделил школьную территорию. Это были три барака стоящие в огороженном дворе.

Нашей задачей было устроить три спальных комнаты, умывальники, туалеты. Привести в порядок двор, подготовить и развесить наглядную агитацию и другие атрибуты, полностью зависящие от фантазии устроителей.

Так появился флагшток, на котором поднималось и опускалось знамя отряда, дизайн которого был несколько фриволен, особенно если смотреть на флаг с востока на запад, в сторону заходящего солнца. На голубом фоне, скрестив руки на груди, на высоте десяти метров стоял бородатый мужик с темным фиговым листком в положенном месте.

Чистая порнуха.

Поодаль из земли торчала огромная сжатая в кулак рука, означающая лозунг, выдвинутый Долорес Ибаррури

«No pasaran!».

В другой стороне двора стояли три строительных вагончика, предназначенные для командира, комиссара и мастера отряда, в сторону которых от бараков была направлена укрепленная на шесте стрелка-указатель:

«Деревня Факовка».

Таков был студенческий инязовский юмор. Я не вмешивался.

К Леше приехали гости: три девчонки с отделения прикладной лингвистики: Алла, Тоня и Лариса. Алла была девушкой Вовы, две другие, ее подружки. Они учились в одной группе, и перешли уже на четвертый курс.

Тут надо отметить, что, хотя это и был переводческий факультет, но учились они шесть лет, а при поступлении сдавали экзамен по математике. Прикладная лингвистика, это несколько другая наука, нежели наша, включающая в себя такую новую область, как машинный перевод.

Леша познакомился с этой компанией год назад. Прошлым летом они все вместе работали в другом стройотряде, в Москве, в Тушино. Алла и Тоня были москвичками, а Лариса – приехала из Перми, в прошлом серьезно занималась спортом, имела звание мастера спорта по художественной гимнастике, и жила в нашем общежитии, только на другом этаже.

Мы знали, что у нее есть парень, наш выпускник, и она ждала его возвращения из командировки в Египет, куда его распределили после окончания института. Поговаривали, что скоро они сыграют свадьбу.

Эти три девушки будут время от времени встречаться на моем пути, но только одной из них, - Ларисе, предстояло сыграть сколь-нибудь значимую роль в моей жизни.

От Алексея я знал немного о его отношениях с Аллой и подозревал, что она меня малость недолюбливает. Может быть, это была своеобразная ревность, а скорее всего она вполне искренне считала, что я оказываю на него дурное влияние, в плане потребления спиртных напитков и все в таком роде.

Теперь-то я точно знаю, что это именно по ее настоянию на третьем курсе Володя переехал от меня в другую комнату, найдя абсолютно несущественный предлог для обиды.

На самом деле, спаивать его не было никакой необходимости. В большинстве случаев предложение «усугубить» исходило именно от него. Все уже было заложено в нем природой. Но мы этого еще не осознавали.

Меня же тогда беспокоило другое: я абсолютно упустил из виду то, с чем сталкивался и, за что отвечал во время своих поездок на хлопок.

Речь шла о радиоточке: микрофоне, динамике, усилителе и магнитофоне. Попытался решить вопрос с дирекцией комбината, но безрезультативно. У них аппаратуры не было. Зато помогли в другом, выделили УАЗик «Буханку» для поездки в Москву. Я созвонился с Женей Пименовым, и вопрос был решен. Пришлось самому на два дня поехать в столицу, прихватив с собой наших гостей.

В Москве, я поехал в институт, забрал в ЛУРе (лаборатория устной речи) оборудование, а в общежитии пленки с записями. Вопрос досуга, подъема и отбоя был решен.

Вернувшись, я обнаружил, что мои орлы купили в заводской столовке, где мы собирались кормить отряд, двухсотлитровую бочку пива и за два дня моего отсутствия осилили больше половины содержимого.

Отряд приезжал на следующий день. Вплоть до вечера продолжались возлияния, а потом мы откатили почти пустую бочку в столовую, где ее на халяву осушили местные мужики.

У нас оставалось ночь и полдня, чтобы привести себя в порядок, встретить отряд на вокзале, и провести уже в нашем лагере маленький митинг. Утром же следующего дня - на работу.

Все это время, что мы готовили лагерь, наш мастер, Володя, готовил с местным руководством будущий фронт работ.

Нам предстояло под руководством местных каменщиков вести кирпичную кладку стен будущего цеха; ставить опалубку и заливать бетон фундаментов под оборудование и полы; делать мягкую кровлю цеха, площадью пять с половиной тысяч квадратных метров. Работы было много.

С первого дня мы начали с места в карьер. Нас обслуживали три самосвала, на которых нам подвозили бетон, хотя потом в смете мастер оформил эти работы, как перенос бетона вручную на носилках на расстояние более пятидесяти метров. Хитрость в том, что такая работа стоила в три раза дороже. Ребята, работавшие на кирпичной кладке, обучились этому, довольно сложному делу и, через несколько дней, выступали уже не как подсобники, а сами могли возводить, если еще не углы, то стены.

Короче, работы шли опережающими темпами, все были довольны, особенно директор комбината, который выступил с благодарственной речью на нашей вечерней линейке.

Не обходилось и без курьезов. Как-то три водителя наших самосвалов решительно забастовали. Мне доложили, что бетон не возят, и мы стоим. Мы в то время заливали полы в огромном цеху, а все строители знают, что бетон – это основные деньги. Я побежал и увидел, что все трое вусмерть упились «Солнцедаром» и валяются подле своих боевых коней. Видимо они переоценили свои силы и возможности, выжрав восемь трехлитровых банок крепленого вина на троих.

Делать было нечего, пришлось самому целый день крутиться, как белка в колесе, благо от бетономешалки до места заливки было всего около ста метров.

Все было хорошо, за одним маленьким «Но».

Комиссар.

По институту я его не знал, - с другого потока. Он был нам навязан комитетом комсомола. Держал себя высокомерно, разговаривал сквозь зубы, на работу не ходил, и целыми днями валялся у себя в вагончике.

Оставалось только догадываться, что у него на уме. Поговаривали, что он сын знаменитого журналиста. Фамилия соответствовала. Приходилось терпеть, до той поры, пока он не проколется. Ждать пришлось недолго, Случай подвернулся буквально на следующей неделе.

На стройке произошло ЧП. Одна студентка с английского факультета находилась внизу и цепляла стропы к бадье с бетоном, которую поднимали «Пионером» на крышу цеха. В один момент, ее перчатку защемило между бадьей и тросом. Начали подъем и ее потащило наверх.

Высота была около десяти метров, и чем бы это могло закончиться, знает один всевышний. Она закричала и смогла освободиться, поднявшись всего на пару метров.

Ребята среагировали и смогли ее подхватить. Обошлось без травм. Я опросил бригадира и он, в присутствии всей бригады, поклялся, что она, как и все, были проинструктированы до начала работ в том, что стропальщик внизу не должен надевать перчатки, во избежание именно таких случаев.

С этим было ясно – ее вина

. Дальше я узнал, что она весь день ходила, как сонная муха, и по секрету шепнули, что в этом виноват комиссар, в вагончике которого она провела всю ночь.

Тут же родился план, как прищучить комиссара, чтобы он и нос не высовывал, начал ходить на работу и вообще спустился с небес на грешную землю.

Вечером собрали штаб отряда, состоящий из семи человек. Обсуждали один вопрос: нарушение техники безопасности на стройке.

Предложили исключить ее из отряда, что почти автоматически влекло за собой исключение из комсомола и отчисление из института. С ребятами договорились заранее, что голосовать будем трое – за, трое – против. Оставался комиссар, от голоса которого и будет зависеть окончательное решение и судьба студентки.

Велся протокол заседания штаба, и каково было изумление всех собравшихся, когда этот негодяй проголосовал «За», мало того выступил с пламенной речью о недопустимости нарушения техники безопасности, которые могли привести… и, чтобы другим было неповадно…

Всю в слезах девочку отпустили и, уже в узком кругу, комиссару сообщили, что при разбирательстве в институте, обязательно всплывет вопрос о его роли в этом происшествии.

Когда до него дошло, куда мы клоним, он буквально бухнулся на колени и молил его пощадить. Решили, что со следующего дня он выходит на работу бетонщиком и более в дела отрядные не лезет.

Комиссар отряда должен быть в первых рядах строителей, а не только языком болтать и кличи разбрасывать.

А то взгромоздился, понимаешь, на пьедестал. Бригадир побежал к девочке, успокоил ее, сказав, что выяснили причины ее поведения и ей объявлен выговор.

Так был решен вопрос с комиссаром отряда. Впоследствии выяснилось, что к известному журналисту он не имеет никакого отношения, просто однофамилец.

Но надо отдать ему должное, этот прохиндей ловко использовал свою фамилию и отчество, не подтверждая и не опровергая свое родство. Просто всегда представлялся, как Александр

Борисович, и добавлял фамилию. Всем становилось все ясно.

Прошел месяц, как мы вкалывали на стройке. Дела шли бойко, мы работали с опережением. По качеству тоже не было претензий. Мастер Володя плотно «работал» с прорабом, то несколько «огнетушителей» ему из города подгонит, то оставит вечерком его вдвоем с нашей медичкой, прикомандированной к нам из Первого МЕДа.

Прораб, оказалось, был охотником и до первого, и до второго, у неё тоже, вроде как все совпало, и она не возражала, даже наоборот. Вот совокупность таких действий и принесла нам результат, к которому мы стремились: сметы были закрыты так, как их «нарисовал» Володя, да еще и аккордно, что давало 40% прибыли.

Пришло время и мне зарабатывать деньги. Мысль подкинул тот же мастер. Сидели мы с ним, как-то вечерком в моем вагончике, цедили пивко, подбивали бабки за прошедший день, он вдруг, говорит:

- Слушай, командир, а тебе не приходила в голову идея, что-нибудь еще из комбината вытянуть? Работы продвигаются неплохо, мы в графике. ЧП - тоже никаких, ни на стройке, ни в быту. Подумай, а?

Мысль запала, я ее покрутил пару дней в голове, что-то начинало вырисовываться. Приобретать свои очертания. Оставалось только претворить ее в жизнь.

И вот, в один из дней, как бы невзначай, я зашел к директору завода, и за кофе и разговорами, о том, о сём, я поинтересовался, его оценкой нашей работы. Как я и ожидал:

- Тут не о чем говорить, ребята работают так, что мы долго вас будем вспоминать. Не то, что местные. Все из-под палки. – Посетовал он. - Если я могу чем-нибудь помочь, не стесняйтесь, говорите, все, что могу.

Что мне и было нужно. Я, наконец, дождался:

- Знаете, есть пару вопросов, которые решить можете только Вы. Нам в институте надо будет отчитываться, за проделанную работу, а самим себя хвалить, как бы неловко.

- Обычно, по возвращении, студенты привозят с собой и сдают в комитет комсомола, деканат грамоты или, лучше, знамя, в которых записаны благодарности от руководителей предприятий. Знамя можно по-быстрому заказать в Торжке на фабрике, а грамота, - от вашего комбината, а если возможно, то и от местных властей. – Одним махом выпалил я, заранее составленную просьбу.

Он кивнул головой в знак согласия:

- Это не проблема. А текст… - Я его перебил:

- На это у нас есть комиссар, в текстах и делах такого рода он мастак. Он и в Торжок смотается. Всех там мигом уболтает, сделают вне очереди.– Он засмеялся:

- Да, я знаю, мне доложили, на работу только он ходить не мастак.

- На то и комиссар. Должность такая, - улыбнулся я.

- Но есть еще один вопрос, как бы сказать. Деликатного свойства. Вы понимаете, у нас коммуна, - все получают одинаково, но мастеру и еще кое-кому хотелось бы получить прибавку к зарплате.

- А что я могу сделать, если у вас коммуна, - удивился он.

- Сможете, возразил я, - если комбинат возьмет на себя оплату питания нашего отряда, а выплату произведет двумя расходными ордерами, - за работу и за питание.

Он вызвал своего бухгалтера, они о чем-то переговорили, Потом он встал, протянул мне руку:

- Приятно поговорить с умным человеком, Мы договорились, но есть условие, - темпов работы не снижать.

Я не стал скрывать от мастера Володи подробности моего разговора с директором, и мы условились поделить поровну все заработанное нами.

На собрании актива отряда, за день до отъезда было единогласно решено: штрафов никому не выставлять, всем рядовым выделить оплату с коэффициентом 1, бригадирам и медичке - 1,5, комиссару и мне, - 1,7, а мастеру, - 2.

Мы с мастером объединили наши коэффициенты, прибавили к ним то, что получили за питание и, никого не обманув, положили в карман по две с половиной тысячи рублей.

Рядовой член отряда получил чуть больше четырехсот рублей. Посчитано было все до копейки.

Для большинства студентов и студенток, которым тогда было всего по восемнадцать лет, это были первые, и не малые по тем временам, заработанные ими деньги.

Все были счастливы.

По крайней мере, я не заметил ни одного недовольного лица, даже смотрящий на всех свысока сынок одной отечественной кинозвезды, игравшего в кино, как правило, героев революции, и тот не смог сдержать радостной довольной улыбки.

В институт, в комитет комсомола мы вернулись на коне, с благодарственными грамотами, и с красным бархатным, обрамленным золотыми кистями, знаменем, где мастерицами золотошвейного предприятия г. Торжка было начертано:

«Отряду студентов МГПИИЯ им. М. Тореза за выдающиеся успехи в строительстве деревообрабатывающего комбината, лето 1972 год».

В конце концов, надо признать, что наш комиссар не зря ел свой хлеб, хотя и был скользким типом.

Ну, а для меня все закончилось, как и было предначертано на спине моей студенческой куртки:

«Tout est bien, qui finit bien!»

(все хорошо, что хорошо кончается).

И ОПЯТЬ МЫ В СРЕДНЕЙ АЗИИ

До начала занятий оставалось более двух недель, и я предложил Лешке поехать со мной ко мне домой, когда еще представиться такая возможность. Тем более, что моя, с позволения сказать, семья отправилась переждать самое жаркое время вдали от дома, - на Побережье в Прибалтику.

Он, неожиданно, согласился, но всего на недельку. Хотел выкроить время и на поездку к себе в Воронеж.

На следующий день мы уже сидели в ТУ-114 и коротали полет за пивком. Времени было немного, а поездом пришлось бы добираться почти трое суток, деньги же примерно одинаковые. По студенческому билету Аэрофлот давал 50% скидку, - 24 рубля. Почти столько же стоил и билет на поезд в мягком вагоне.

Через три часа двадцать минут мы ступили на непривычно яркую от палящего солнца землю узбекской столицы. Было плюс 44 градуса в тени, по Цельсию.

Стояло именно то время, которое я особенно любил. Вторая половина августа, это не только жара, ночью уже бывает довольно прохладно, но главное, - это буйство, изобилие самых лучших фруктов и овощей на базарах. Помидоры Юсуповские розовые, пахнущие ботвой, экземпляры до килограмма весом.

Арбузы, – мраморные, большие, но легкие. Дыни - мирзачульские, нежные и сладкие. Многочисленные сорта винограда, персиков, груш, баклажанов, перца.

Повсюду продавались горячие лепешки, корейская капуста – чум-чи, и острая, тонко нарезанная морковка.

Со всех сторон доносились ароматы жарившихся на углях шашлыков, готового плова, мантов и лагмана.

Я показал Алексею, что такое тандыр и объяснил, как в нем делают самсу.

А еще там были прилавки с узбекской посудой, горы сухофруктов, километры парчи, шелков и хан атласа.

Отдельно расположились торговцы молочными продуктами и свежим мясом.

Вяленая, копченая и свежая рыба, соленья и, привезенные из Казахстана немцами, домашние колбасы, соленое и копченое сало, буженина, - всего и не упомнишь.

И все же я любил этот знойный, и внешне гостеприимный город, хотя он уже и был так не похож на город моего детства.

Я потихоньку наблюдал за Лешей и он, сначала сдержанный, старавшийся показать, что все, что он видит, не производит на него особого впечатления, - постепенно расслабился.

Глаза у него широко раскрылись, челюсть отвисла, и он, наконец, он признался, в том что никогда ничего подобного не то, что не видел, но даже представить себе не мог, что такое бывает.

Мое тщеславие было удовлетворено. Мы накупили всего понемногу, а вечером устроили пир с моими старичками, выпили за встречу и уснули крепким сном во дворе под сенью тяжеленных гроздьев нашего винограда.

Утром встали рано. Я хотел Леше показать Чардарьинское водохранилище, - а это почти сто километров. Да и на папином коне лучше было ехать по утренней прохладе.

В жару, его воздушное охлаждение и температура масла, не позволяли развивать более 60 километров в час.

Вода была парная и прозрачная. Песок, - золотой. На обратном пути нам встретился бич или как их называли в Ташкенте, - «сто восьмой»; он предлагал рыбу. И не просто рыбу, а рыбину, весом больше пяти килограмм.

Это был сазан.

Мы сторговались за два рубля, но упросили бродягу его почистить и выпотрошить. Завернули рыбу в мокрую марлю и обложили со всех сторон листьями осоки.

Я боялся, что дневная жара не позволит нам довести его домой в свежем виде. Где-то хранится фотография: Алексей на одной ноге стоит на большом валуне, в поднятой руке держит этого сазана и его хвост касается колен моего друга.

По пути домой заскочили на рыбный базар в Чиназе, взяли пару копченых лещей и жереха. Было жарко, и мы мечтали о прохладном пиве, что ждало нас в холодильнике.

Но сначала надо было, нанести визит вежливости моей узбекской родне. Подарили им сазана, я посетовал тестю на невезуху, что не смог, мол, повидаться с дочкой и женой, попили предложенного по местному обычаю чайку и попрощались, особо не задерживаясь.

Разносолы нас здесь не ждали.

Зато тесть, оставшись со мной наедине, попросил меня отвезти в Москву и передать в приемную КГБ СССР толстый объемистый и незапечатанный конверт.

Я, откровенно говоря, до сих пор не понимаю, почему он доверил это интимное дело именно мне.

В Москве, в одно время со мной, именно в это время, в Академии им М.В.Фрунзе учился его старший сын и он, как я знал, совсем недавно приезжал с семьей в Ташкент.

Путь его дочери в Прибалтику тоже пролегал через Москву.

И, наконец, подруга его жены, моей тещи, майор милиции, овдовев, перебралась в Москву и работала референтом у Щелокова, - министра внутренних дел.

Всем им он имел намного больше оснований доверить такую посылку, от которой зависела, как казалось, его судьба и честь.

Приехав домой, вечером, я внимательно ознакомился с содержанием его восьми страничного послания.

Оказалось, что я ничего не знал. За время моего отсутствия здесь произошли некоторые события. Моего тестя с треском выгнали из органов без выплаты выходного пособия в размере двух месячных окладов, а заодно и исключили из партии.

В своем письме Андропову он кратко изложил причины своего увольнения, а затем на семи страницах подробнейшим образом описал свою версию произошедших событий, о конфликте с Председателем, о вскрытых им преступлениях, об атмосфере кумовства, царившей в республиканском КГБ.

Как бы там ни было, не мне судить, но забегая вперед, скажу, что тестя в партии восстановили, взыскания сняли, но на работе не восстановили и выходного пособия не выплатили.

Значит, не все там было однозначно. Как говорится - не выноси сор из избы.

Но довольно о грустном. В конце концов, мы приехали развлекаться и отдыхать. И если с первым все обстояло просто замечательно, то со вторым, я бы посоветовал себе не быть таким категоричным.

На исходе каждого дня мы буквально с ног валились. А ведь мы, до Лешкиного отъезда, наметили еще одно путешествие.

Папа недавно впервые получил права, и чувствовал себя за рулем еще не совсем уверенно, все-таки ему шел уже 68-й год.

Он давно не виделся со своей сестрой - Ольгой Петровной, для меня тетей Олей, ее сыном Мишей и его семьей.

Я их всех очень любил, и с радостью согласился на предложение съездить в Джамбул, заодно и папу подучу искусству вождения.

Лешка был согласен на все, - дорога, всегда новые впечатления.

Путь пролегал по казахским степям, желтым в это время года, немилосердное южное солнце не щадило ни одной травинки, ни одного деревца.

Жары побаивался и наш, уже видавший виды четырехколесный друг, но, равномерно урча, преодолевал подъем за подъемом, приближая нас к промежуточной цели нашего путешествия, деревне Ванновка.

Мы уже проскочили поселок Ленинское и совхоз им. Ф.Энгельса, заселенные поволжскими немцами. Они целыми семьями были насильно депортированы с насиженных мест в эти жаркие скудные места в сентябре 1941 года.

Проехали безликий, чадящий трубами, весь в цементной серой пыли, Чимкент, и попали в живописную холмистую равнину, раскинувшуюся вдоль рек Ак-су и Кара-су. Под стать им назывались и селения: Белые воды, Черные воды; затем шли деревни Корниловка, Корнеевка и Ванновка. Все деревни и поселки стояли в аромате яблоневых, вишневых и персиковых садов, а их население на 90% состояли из русских людей

В Ванновке мы устроили обед, из прихваченных с собой припасов, а также заскочили на местный базар, купить продуктов, гостинцев для семьи тети Оли.

Добрались до места мы около четырех часов пополудни и вовремя: Миша с друзьями собирался на охоту. Наш приезд чуть не смешал ему все карты.

Мы приехали неожиданно, никого не предупредив, и на нас, с Лешей, конечно не рассчитывали. Миша хотел было совсем отменить их поездку, но мы ничего не хотели слышать, и сразу же запросились взять нас с собой.

Сделать это было непросто, но мой двоюродный брат работал начальником гаража и все проблемы были быстренько решены. Пришлось сменить машину, взять дополнительные палатки, подобрать нам соответствующие одежду и обувь.

Миша довольно скептически отнесся к нашей просьбе, он был почти на двадцать лет старше меня, и считал меня не нюхавшим пороха изнеженным папиным сынком.

Но, в конце концов, сдался, и согласился. Перед отъездом женщины готовили ужин, и тетя Оля попросила Алексея принести яичек из курятника. Он зашел в загородку, но тут из чуланчика выскочил ярко красный, взлохмаченный, здоровенный петух, взлетел с победным клекотом, и, у всех на глазах, ударил незваного гостя лапами в грудь, и пребольно клюнул беднягу точно в лоб.

Наш приезд задержал намеченный отъезд на пару часов. А ехать было около девяноста километров, трястись в кузове под тентом ГАЗ-66.

Потом я понял, почему взяли именно такую машину: туда, куда мы собирались попасть, другой транспорт не годился.

Последняя треть нашего пути лежала через высоченные песчаные барханы. Стояла безлунная, южная звездная ночь, и в свете прожекторов сквозь мириады мошкары, охотники высматривали возможную добычу.

Миша объяснил, что если в пучок света попадает заяц, то его можно подходить и брать голыми руками. Дороги – никакой, как они там ориентировались, для меня до сих пор загадка.

Наконец, мы остановились, по мне, так без видимых причин. Оказалось, что мы прибыли на место.

Команда у моего братца подобралась отменная. Каждый досконально знал свой маневр, и, не прошло и получаса, как горел костерок, кипятился чайник, палатки стояли там, где им положено, на стол было накрыто.

Аккумуляторы поберегли, фары выключили, и перезвон стаканов, бульканье жидкости, треск разрезаемых арбузов, - все это при свете костра создавало почти мистическую атмосферу.

Лишь звезды, мерцающие на бездонном небе, были свидетелями этого таинства.

После первого стакана чудесным образом куда-то испарились комары.

После второго, - хотелось расцеловать и обнять весь мир, а после третьего, - навалилась жуткая усталость. Мужики травили охотничьи байки, мы с моим приятелем, как положено молодняку, помалкивали. Наконец все угомонились и завалились спать.

Проснулись мы, когда солнце стояло уже высоко и нещадно палило. Вокруг все было тщательно прибрано, как и не было вчерашнего застолья.

Осмотрелись, то, что вчера казалось очередным барханом, теперь предстало живописной лагуной широкого озера с поросшими камышом берегами.

Рядом слонялся Степан, водитель грузовика. Он на скорую руку нас накормил завтраком, дал по рюмочке, чтоб поправиться, и предложил объехать стрелков, которые разбрелись еще до рассвета.

Издалека слышались редкие выстрелы. Он объяснил, что идет охота на уток. В этом месте – несколько озер, на расстоянии до километра друг от друга.

Каждый охотник сидит у своего озера, или на лодке прячется в камышовом островке, и, когда стая прилетает к нему, то стреляет несколько раз, сколько успеет, пока стая не взлетит и не перелетит на другое озеро, к другому охотнику.

Степан высадил меня у озера, где никого не было, дал мне ружье с патронами и уехал с Лешкой навестить ребят, узнать, как идут дела.

Я улегся на берегу, после вчерашних возлияний, было муторно, не привык я к таким дозам. Пригрелся на солнышке и, когда прилетела стая уточек, штук двадцать, пальнул в небо и мгновенно уснул.

В таком состоянии меня – горе-охотника - и нашел Миша с компанией. Вернувшись к месту стоянки, дело было уже под вечер, из части трофеев в ведре приготовили вкуснейшую утиную уху, поели и засобирались домой.

Да, я забыл рассказать, что когда меня оставили у озера, Леша со Степаном по дороге к другому озеру вспугнули петуха-фазана, и у Лешки получилось его подстрелить.

Это была проблема.

Охота на фазана была запрещена и по дороге домой мы его прятали в рукаве пиджака. Но все обошлось, домой добрались без происшествий. Если не считать вытащенный, нами из песков, зарывшийся по оси прославленный «вездеход» ГАЗ-69.

Вот, что такое автомобиль ГАЗ-66.

А секрет был прост: возможность на ходу понижать давление в шинах, тем самым увеличивая площадь колеса.

Через два дня Алексей, нагруженный дарами Востока, полный впечатлений, улетел домой.

Я же за оставшиеся дни, только и успел повидаться со старыми друзьями, поделиться с ними новостями, справить мой 26-й день рождения. А тут и мне, пришло время возвращаться в Москву: заканчивались каникулы, впереди был третий курс.

Я всю жизнь не люблю свой день рождения: для меня это – прощай лето, прощай праздная жизнь, - впереди осень, школа, теперь вот институт. Тоскливо.

ДРУЗЬЯ-ТОВАРИЩИ

В институте же деканат, в лице одного из замдеканов, обрушился на лохматых и бородачей. Мне в первый же день, во избежание неприятностей, он предложил сбрить мою рыжеватую эспаньолку, за которую я, впрочем, совсем и не держался.

Дольше всех сопротивлялся один из наших бригадиров, - Дима, но и он в итоге вынужден был уступить.

Занятия начались ни шатко, ни валко. Той гонки, что была на предыдущих курсах, уже не предвиделось, кафедра французского языка свое дело сделала.

В бой вступала тяжелая артиллерия, - кафедра перевода. Начиналась специализация, - именно то, чем знаменит наш институт.

Не каждый понимает, что знать язык и уметь переводить, как говорят в Одессе, - две большие разницы.

Именно правильному подходу к переводу, старались нас обучить наши преподаватели. Как это ни странно звучит, но переводить, опираясь на знание языка, можно далеко не все.

Приведу простой пример, но едва не закончившийся отчислением из института с пятого курса студента из моей группы.

Хотя времени уже много прошло, но случай все-таки несколько не обычный. Поэтому имени и фамилии его называть не буду.

Для своей дипломной работы он взял брошюрку французского публициста, посвященную событиям начала века в России. В тексте встретилось высказывание В.И.Ленина, приведенная автором статьи без каких-либо сносок.

Наш бедолага, ничтоже сумняшеся, перевел высказывание на русский язык и сдал работу рецензенту. Тот оказался формалистом, и поднял шум на кафедре перевода.

Довели, мол, студента до дипломной работы, а он не в курсе, что Ленина переводить нельзя, тем более на русский язык.

Даже если у автора статьи и нет указаний, откуда он взял это высказывание вождя, то следовало сначала контекстуально определить, где его искать. Затем обязательно найти в полном собрании сочинений В.И.Ленина, скопировать буква в букву и дать сноску.

С большим трудом скандал удалось замять, рецензента сменить, а нашему студенту, несмотря на цейтнот, пришлось делать новый перевод из другого источника. Вот, что такое правильный подход к переводу.

Существует много других аспектов, но поверьте мне на слово, сейчас еще рано вдаваться в дебри и те подводные камни, что встретились мне в моей будущей работе переводчика.

Перевод, - это отдельная наука, и далеко не всем со стороны, просто знатоков языка, она по плечу.

Нам это твердили почти на каждом занятии, но прочувствовать на себе, насколько наши преподаватели оказались правы, пришлось сразу, как только мы окончили институт, и началось наше автономное плавание.

Занятия по переводу в нашей группе вел мой добрый знакомый, - Евгений Иванович Пименов.

С Женей мы как-то быстро и незаметно сблизились. Появились совместные походы в Тетеринские бани, к нам частенько присоединялся еще один наш приятель, Сергей Фонин, - он учился на четвертом курсе с английским и итальянским языками.

Сидели в Лужниках в стекляшке или в «Пльзене» в Парке Горького.

Часто, особенно на четвертом и пятом курсах, собирались у него дома целой компанией студентов, обсуждали курсовые, а потом дипломные работы.

Вместе с Серегой и жениным тестем, Григорием Захаровичем, Г.З. – в кругу семьи, как-то совершили набег на снимаемую ими дачу под городом Конаково в деревне Плёсски, на берегу Волги.

Стояла, уже можно сказать, поздняя осень, хозяева дачи съехали в город, заперли свой дом и отключили электричество.

Даже в пристройке-эллинге, снимаемой Женей. Было уже очень холодно и без света, - ну никак.

Григорий Захарович вызвался подключиться от столба, что-то там возился около часу, потом прибежал, бледный и спросил у меня: понимаю ли я что-нибудь в электрике.

Я пошел посмотреть: в электрике понимать уже ничего не надо было. Надо было понимать в пожарном деле: их окон хозяйского дома валил дым.

Делать было нечего, - разбили окно, залезли в хату и отключили провода от счетчика, а заодно и провели себе свет в пристройку.

Начинающийся пожар совместными усилиями потушили. Но изнутри хозяйский дом прилично обгорел.

Провели там два дня. Вбивали сваи для причала лодки и набивали помост. Рыбачили, варили уху и жарили наловленную ГЗ рыбешку. Я на костерке сделал жаркое.

Если бы не пожар, то поездка была бы клеевой. А так это было последний отдых в этом прекрасном месте. Когда сообщили о пожаре хозяйке, то успокоившись, она первым делом потребовала ремонта, а потом отказала дачникам в аренде за самоуправство.

Второй семестр на третьем курсе мы проводили не в стенах института, а в Интуристе.

Там были сначала теоретические занятия по этике и эстетике, о правилах приема гостей, где и как стоять, о том, что можно и, что нельзя делать гиду с иностранцами и в их присутствии, - и тому подобная лабуда.

Но были и полезные, для многих моих однокурсников, сведения: в какой руке держать вилку и нож за столом, и каким прибором, когда пользоваться, и какое вино с чем пьют.

Ну и самое главное: переводчик сначала говорит, потом опять говорит, потом еще говорит, ну, а ест и пьет, только в перерывах и то, если на это будет время.

Затем начались практические занятия. Нам предстояло запомнить на русском языке привязанную к реалиям двух часовую автобусную экскурсию по городу.

Экскурсию по Кремлю и соборам Кремля.

Экскурсии по Оружейной палате, по Третьяковской галерее, по Пушкинскому музею и по московскому метрополитену.

Затем сдать экзамен, все на русском языке. Все с мельчайшими подробностями: где, кто, когда и что построил. Кто, что написал, где нашел, что изображено, по какому поводу и, вообще, зачем?

Второй этап: те же самые экскурсии со всеми подробностями – на французском языке. И снова экзамен.

Занятия оказались исключительно полезными, как в плане обогащения языка, (сколько новой специальной терминологии!), так и в плане повышения собственного кругозора.

После сдачи экзаменов, у всех нормальных людей начинались каникулы, только мы, как савраски, продолжали пахать гранит науки: нам предстояла полуторамесячная стажировка при московском Интуристе в качестве самостоятельных гидов.

Работа была не только изматывающая, но опасная и с определенным подвохом. За нами негласно подглядывало незримое око. Именно в это время прокалывался наш брат переводчик.

Даст слабину, позарится на всякого рода жвачку, тряпки, джинсы и всевозможные иностранные побрякушки, - прощай институт.

Это тоже был своеобразный экзамен на вшивость.

Яркий пример. Мой сосед по комнате, - Вадик-немец, после работы в Интуристе был пойман в ГУМе на продаже джинсов.

Итог: отчисление с четвертого курса.

Но в плане языка, эта стажировка в Интуристе была исключительно полезна. Практически у всех открылось, так называемое, le debit facile, - свободное, быстрое, не задумываясь, выражение своих мыслей на французском языке.

Работая в Интуристе, я, сам того не ведая, избежал почти неизбежного краха в своей дальнейшей судьбе. После третьего курса в парткоме и комитете комсомола меня уговаривали возглавить теперь уже институтский стройотряд, направляемый в Набережные Челны на строительство КАМАЗа.

Суть была в том, что наш институт выступил с инициативой, впервые в истории движения стройотрядов, направить в Татарстан коммунистический отряд, который берет на себя обязательство внести все заработанные деньги в фонд Алеши Мерзлова, тракториста, погибшего на этой стройке.

Я подумал, и через пару дней отказался под предлогом предстоящей стажировки в Интуристе, и что уже два года подряд не бывал дома.

Мои объяснения приняли и затем нашли паренька, работника лаборатории Устной речи и студента вечернего отделения нашего института.

В итоге, отряд вернулся со всеми регалиями, знаменами, в общем, как и было, предусмотрено.

Партком института отметили на совещании в горкоме партии, командира отряда наградили орденом Дружбы народов.

Все были довольны и счастливы. Пока наружу не всплыла грязь: выяснилось, что деньги в Фонд А.Мерзлова, были внесены не в полном объеме.

Часть из них и не малую - около двадцати тысяч рублей - прикарманил командир отряда.

Подумав, начальство решило шум не поднимать. Паренька из лаборатории уволили и попросили, обещав посодействовать, перевестись в другой ВУЗ.

Я прикинул на себя эту ситуацию, и пришел к выводу, что он, де лопух, и не смог все правильно обставить.

Когда я это осознал, то меня холодный пот прошиб: ведь я сразу отмел даже, как возможность, что надо было просто сдать все деньги.

Была единственная мысль: как правильно спереть, т.е. сдать не все, полученные средства.

Значит, я правильно сделал, что отказался. Какие там, к черту, ордена? Зачем они мне?

К четвертому курсу у меня уже был определенный авторитет в общежитии, - я был назначен командиром оперотряда и со мной считались все, даже комендант.

К тому же, мне повезло с соседями: в моей комнате значились еще двое ребят из Армении, но они жили на съемных квартирах и в общаге появлялись крайне редко.

Женина жена, Люда уехала в Алжир, подзаработать немного деньжат, и он остался вдвоем в трехкомнатной квартире со своей дочкой Ингой, которой шел двенадцатый год.

Она училась во французской спецшколе, и на довольно высоком уровне играла в большой теннис.

Тренировки и учеба отнимали практически все свободное время. Женя попросил меня время от времени помогать ему с Ингой: когда он занят, встретить ее после занятий, приготовить и накормить обедом.

Рассчитывать ему было не на кого, его отец был в это время занят своей молодой женой и ждал прибавления. И это в 72 года! А от Людыных родителей и подавно.

Хоть они и жили недалеко, но у второй их дочери было два маленьких спиногрыза, так, что они сами были загружены выше крыши.

Мне это подходило по всем статьям. Общага уже успела опротиветь, так, что первое, - это смена обстановки, и второе, - уменьшалась возможность там проколоться.

На меня, как на командира оперотряда, от «обиженных» мной студентов, уже приходило в комитет комсомола несколько анонимок и заявлений о неправомочности моих действий.

Моей вины нигде не было, но, были отморозки, которые, как говорится, ждали меня на повороте. Приходилось быть осторожным, и женина просьба пришлась, как нельзя кстати.

К тому же, для оперативности, он снабдил меня автомобилем, стареньким «Москвичом-408», но после папиного Запорожца, для меня это был настоящий Кадиллак.

На этой машине я изрядно помотался по Москве, побывал в давно забытых местах, местах моего детства и времен моей службы в армии. Зашел в штаб, где я провел почти два года, съездил в Раменское, в полк, где я принимал Присягу и служил в учебном батальоне

Побывал и под Серпуховым, в деревне, где в 67-м мы жгли оранжевые дымы, влюблялись с пионервожатыми и напугали местных мужиков месторождением урана.

Однажды, я попал на улицу Кранопролетарскую, и вспомнил, что вот в этом доме мы, я, папа и мама, останавливались у папиного знакомого художника, дяди Вали Пеганова, который здесь жил в коммуналке со своими двумя дочерями и женой, - тетей Ниной.

Мы всемером ютились в их комнатушке, и всем было тепло и весело. Я был уже «взрослый», на завтра мне исполнялось 10 лет и, представьте, меня одного отпустили на ВСХВ побродить по выставке.

Мы там были два дня назад, и я знал обратную дорогу. Вручили мне немного деньжат, которые я быстро потратил на мороженое, оставалась мелочь, как раз на трамвай, но, к несчастью, я ее выронил, заигравшись, в канализационную решетку.

Проехать без билета на трамвае я не мог, воспитание не позволяло, и я пошел пешком. По нынешним меркам не так уж и далеко. Но я шел долго и, хотя родители меня очень просили вернуться к четырем часам, я не успел, и пришел к шести.

Но дорогу нашел, не потерялся. Все волновались, но виду не показывали. Дело в том, что мы уезжали в этот вечер на поезде домой. Он отправлялся в 21-00, было 22 августа, а значит оставалось три часа до моего дня рождения.

Как я уже писал, мне исполнялось десять лет, а с десяти лет нужен был уже полный билет, а не четверть, как мне купили. Вот почему опаздывать было никак нельзя.

За всеми этими хлопотами четвертый курс пролетел, как один день. Я частенько ночевал у Жени и, если и приходилось выпивать, то старался этого больше не делать в общаге.

К концу четвертого курса, Женю избрали секретарем парторганизации факультета, и он ушел из комитета комсомола.

Ему на смену пришел довольно неприятный надменный тип, с фамилией Шипов, не помню даже, как его звали. У меня с ним возник конфликт по линии оперотряда общежития, накопились-таки всякие анонимки и заявления от кавказцев, я им поперек горла торчал, и Шипов дал им ход.

В итоге, мне влепили строгача с занесением. Женино вмешательство не помогло. С этим надо было что-то делать. Прежде всего, думать.

Я совсем упустил, что с четвертого курса по линии кафедры перевода немецкого языка занятия у нас начал вести Петр Несторович Куриленко, это был один из лучших переводчиков своего времени, а заодно и замдекана переводческого факультета.

Плюс к этому он был ужасно фотогеничен. А благодаря своему баварскому проносу, даже снялся в большом кинофильме, правда, в эпизодической роли чиновника из МИДа. Фильм назывался: «Судьба резидента».

Помните, почти заключительный эпизод, где КГБ, в лице Ефима Капеляна, ловит на кладбище с поличным иностранного шпиона-дипломата из ФРГ.

Тут то и вызывают из МИДа представителя Овчинникова, запротоколировать арест.

В институте его побаивались, особенно первокурсники. За малейшие нарушения, прогулы, опоздания, он устраивал им такие разносы, что навсегда пропадало желание попадаться ему на глаза.

Поначалу на занятиях и мы его воспринимали, как строгого, сухого человека, но постепенно лед растаял. Его занятия не ограничивались программой, он нам рассказывал массу случаев из своей переводческой практики, а мы слушали и впитывали все как губка, раскрыв рот.

Однажды за преферансом наш постоянный партнер, - пятикурсник Глеб, проговорился о своей дружбе с Петром, и что на неделе они собираются пойти попить пивка, Петр, как истинный немец, не пил ничего, кроме этого напитка. Я уговорил Глеба поговорить с Петром, не возьмут ли они меня с собой.

Так начались сначала приятельские отношения с Петром, переросшие затем в настоящую дружбу. И не только со мной, но со всей нашей группой.

Доходило до того, что по пути в институт во вторую смену, я заскакивал в Старосадский в «Кружку» и мог там обнаружить всю нашу группу во главе с Петром.

Оказалось, что все решили прогулять поточные занятия по научному коммунизму, а оставшиеся две пары перевода немецкого языка провести в «Кружке».

Туда же, в «Кружку» Петр принес нам все билеты на Госэкзамены. Мы их распределили между собой, приготовили по два билета.

И каково же было удивление и изумление принимающей экзамен, заведующей кафедрой немецкого языка, - Брандес Маргариты Петровны - когда эти двоечники-французы без запинки отвечали на все ее вопросы. Петя сидел рядом и старательно прятал довольную и хитрую улыбку.

К сожалению, связь с Петром прервалась после окончания института. Я его потом видел всего один раз в разгар кризиса начала 90-х годов. Все было в дефиците, а у меня была возможность время от времени покупать замечательное чешское пиво в буфете Дома ученых на Пречистенке.

Институт был рядом, я почему-то вспомнил о Пете, и решил ,наудачу, занести ему десяток бутылок в знак прежней дружбы и давно минувших дней.

Как выяснилось, к этому времени он стал уже деканом переводческого факультета, но внешне совершенно не изменился. Меня узнал сразу, встал из-за стола обнял. Мы поговорили о старом, вспомнили «Кружку» и другие места, где побывали почти двадцать лет назад.

Я вручил ему напиток. Он обрадовался и мы распрощались, заверив друг друга, что больше не потеряемся и будем перезваниваться.

Но, житуха закрутила меня так, что нашим благим пожеланиям не суждено было сбыться.

ОТЕЦ

Вернувшись в Москву после каникул, во время которых мы большой компанией на трех машинах отдохнули «дикарями» на Иссык-Куле, в институте я застал чемоданное настроение, царившее среди пятикурсников.

Занятия проходили больше для проформы, все подбирали себе материалы для дипломных работ.

Все основные разговоры велись вокруг будущего распределения. Тем более, что в октябре военная кафедра составила и вывесила списки тех выпускников, кто будет распределен по их линии.

Меня среди них не было и быть не могло: я срочную службу уже отслужил и даже, если они посягнули бы на мою свободу, то я с полным на то основанием, мог отказаться.

Было несколько мест по гражданской линии, но одно было забронировано Лешей Васильевым (у него был высокопоставленный отец) – работа во Франции, на строительстве завода.

Несколько человек получили приглашение продолжить учебу на курсах ООН (я для этого не подходил, так, как второй язык у меня был немецкий, а требовалось иметь вторым языком, - официальный язык ООН).

Было еще распределение по линии КГБ, с последующим годичным обучением в их Высшей школе. Но, слава богу, мой дальтонизм, закрывал для меня этот путь. Да и я сам, ознакомившись в свое время с письмом моего тестя Андропову, отнюдь не горел желанием пополнить ряды этих «рыцарей без страха и упрека».

В итоге, перебрав все за и против, прошерстив плюсы и минусы, возможности и недостатки десятка различных африканских стран, я выбрал АНДР, по нашему – Алжир. Там наш ВАО «Загранстроймонтаж» готовился приступить к строительству второй очереди металлургического завода в поселке Эль-Хаджар, расположенного невдалеке от города Аннаба.

Оставалась проблема Шипова, но, обмозговав ее с Женей, мы нашли элегантный выход.

Шел 1974 год, мне уже исполнилось 28 лет. За неделю до рассмотрения моей характеристики на комитете комсомола института, я написал заявление о выходе из комсомола, по причине достижения максимального возраста.

Отказать мне не могли. Шипов поскрипев зубами, мое заявление завизировал. Таким образом, комсомольская характеристика мне больше не требовалась.

Следующей ступенью был партком факультета, где секретарем был Женя Пименов. На заседании парткома мою прекрасную характеристику утвердили шестью голосами «за» и с одним голосом «против», - им был Шипов.

Но тут у него не прокатило, силенок оказалось маловато.

Потом, в райкоме партии, наши характеристики утверждала так называемая комиссия «старичков», - ветеранов партии.

Мы обязательно должны были присутствовать и отвечать на их вопросы. Мне задали с серьезнейшим видом один единственный вопрос:

- А вы знаете, молодой человек, кто такой товарищ Байбаков? –

Я опешил от тупости задаваемого вопроса, и от той значимости, которую ему придал, задавший его седовласый старичок с палочкой между колен. Я едва сдержал усмешку:

- Товарищ Байбаков работает Председателем Госплана СССР.

- Вопросов больше нет. – Тут все заулыбались, расслабились и отпустили меня восвояси.

Мы еще ходили на занятия, а наши документы уже отправились в свой долгий и тернистый путь:

сначала в организацию, которая направляла нас работать за границу, а оттуда куратор направлял их в КГБ на, так называемую, «установку».

Эта процедура требовала определенного времени: запрашивались сведения о родителях, родственниках, живущих за границей. Сведения из МВД и так далее. На основании собранных данных выносилось или не выносилось «Решение».

Если решение о направлении гражданина СССР на работу за рубеж, было положительным, то присылался пакет фельдъегерской почтой.

В случае же отрицательного результата, - то о нем не сообщалось, как сейчас говорят, действовали по умолчанию.

Все с нетерпением, и мы, и кураторы, ждали «Решения». Тогда можно будет действовать дальше: покупать проездные билеты, по необходимости, бронировать гостиницы, выписывать аттестаты на довольствие и прочее и прочее.

Так вот, именно в период этого нервного ожидания, ко мне в общежитие рано утром приехал мой папа. Ему 19 января 1975 года исполнилось семьдесят лет, и подозревать, что он захотел просто прокатиться до Москвы, было быне серьезно. Значит, была причина. Я только спросил:

- Пап, ты что примчался, дома все в порядке? Как мама? – Он покачал головой,

- Да, дома все нормально. Ты, вот писал, что у тебя распределение и всякие проверки. Я по этому поводу.

Я недоуменно пожал плечами, и предложил перенести разговор в другое место, в комнату постоянно кто-то стучал, заглядывал, нас беспокоили, что очень мешало.

Мы поехали на Арбат в уютный ресторанчик и там, за обедом, продолжили разговор:

- Ты, сын, должен знать, что если сейчас у тебя начнутся неприятности, то виноватым в них буду я.

Я очень удивился. Но молчал, ждал, что он дальше скажет.

- Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей семье, так вот, пришло время тебе обо всем рассказать.

Я начинал догадываться:

- Ты о Петровичах и то, что ты Григорьевич, ты об этом?

- И об этом тоже, но давай расскажу все по порядку.

И я услышал долгий рассказ о далеких временах начала века, о войне и мире, о скитаниях и разочарованиях, о судьбах моих родственников, о неизвестности и страхе за себя и своих близких.

- Мы жили в селе Новотроицкое, в тридцати километрах от города Геническа. Семья у нас была большая, - мама, папа и одиннадцать детей, из них - две девочки, - Валя и Оля, ты их знаешь, остальные мальчики, я, – самый младший.

Жили мы довольно богато, все работали, а отец содержал мельницу, единственную на четыре ближайших села.

Семи лет меня отдали в гимназию в Геническ. Я успел окончить четыре класса, как и до нас, докатилась империалистическая война.

Трех старших братьев призвали в армию, и стало не до моей гимназии. Я стал помогать папе и братьям на мельнице.

Вскоре произошла одна революция, потом вторая.

У нас начался полный бардак: все были против всех. Моего старшего брата прямо на главной площади из-за девушки застрелил наш двоюродный брат Макар, - местный большевистский лидер. Нашу семью он называл кровопийцами - врагами трудового крестьянства. Мельницу отобрали.

В двадцать один год, то есть в 1926 году, меня призвали в армию, там я учился на фельдшера. Но через год, приходит приказ уволить меня из рядов рабоче-крестьянской красной армии, как сына кулака.

В канцелярии выдали бумажку, справку, там значилось:

«Настоящая справка выдана гражданину имярек - сыну кулака, в том, что ему запрещено защищать Родину с оружием в руках, и с поражением во всех правах».

- Вернулся я домой в село, отец и мать бедствуют. Братья разъехались кто куда. Сестры, - Валя, замужем, а Оля, вся больная, желудком мается.

Я был в полном отчаянии. Мне всего 22 года, а впереди - пустота. Хоть в петлю лезть.

Но был у меня друг, еврей, - Яшка Рутенко.

Сидели мы как-то, он выставил бутыль самогона, и говорит: «Слышь, Миш, а давай-ка я тебе свой комсомольский билет дам. Ты свою справку сожги, и живи по нему».

Так и порешили.

Только в его комсомольском билете исправил я одну буковку в фамилии. Ведь мы не Рутенко, правда? А вот Яковом Григорьевичем остался навсегда.

он вздохнул:

- Да тяжело пришлось. Уехал я из дома, мотался по маленьким городкам на Ставрополье, на Дону, там познакомился с твоей мамой, и мы стали жить вместе. А потом, от греха подальше, уехали в Среднюю Азию.

Бедствовали.

Иногда приходилось жить в долг прямо за занавеской в чайхане, пока не найду работу. Приноровился рисовать афиши в кинотеатрах, там, хоть и мало, но платили.

К тому времени у меня появились и другие документы на Якова Григорьевича.

О своих родных я знал мало, весточки получал с оказией. Знал, что мама умерла, а брата моего, твоего дядю Василия, посадили в 31 году на десять лет по делу Промпартии.

Но все же окончательно я успокоился, когда меня под этим именем призвали в 41-м на фронт.

- Но, наверное, зря успокоился. Помнишь, когда ты был маленький, мы часто переезжали с места на место. Так вот было два случая, иду по улице, вдруг кто-то кричит: «Миша, привет, сколько лет, сколько зим?»

Оказывается мой односельчанин. Рядом жили, вместе играли. Пришлось остановиться, поговорить, даже договориться встретиться на следующий день. А на самом деле бежать из города. Страшно было, что все вскроется.

Он надолго задумался:

- Повезло мне. Живым остался. Потом списался с моими, теми, кто остался, и позвал их всех в Хлебный край. Они все сильно голодали.

Приехали все, даже отец, хотя тогда он уже очень сильно болел.

Василий отсидел десять лет, началась война. Ему определили пять лет поселений, там же, - в Сибири, на фронт не пустили, а он просился.

Филипп – ослеп, его сын Анатолий, сидел сначала в Дахау, а потом и в каком-то другом лагере. Тоже, едва выжил.

Григорий, он был на восемь лет старше меня, попал с семьей в оккупацию. У него было двое детей, мальчик, Петенька, четырнадцати лет и девочка, Сашенька, - шестнадцати.

Немцы погнали детей в Германию, так родители собрали свои пожитки, взялись за подводу, где были дети, и пошли вместе с ними. Там батрачили на немцев.

Освободили их американцы, и они решили не возвращаться домой. Попали сначала в Алжир, потом перебрались в Египет, а теперь живут в Канаде. Не бедствуют, дети детей выучились, даже кто-то получил высшее образование.

Я его перебил:

- Пап, а тетя Оля, она всегда была такая набожная?

- Нет. Это странная история. Она рассказывала, что ей было тридцать лет, Миша еще был совсем маленький, когда болезнь ее совсем прихватила и, мысленно, она уже прощалась с миром.

Сидела как-то на завалинке у своего дома, пригрелась, и вдруг рядом с ней оказался старичок, старенький такой, с палочкой. Стоит, смотрит на нее и говорит:

«Рано, ты туда собралась. Пойди в храм Божий и помолись за себя и за твоего сына. Бог не оставит».

Она зажмурилась, а когда открыла глаза, старичка и след простыл. Пошла она в церковь, стала там убираться и помогать. Боли утихли, и постепенно она забыла про свою болезнь. С тех пор главное в ее жизни, - это молитвы, церковь, священнослужители. Да она и сама, - церковный староста, - Он оживился:

- А помнишь, ты меня поймал за изготовлением печати? Я ее для тети Оли делал, она всю жизнь работала, а справки не сохранила. Пришлось мне ей таким вот образом зарабатывать стаж для пенсии.

Я сначала попытался эти справки нормальным образом получить, писал запросы, сам ездил, но во время войны архивы сгорели или затерялись, и я ничего не нашел.

- Вот и теперь, надеюсь, что архивы не сохранились, и они ничего не раскопают, и у тебя все будет нормально, с твоим рас- распределением,

С трудом произнес он.

- Если же нет, если все у тебя рухнет, то я хотел, чтобы ты знал, что в этом может быть и моя доля вины.

Мы надолго замолчали. Каждый о своем.

Я внезапно со всей остротой осознал, насколько мелочны и мелки мои возможные неприятности, на фоне тех испытаний, что пришлись на долю этого человека, моего папы.

Мне стало наплевать на то, что со мной произойдет в этот раз.

Я знал, что на этом жизнь не остановится, и я тоже, как мой папа, не пропаду, и буду дальше бороться, бороться и идти вперед всю жизнь.

Я похлопал его по плечу, приобнял:

- Не волнуйся. Все переживем. Ты для меня никогда, ни в чем, не будешь виноват. А свободное распределение, - это не самое страшное, что может случиться в жизни. Пробьемся.

Он стал серьезным:

- Я сегодня улетаю. Приезжал на один день. Вечером, - самолет. Просто хотел, чтобы ты все знал.- Я посмотрел ему в глаза, сказал.

- Спасибо, папа.

Вечером я отвез его в Домодедово, проводил до стойки и, когда он уходил высокий, стройный, седой, я понял, насколько близок и дорог мне этот человек. И слезы невольно навернулись мне на глаза.

Через два дня на вахту в общежитие позвонили из «Загранстроймонтажа» и, когда я подошел, взял трубку, то там безразличным женским голосом спросили:

- Как ваша фамилия? – Я назвался.

- Вам следует завтра явиться в отдел кадров. На вас пришло

«РЕШЕНИЕ».

___________________ # ________________

МИХ. МАЧУЛА

у х а б ы с у д ь б ы

КНИГА II

ПОКА ЕЩЕ ДОМА

Мой отъезд был намечен на 12 октября, оставалось более двух месяцев, полтора из которых мне предстояло проработать в отделе кадров моей новой организации. Это было полезно в плане ознакомления с будущей работой, специфики, которой я себе даже не представлял.

А пока был целый месяц отдыха. Госэкзамены и защита диплома изрядно потрепали мои силы и нервы. Я улетел в домой, повидаться с друзьями, похвастаться, чего греха таить, моими успехами и перспективами. Но особенного дружеского участия я не увидел, и понял, что я для них уже давно отрезанный ломоть, и в их компанию, к сожалению, не вписывался.

Один Алик с воодушевлением, по крайней мере, внешне, воспринял новость о моем скором отъезде за границу. Жена стала оформляться позже и должна была присоединиться ко мне вместе с дочкой через несколько месяцев. Реально же, их приезд затянулся почти на год.

Дело в том, что я оформлялся, как семейный человек, а это предполагало, что срок моей командировки составлял минимум два года, и оплата будет 100% аттестата. Одиночек же посылали на один год, и платили им всего 80% от ставки. Вдобавок к валютной части, нам в «Зарубежке» установили рублевый оклад в 100 рублей в месяц, 60% из которых ежемесячно перечислялся нам на книжку. Таков был порядок оплаты молодых специалистов, посылаемых на работу за границей.

Мы же с папой решили смотаться на машине в Джамбул - к нашим. Повидаться, а заодно и попрощаться перед моим отъездом. Наш железный конек исправно поедал километр за километром, и ничего не предвещало неприятностей, как вдруг случилась беда.

При подъезде к Джамбулу, оставалось каких-то 15 километров, мы проезжали по населенному пункту, не помню, какая-то маленькая деревушка, я сидел за рулем. Вдруг, из-за стоящего на левой обочине гусеничного трактора, выскочил мальчишка лет семи, и побежал через дорогу. Я отчаянно затормозил, но остановить машину, хотя я и ехал не быстрее 50 километров в час, уже не мог, было слишком близко. Мальчишка не остановился, бежал до конца, и я его подсек своей правой передней фарой. Он отлетел на обочину, в гравий лицом вниз. Мы выскочили из машины, я поднял мальчика, все его лицо было залито кровью. Из-за трактора, в нашу сторону направился казах лет сорока, с гаечным ключом в руке. Я ему говорю:

- Садись в машину, показывай, где у вас медпункт. Мальчика надо к врачу.

У мальчика оказалась большая ссадина на лбу и сильно кровоточила. Рану обработали, перевязали. Других видимых повреждений не нашли. Но все равно мы повезли его дальше - в Джамбул, сделать рентген. Там тоже ничего не обнаружили, ни внутренних кровотечений, ни трещин, ни переломов. От сердца отлегло. Обошлось малым.

Отец-казах сначала предлагал пойти что-нибудь выпить за здоровье мальчика.

- Послушай, нам всем повезло, пацан живой, пойдем, бери отца, и что-нибудь выпьем за здоровье моего сына.

Я опешил. Такого безумного предложения я не ждал. Мелькнула мысль: «Он держит нас за полных идиотов». Пришлось подстраиваться:

- Ты, знаешь я бы с удовольствием, но мы с отцом по жизни не пьем, даже кумыс, Вера не позволяет – Он подумал, помялся и говорит:

- Тогда вы мне денег дадите, за аварию. Тыщу рублей.

Я заметил подходящего Мишу, папа уже успел ему позвонить и объяснить ситуацию. Он шел не один . Рядом с ним был капитан милиции. Они подошли, поздоровались и Миша представил:

- Это капитан Джураев, из ГАИ города. Я ему рассказал, как все произошло. Тот кивнул головой, потом говорит:

- Отец, наверное, сынишку послал за чем-то. Тот и побежал. Ладно, пойду, выясню.- Я добавил:

- Он сначала предлагал нам выпить, а теперь денег просит. Тысячу рублей.

Капитан задумался, потом сказал:

- Это упрощает дело. Сейчас все закончится.

Вернулся он через несколько минут:

- Все в порядке. У него нет к Вам претензий. Сам виноват - послал мальчишку домой через дорогу за разводным ключом. Попрощался и ушел.

Я Мишу спросил, как нам отблагодарить этого совершенно незнакомого нам офицера ГАИ:

- Ты не волнуйся. Он курирует наше хозяйство. Мы с ним уже лет десять работаем. Если будет нужно, я ему окажу услугу. У нас все просто. Не все завязано на деньгах.

Как бы там ни было, но поездка была испорчена. На следующее утро мы поспешили домой. Сбитому мной мальчику в сентябре идти в школу в первый класс. Мы с папой решили, что я вернусь назад, купив мальчишке все необходимое для школы: ручки, карандаши, фломастеры, тетрадки, букварь, учебники, а также ранец и школьную форму, обязательно с фуражкой и поясом.

Через три дня я опять был в этом селе. Без труда нашел дом, где жил мальчик. Не пришлось даже спрашивать: злосчастный трактор стоял на том же месте. Он вышел вместе с отцом. На меня смотрели угрюмо, иcподлобья. Я подошел к мальчику, присел:

- У тебя ничего не болит?- Его голова была забинтована. – Голова не болит, а бок? –

Мы так и не смогли понять, как так получилось , что у него нет ни ссадин ни синяка на боку, а моя фара, на уровне его бедра, была смята, как от удара железным прутом.

- Нет, ничего не болит, - ответил он.

- Ты меня, пожалуйста, прости, что я тебя ударил. Я не хотел. А теперь, посмотри, что я тебе привез. Тебе ведь скоро в школу? – И я протянул ему ранец, набитый школьными принадлежностями и отдельно форму в пакете.

Он посмотрел на отца. Тому же я в этот момент дал двести рублей, и сказал:

- Ты, пожалуйста, зла не держи. Никто этого не хотел. Так получилось.

Он кивнул сыну, - бери, мол. Заулыбался:

- Я сам виноват. Приказал, быстро принести разводной ключ.

Мальчик, кстати его звали Рустам, расцвел на глазах, перебирал свои вещички, примерял фуражку. Я попрощался, обнял Рустама:

- Ты береги себя, братишка, дорога, она, знаешь... Учись хорошо... Ну,… поехал я.

В зеркало заднего вида я видел, как они стояли на обочине, обнявшись, отец с сыном, и махали мне вслед, - мои новые знакомые, знакомые по несчастью.

Было двойственное чувство: и, мальчика жалко, и облегчение от того, что все уже позади и так удачно для меня обернулось.

Вот и закончился очередной этап моей жизни. Тогда я еще не осознавал, что студенческие годы впоследствии будут вспоминаться, как самое счастливое и веселое время. А тогда усталость и напряжение еще не отпускали до конца, хотя впереди меня ждало то, к чему я все эти годы стремился. И, что греха таить, на этом долгом пути я довольно часто был на грани крушения моих надежд. Но в очередной раз у меня получилось выстоять и еще на шажок приблизиться к поставленной цели.

Конечно, все это требовало и определенных жертв. Так получилось, что я навсегда потерял тот город, в котором вырос и очень любил. Отдалились и ушли в прошлое мои друзья-товарищи. У каждого за время моего отсутствия сложилась своя жизнь, появились новые друзья, в которой мне уже не находилось места. Каждый пошел своей дорогой.

В будущем я еще ненадолго, всего на пару лет вынужденно вернусь в в этот город. Во времена СССР существовала огромная, практически не разрешимая, проблема. Называлась она – прописка. К тому же, с моим образованием и полученным опытом, в Узбекистане мне просто не было применения. Надо было попытаться перебраться жить в Москву. И при первой же возможности я приложил все свои силы, чтобы преодолеть все бюрократические препятствия. Забегая вперед, скажу, что в очередной раз у меня получилось. Ну, а последующие годы лишь подтвердили, что мой выбор, для меня, был единственно правильным.

Уже менее, чем через двадцать лет, тысячи, нет сотни тысяч, моих земляков-соплеменников переживут настоящую трагедию. Они начнут, практически за бесценок, продавать свои дома и квартиры, и с огромным сожалением навсегда покидать этот некогда теплый, хлебосольный и уютный город, ставший в одночасье чужим и злобным, в поисках новых мест.

Они стремились туда, где вместо чужого, и ставшего почти обязательным, приветствия «Салом алейкум», можно было бы услышать такое родное и близкое, русское - «Здравствуй».

ПОДГОТОВКА

Но все это еще будет или должно быть, а сейчас, в течение некоторого времени мне предстояло заниматься скучнейшим делом – перелопачивать и упорядочивать архив отдела кадров «Загранстроймонтажа», - дело, которым, видимо, не занимались со дня основания организации.

Ибо вся картотека была в разобранном состоянии без всякого намека на порядок и логичность. Закончить начатое было нельзя, требовались месяцы упорного труда, так что я особо не заморачивался.

Наметил разделы – по профессиям, а затем разложил всех, кто начинался с буквы «А». В итоге я дошел до «В», когда пришлось с этим заканчивать и готовится к отъезду.

Но в основу работы была положена система, был создан определенный алгоритм, так что после меня, тем, кто пришел мне на смену, оставалась только механическая обработка карточек.

Заодно я разузнал, чем мне предстояло заниматься в Алжире и старался, в меру сил, подготовиться к будущей работе. В книжных магазинах, у букинистов я раздобыл несколько словарей технического характера, просто книги, которые меня познакомили с азами строительных и монтажных работ.

С правилами монтажа и подбора металлоконструкций. Предстояло понять и освоить на русском языке новые для меня стороны профессиональной деятельности.

Короче, надо было понимать, о чем говорят наши инженеры, а затем, осознав, переводить на французский язык. Просто механический перевод слов, без понятия, о чем говорится, ставило бы в тупик мою работу.

Я оказался прав, ибо многие из инженеров, с кем пришлось работать, разговаривали на языке технарей, ни мало не заботясь, что их мысли я должен буду донести до французской стороны.

Пользовались техническими жаргонизмами, которых нигде в словарях не найдешь, да и просто говорили на русском языке не фразами, а какими-то, только им понятными обрывками, которые постоянно приходилось домысливать.

Иными словами, чтобы качественно работать, мне необходимо было усвоить на уровне, хотя бы прораба, такие профессии, как строительство гражданских и промышленных объектов.

От подготовки площадки, рытья котлованов, сооружения фундаментов, возведение стен и устройство кровли. Подводка энергоснабжения – электропитание, вода и отопление.

И это малая толика из того, с чем мне впоследствии пришлось столкнуться. Имелось масса нюансов в подходах нашей школы и западных традиций.

Но это было жуть, как интересно и захватывающе.

ЗДРАВСТВУЙ, СТРАНА НЕЗНАКОМАЯ

Летели мы на юго-запад, поэтому, даже учитывая часовую посадку в Будапеште, прилетели в аэропорт Алжира «Эль Харраш» всего лишь на час позже, по местному времени, после вылета из Москвы.

Было раннее октябрьское утро, но город уже был под властью тридцати градусной жары. Что меня сразу поразило, так это запах. Запах Африки ни с чем невозможно спутать. Стоял сладковатый аромат магнолий, замешанный на смраде свалок и на том специфическом привкусе пустыни Сахары, который может узнать только человек там побывавший.

Нас встречал, - я пишу нас, потому что нас было трое: я и супружеская пара, с которой я встречался в «Загранстроймонтаже», - дежурный переводчик из аппарата экономсоветника. Без лишних слов он снабдил нас некоторым количеством местной валюты, передал нам билеты на самолет, сказал, что рейс сегодня и быстренько смотался, напомнив, что багаж у нас оплачен, как положено по контракту.

Лететь нам предстояло 600 километров на восток в город Аннаба, расположенный в нескольких десятках километров от границы с Тунисом.

До вылета оставалось около пяти часов. Моими попутчиками оказались будущий начальник строительства новой доменной печи на заводе в Эль-Хаджаре, Юрий Романович, с супругой. В прошлом, Юрий Романович был Замминистра Минмонтажспецстроя в одной из республик в Средней Азии - в некотором роде мой земляк. И эта поездка для него была, как сейчас говорят, предпенсионным «золотым парашютом».

За время ожидания рейса он мне поведал, что этот металлургический завод, вернее его первую очередь, в основном построили советские специалисты. Это было не совсем верно, вернее совсем не верно. СССР в свое время построил на комбинате доменную печь и конверторный цех.

А мы ехали на строительство второй очереди, которая включала в себя доменную печь (ДП-2), коксовую батарею и проволочный прокатный стан. Вся стройка, кроме проволочного стана, находится в зачаточном состоянии. Придется все поднимать с нуля.

В Аннабе нас встретил переводчик с нашего контракта. работавший в отделе Таможенной очистки. Этот же отдел, до поры до времени, занимался и протокольными функциями.

Жил контракт в поселке Сиди Омар, в километре от заводской проходной. и в 11 километрах от Аннабы.

Меня поселили в новой двухкомнатной квартире. (по алжирским нормам такая квартира называлась однокомнатной, т.к. имела всего одну спальню). Потом ко мне подселили семью сварщика из Златоуста.

Когда я приехал, на контракте работало всего 76 человек. Через три месяца нас было уже три тысячи только специалистов, без учета их семей.

Вечером собрались в моей квартире.

Двое - Шурик и Володя, – ребята с моего курса, бригадиры стройотряда, но из других групп, и три девочки с французского факультета – педагоги. С ними пришел Виктор, инженер из Минчермета с женой. Они приехали на месяц раньше меня и успели уже все сдружиться. Я, как положено, выставил все деликатесы, принятые в компаниях за рубежом: водка, сухая колбаса, селедка, черная и красная икра и, конечно, черный Бородинский хлеб.

Такие посиделки продолжались еженедельно почти целый год, пока ребята не разъехались по домам. У них, кроме Виктора, был годичный контракт, как у холостяков.

Были на контракте еще два переводчика: Наташа, выпускница педагогического факультета, продлившая срок пребывания на три месяца по каким-то своим обстоятельствам, и Миша, фамилию которого нельзя произносить (по аналогии с см. у "Гарри Потер"), правда, не совсем злодей, но пидорок еще тот - с нашего факультета, курсовой то ли комсомольский, то ли профсоюзный вожак, но с первым немецким языком. Он сам попросил распределить его по второму – французскому языку.

Они не входили в нашу компанию. Но о них разговор особый.

На следующее утро нас принял и.о. Генерального Директора стройки, и ввел нас в курс дела. Со мной был разговор короткий – мне предстояло работать вместе с Юрием Романовичем на строительстве ДП-2.

Кроме того, я узнал, почему именно так, а не иначе подобрана номенклатура комбината. Правительство Алжира обратилось к английской фирме «Аткинс и партнерс» с заданием: определить развитие страны на период нефтедолларового дождя, обрушевшегося на АНДР.

Среди прочего англичане предложили построить металлургический комбинат с разбивкой передовых на тот момент проектов по странам. Даже, например, они определили, что конверторный цех должен быть советским проектом, а газоочистка к нему – японским.

Что, в прочем не оберегло Алжир от международного скандала со стороны Туниса

Структурно же стройка была организована следующим образом: с - заказчиком являлась алжирская государственная корпорация «Национальное металлургическое общество (SNS);

- супервайзером выступала Английская фирма «Аткинс и Партнеры»;

- создание проектной документации, контроль производства работ и авторский надзор – легли на плечи «Тяжпромэкспорт - Советская строительно-монтажная организация», сокращенно «TPESovsmo».

Нас все называли кратко - ТПЕ. У нас был свой субподрядчик, - французская фирма «Женисидер», название которой было составлено из двух французских слов – строительство и металлургия.

Французы же, по согласованию с нами, нанимали местные субподрядные строительные фирмочки, в основном на мелкие строительные и отделочные работы.

На территории завода функционировало уже действующее производство: это были доменная печь, конверторный цех, цех холодного проката и цех бесшовных труб. Первые два были построены с нашей, советской, помощью. Только система газоочистки на конверторе Бессемера была построена японцами, и, из-за ненадлежащего ухода за ней со стороны алжирских рабочих, постоянно выходила из строя. В результате, при выплавке стали образовывалось огромное оранжевое облако, которое, по розе ветров, несло в Тунис, а он, не уставая, направлял жалобы в Юнеско и ООН.

Работали мы пять дней в неделю – суббота и воскресенье были выходными. Режим пребывания в стране, , особенно на первых порах, был абсолютно свободным. После работы все были представлены сами себе.

Первые пару месяцев на контракте не было никого, никакого куратора, кто как-либо регламентировал наше поведение.

По субботам мы все на автобусах выезжали в Аннабу на рынок, просто погулять по городу и посмотреть, что там новенького у контрабандистов.

Последние размещали свои товары на центральной улице напротив крытого рынка, прямо на мостовой на открытых зонтиках. При появлении полицейского, они, как один, закрывали свои зонты и растворялись в соседних переулках. Замешкавшийся торговец получал внушительный удар дубинкой от полицейского по спине, и полицейский невозмутимо продолжал свой путь. Возвращались также мгновенно, незаметно, едва опасность миновала.

Там продавались джинсы, плавки, шарфики, трусики, радиоприемники, в основном «Грюндики», японские кассетные магнитофоны и много всякой другой мелочевки, недоступной в простых магазинах.

На рынке, заказав продавцу курицу, мы шли за мясом, картошкой и зеленью. Через пятнадцать минут курица была выпотрошена, ощипана, кроме головы, чтобы показать, что это именно та самая курица, что ты заказал. Можно было отдельно покупать куриные потрошки (пупочки и печенку) из которых дома мы делали вкуснейшие паштеты.

На нижнем, полуподвальном этаже рынка, располагался рыбный базар. Такого разнообразия рыбы и морепродуктов я, житель Ташкента, никогда не видел, - глаза разбегались. Стоит сказать, что рыба стоила в два раза дороже мяса и в три раза - птицы. Но один случай меня поразил. В один из дней на рыбном базаре я увидел тушу голубого тунца, длиной более двух метров. Стоил килограмм, - в четыре раза дороже баранины. Я подумал, что продавать его будут целый день, но через пятнадцать-двадцать минут от него остались только рожки, да ножки. На рыбном базаре мы покупали креветки, если были, то красные королевские, размером 16-20.

Хлебом затаривались в специальных булочных. Это были французские багеты. Мы их брали впрок и хранили в пакетах в морозильниках. Потом размораживали в духовке – он оставался свежим, как только что из печи.

Крупы, рис, сметану, постное и сливочное масло, различные лимонады, минеральную воду и вино мы брали в государственных магазинах, так называемых «Монопри», где цены оставались постоянными в течение длительного времени, а ассортимент - крайне скудным.

По воскресеньям, пока море было теплым, руководство контракта организовывало коллективные выезды на «Русский пляж», расположенный в паре километров от черты города. Там было, как правило, совсем немного местного населения, особенно особей мужского пола, - любителей из-за кустов неслабо со вздохами и вскриками понаблюдать за телесами наших дородных дам.

Через пару дней после приезда, через нашего переводчика, англичане передали мне членский билет их клуба, который работал два раза в неделю по вторникам и четвергам. Стоил такой билет тридцать динар (примерно, 1 кг рыбы) на месяц, что давало право на две бутылки пива за вечер.

Я с радостью выкупил такое право. Ездили мы туда большой компанией, на двух автомобилях и веселились там до 2-3 часов ночи.

Там же работал и буфет, где можно было добавить и различные закуски, бутерброды, и джин и другие напитки. Играла группка музыкантов-любителей, - сотрудников фирмы «Аткинс» Клуб посещали не только мы и англичане: там бывали и французы, и канадцы, и японцы, и бельгийцы, - короче представители почти всех стран, волею судеб собранных на этой стройке.

Мне довелось побывать там всего несколько раз. Так уж получилось, что последний мой визит был особенно впечатляющим, ибо он пришелся на 31 октября – праздник «Хэллоуин». Описывать этот яркий, красочный маскарад не буду. Это займет слишком много времени. Замечу лишь, что там выделялись именно мы, пришедшие, как обычно, после рабочего дня, без всяких костюмов, нам только выдали маски, но все равно, это был не наш праздник. Было видно, что люди основательно готовились к этому вечеру, и не один месяц.

Ч П

Хэллоуин пришелся на пятницу, так что было время отоспаться. А на следующий день вместе с Виктором и компанией на его машине «Пёжо 404» мы поехали на Мыс. Красивейшее место с бурным морем и голыми, высоченными скалами. Вниз вела тропинка к бетонным останкам, по всей вероятности, шикарного в прошлом французского ресторана.

Угадывались лишь очертания бывших залов и террас. Я спустился вниз и там нашел рекламный металлический, покрытый эмалью фирменных цветов «Кока-колы» диск, диаметром с четверть метра. Он был прикручен к бетонной балке, и было как-то странно, что он сохранился до этого времени.

Рядом размещалась небольшая бухточка с песчаным пляжем. Мы купались, ловили морских ежей и небольших крабов, которые совсем не боялись людей. Место было уединенное, и лишь шум прибоя об остроконечные скалы нарушал первозданную тишину.

В понедельник на работе обнаружилось, что одна из переводчиц, Наташа, точно не помню фамилию, то ли Ефименко, то ли Еременко, не вышла на работу. Послали за ней домой, и там выяснилось, что ее квартира открыта, не заперта на замок и совершенно пуста. Ни вещей, ни следов Наташи не было. Все было чисто убрано, посуда на кухне вымыта и сложена в шкафчики, постельное белье аккуратно сложено и лежало стопочкой на кровати.

Я ее почти не знал, видел пару раз на заводе. Мы работали на разных объектах. Она не принадлежала к нашей компании – первогодков. У нее уже заканчивался контракт, она его продлевала на три месяца и готовилась через пару недель к отъезду домой. Это была среднего роста светлая шатенка, ладненькая, с пухлыми губками и всеми необходимыми уважающей себя женщине выпуклостями на нужных местах, довольно симпатичная девушка.

Из Аннабы приезжал генеральный консул, ходил, расспрашивал, но никто ничего не знал. И только к вечеру, англичанин Джон Гордон передал начальнику строительства проволочного стана, записку от Наташи.

«Меня не ищите, я уехала с Клифом в Англию, выхожу замуж, Наташа».

Клиф Рэй – работал инженером на фирме «Аткинс». Задним числом стали поговаривать, что их часто видели в городе вдвоем, но, естественно не придавали этому значения. Оба холостые, молодые, всякое бывает. Поговорили и забыли. Слава Богу, что ничего с ней не случилось, что живая.

Уже потом, много позже я узнал, что ее следы проявились в Русской службе «BBC» в Лондоне. Работала она или подрабатывала там то ли редактором, то ли диктором. Кто-то из «переводяг» потом в Москве говорил, что слышал в конце радиотрансляции:

«Передачу вела Наталья Рэй».

На нас же этот побег никак не повлиял. Все тогда оставалось по-прежнему, никаких репрессий не последовало.

Но это было пока.

Возможно, будущие события и не имели бы место, прими начальство элементарные меры предосторожности: консульские обязаны были отобрать у нас наши загранпаспорта. Но прошляпили.

Наш же контракт был молодой, начальство были озабочены только проблемами на стройке, а представителя «конторы» в тот период, наметилось стойкое отсутствие присутствия.

Ровно через неделю исчез Миша-говнюк с непроизносимой фамилией, вместе с семьей, - женой и маленьким сынишкой - Филиппком. На этот раз не было никакой записки.

Режим нам ужесточили.

Паспорта, наконец, отобрали.

Запретили посещать английский клуб.

Без уведомления начальства нельзя было покидать поселок в нерабочее время.

Из столицы, города Алжир, с другого контракта прислали старшего переводчика, члена КПСС – Бородая Виктора Кузьмича. Потом, через некоторое время появился из Союза и «конторский».

Зимние месяцы прошли под постоянным присмотром за нашими передвижениями, но потом текучка затушевала, замылила бегство переводчиков.

Время все лечит и у нас жизнь постепенно налаживалась.

Узнали, что Миша убежал в ФРГ, потом перебрался во Францию, его «наши» там видели в 80-е годы.

Самые большие неприятности обрушились на выпускников нашего факультета. Наш выпуск 1975 года был последним, студенты которого получили распределение работать заграницей. В последующие годы оставалось только распределение по «военке», да по линии ООН, после окончания специальных годичных курсов. Остальные выпускники имели свободное распределение, либо - ВАО "Интурист".

Студенты всех последующих выпусков переводческого факультета знали, что их судьбой распорядилась тварь по имени Михаил. фамилию его все равно здесь не назову. Противно, да и, считаю, не достоин он упоминания на страницах моего повествования.

Те же кто был свидетелем или косвенно пострадал от его побега, и так знают, как фамилия этого тщедушного, низкорослого организма с острым носиком и бегающими глазками.

В 2000-е он вернулся в Россию под именем Михаил, фамилию сменил на девичью фамилию своей матери. Везде, где спрашивали и не спрашивали, торопился объяснить свой побег из Алжира тем, что представитель КГБ на заводе настойчиво принуждал его к сотрудничеству, на которое он, как свободолюбивое существо, естественно не соглашался и под давлением обстоятельств вынужден был бежать на Запад.

Полный бред. И ложь.

Теперь понятно, что бегство он спланировал еще тогда, когда учился, когда просил его распределить с французским языком на строительство металлургического завода в Алжир.

Распределение с первым – немецким языком могло, в лучшем случае, быть в ГДР, где режим въезда-выезда был намного более строгим, чем в СССР.

РАБОЧИЕ БУДНИ. И НЕ ТОЛЬКО

Контракт постепенно разрастался. Алжирцы не успевали сдавать готовые дома для вновь приезжающих специалистов.

Поэтому в один из январских дней они обратились к нашему главному сварщику помочь с устройством разводки газовых труб в подвале почти готового дома. Мы согласились и приступили к работе. Закончили через пару дней.

И тут разразился скандал.

Прибежал местный прораб и мне говорит, что советские специалисты все испортили, что так работать нельзя. Я поинтересовался, что произошло, и он мне объяснил, что наши вместо того, чтобы спаять трубы, их просто по варварски приварили.

Я перевел его претензии нашему главному специалисту, Он крякнул, отматерил меня, сказал, что я не правильно перевожу, что паять трубы нельзя и поспешил сам посмотреть на место.

Там наши рабочие ему объяснили, что когда они пришли в подвал, то трубы уже висели, прикрученные к потолку, что они были пристыкованы друг к другу, причем одна из труб была развальцована и входила в другую. Дальше они отрезали развальцованную часть трубы, соединяли встык, и, так как трубы были медные, то при сварке использовали специальные присадки-флюсы.

- Ну, вот. Все они сделали правильно, в чем проблема?

Я перевел.

Араб, ни слова не говоря, взял его за рукав и потащил в соседний дом, где работали алжирские рабочие. Там я увидел, как у нашего главного специалиста по сварке отвисла челюсть. Рабочие оперировали маленькими ювелирными горелками и тонкой проволочкой-припоем, спаивая, вставленные друг в друга трубки. Я понял, что такую технологию он видит впервые в жизни. Он только спросил, каков состав этого припоя.

- 70% серебра и 30% меди – удивленно ответил араб

- А то, что вы натворили, придется переделать, так как это сплошной брак. Вы заузили площадь прохождения газа по трубам, а это недопустимо по нашим Нормам и Правилам.

Наш парень выглядел потерянным. Впервые я его видел таким, обычно это была сама уверенность. Но урок он получил, надеюсь на всю жизнь.

Мне и в будущем приходилось работать с ним, но ни разу он не позволил себе усомниться в правильности моего перевода или повысить на меня голос.

Со сварщиками вообще все обстояло не так уж и просто. Дело в том, что они приезжали на сварку кожуха доменной печи, так называемых «штанов» и других толстостенных крупногабаритных стальных деталей.

По приезду английская лаборатория устраивала им своеобразный экзамен. Они должны были качественно приварить две металлические заготовки толщиной в 3 см со снятыми фасками друг к другу. Шов длиной в один метр они должны были сделать за определенное время. Кроме того качество сварки затем проверялось на Рентгеновском аппарате. Кто не укладывался по скорости или по качеству сварки, - отправлялся домой в Союз. Вот такие были строгости.

Правда прорвался один узбек, он вообще не знал электросварку, только газовую, но как-то сумел умаслить начальство, и его оставили. Он, потом заведовал каким-то складом запчастей.

А вот цементным складом какое-то время при мне заведовал украинец из Мариуполя.

Я не зря о нем упомянул.

Ибо именно он стал «героем» следующего ЧП, и не просто ЧП, а трагедии, случившейся на заводе.

Первым крупным событием на ДП-2, на котором мне пришлось работать, была заливка фундамента под доменную печь, так называемого «пенька».

Тут интересный момент. Если на жаргоне наших строителей фундамент под доменную печь назывался «пенёк», то для абсолютно правильного перевода, мне необходимо было знать, как его на строительном жаргоне называют французы.

Оказалось – «La tete de fromage», по-русски - «головка сыра».

В целом же, наши отношения с французской фирмой складывались, как нельзя плодотворно. Мы проводили еженедельные совещания по очереди, то у нас в конторе, то у них в офисе. И каждый раз совещания заканчивались дружеским обедом. У нас с водкой, черной икрой, сухой колбасой и балычком холодного копчения.

Старались не отставать и французы. Они подавали различные сыры, салаты с грейпфрутом и креветками, залитые майонезом, копченые окорока и непременный аперетив «Пастис» (анисовая настойка – по-нашему), который они разбавляли водой, и напиток приобретал цвет разбавленного молока.

Но наши не разбавляли. И научили французов употреблять его и как дежистив, т.е. пить и до, и после еды.

Мы вместе с французами долго готовились к заливке «пенька». Подготавливали котлован, ставили опалубку, вязали арматуру, устанавливали строго по приборам закладные детали.

Французы разработали схему непрерывной заливки более, чем трех тысяч кубометров бетона.

Всю операцию расписали по часам и минутам.

Заливка таких фундаментов, - большое событие, на стройках. Начало операции было намечено на 12 часов дня 23 февраля.

Как я уже писал, заливка по технологии должна быть непрерывной. Для этого французы подготовили три рабочих и два резервных бетононасоса,- на случай поломки.

Все шло хорошо, до одиннадцати часов ночи.

В этот момент ко мне обратился шеф французов, г-н Бонту. Он подошел ко мне с очередным бокалом шампанского, они выставили под это дело несколько ящиков, и сообщил, что просит нас, на всякий случай, открыть свой цементный склад. Их склад уже пустой, и они, подвозят постоянно цемент из порта, и расходуют его с колес, но все может случиться, а заливку останавливать нельзя.

Делать нечего, я позвонил нашему техническому директору, объяснил ситуацию, он обещал решить вопрос и мы стали ждать. Через час я опять позвонил и он уже раздраженно, шел первый час ночи, ответил, что вопрос решен и наш завскладом уехал давно на завод. Склад должен быть открытым.

Но на нем висел амбарный замок.

Я почувствовал, что не все идет как предполагалось, и поехал навстречу этому мариупольцу.

Дорога домой проходила по территории действующего завода. И там у проходной стояла толпа рабочих-алжирцев, полицейская машина и наш УАЗик, на которым обычно рассекал наш завсклада.

Я подошел и увидел, что наш бедолага, в окружении толпы алжирских рабочих, весь потерянный, еле стоит на ногах. За работой я совсем выпустил из виду, что сегодня 23 февраля и вся русская колония получила выходной день и беспробудно гуляла.

Оказалось, что он на высокой скорости проезжал главный перекресток действующего завода, а в этот момент из цехов выходила ночная смена.

Под его колеса попали два молодых алжирца, а один из них скончался на месте.

Его счастье, что рядом оказался полицейский, иначе бы толпа его растерзала.

Полицейский сказал, что он накладывает арест на автомобиль, - необходимо проверить его техническое состояние и в особенности работоспособность тормозов. Но на самом деле ему понятно, почему произошел наезд.

- Ваш друг изрядно пьян. В этом причина.

Я его спросил, что он собирается делать с самим виновником трагедии?

- Можете отвезти его домой, - пусть проспится.

На такую удачу невозможно было даже рассчитывать. Я загрузил его в свою машину, подписал протокол и поехал открывать склад. А потом отвез его домой в городок.

Заливка фундамента прошла без сучка и задоринки, Задержек не было, цемента хватило. Все были довольны и веселы, несмотря на бессонную ночь.

Французов никто не собирался ставить в известность о произошедшей трагедии.

Паренька завскладом мы отправили самолетом в столицу Алжира на следующий день. Там ему быстренько выправили визу и посадили на рейс до Москвы.

Местные власти явились предъявить обвинение ровно через месяц, таков был в Алжире срок прокрутки бюрократической машины. Пришлось им объяснить, что в настоящее время нет возможности привлечь его к ответственности, так как у него произошел нервный срыв и он был отправлен в СССР. Сейчас же он находится на излечении в психиатрической больнице. Объяснения приняли, и на этом инцидент был исчерпан.

ПРОСТО БУДНИ

Несмотря на все перипетии нашей внутри контрактной жизни, работа продолжалась. Сроки – есть сроки.

В один из оставшихся февральских дней после заливки «пенька» состоялось координационное совещание в офисе SNS, где присутствовали все заинтересованные стороны. Намечался план дальнейших работ по нашей площадке. Составлялись примерные графики производства работ, где учитывались пока глобальные возможности продолжения строительства. Учитывалось буквально все: от состояния подъездных путей, и готовности самой площадки, поставок оборудования из Союза, наличия технических возможностей и прибывающих специалистов.

Мы раздали детальные чертежи, - работа Харьковского НИИ - переведенные на французский и английский языки. Спросили все ли понятно, нет ли каких-либо вопросов.

Тут произошел забавный случай, оставшийся в памяти.

Встал француз, руководитель фирмы «Женисидер», г-н Труве и сказал, что чертежи понятные, вопросов нет, не впервой, мол, заниматься таким делом.

Вот только, почему на французской версии чертежей, подземный воздуховод между Кауперсами (воздухонагревателями) и доменной печью, обозначен, как "свинья кастрированная".

Все засмеялись. Это немного разрядило обстановку. Но мне пришлось объяснять, что произошла чисто формальная ошибка. Дело в том, что этот воздуховод по-русски называется «боров» - слово омоним с кастрированным хряком, который также называется «боров».

А переводчик в Харькове тупо, используя обычный русско-французский словарь, особо не задумываясь, подставил на чертеже нам эту свинью.

На том же совещании прозвучала озабоченность, что немного маловато на складе шлака, для отсыпки подъездных путей. Англичанин вызвался решить эту проблему и о ней забыли.

А зря.

Через некоторое время стали поступать жалобы от водителей тяжелых грузовиков, что вновь отсыпанная дорога буквально рвет скаты машин.

Оказалось, что англичанин, инженер-проектировщик, далекий от стройки человек, распорядился использовать для отсыпки подъездных путей к строй-площадке доменной печи шлак сталелитейного производства.

Этого ни в коем случае нельзя было делать. Этот шлак, в отличие от мягкого шлака доменного производства, содержал острейшие плоские, размером с ладонь, кусочки стали, которые, как ножом вспарывали резину грузовиков.

Фирма «Аткинс» признала свою ошибку и понесла материальные, а главное моральные потери.

Весной нам предстояла еще одна ответственнейшая операция. Но перед ней мы установили на рельсы наш башенный кран БК-1000. Один только его монтаж занял не одну неделю.

Нам предстояло сооружения фундамента под литейный двор, методом опускного колодца. Размер фундамента – своеобразного короба, - был 28 на 28 метров, квадратной формы, с толщиной стенок в полметра и глубиной 20 метров. Технология заключалась в следующем: сваривался «нож» в форме квадратной рамки и с конусом в разрезе, высотой в 1 метр, к которому приваривалась арматура, устанавливалась опалубка, и заливался бетон. Внутрь короба устанавливался экскаватор и выгребал грунт вокруг себя, грузил его в ковш нашего подъемного крана БК-1000. Под своей тяжестью «колодец» опускался. Затем операция повторялась, до необходимой высоты стенок. А экскаватор, при помощи того же крана, вытаскивали из колодца. Его грузоподъемность была сто тонн.

Французы долго сомневались в успехе операции, не представляли себе, как остановить на нужной отметке такую махину. Даже посылали своего инженера в Дюнкерк, где при строительстве АЕС. была применена такая же технология, только фундамент был круглой формы.

В итоге согласились.

Секрет был прост: при достижении необходимой глубины, под нож поперек укладывались шпалы и тормозили, фиксировали всю конструкцию на необходимой глубине.

На площадке я непосредственно работал с нашим ведущим инженером Юрой Вакулой из Кривого Рога. Он не уставал изумляться той технологией, которую использовали французы.

Особенно его поражала сборная металлическая опалубка, при помощи которой можно было легко составлять любые конфигурации фундаментов, причем они получались будто, выточенные из гранита.

И устроена она была так просто, что с ее установкой справлялись совершенно не квалифицированные местные рабочие.

Стоило задуматься. И вот, во время очередных возлияний после недельного совещания, я попросил у моего почти приятеля-француза г-на Себера не мог бы он мне на время дать альбом с конструктивными особенностями этой опалубки. Он засмеялся, погрозил мне пальчиком:

- А, понимаю. Промышленный шпионаж?

Но на следующий день подарил мне толстенный фолиант. Я сделал ксерокопию и отдал Юре. Потом моими услугами воспользовались еще пару десятков советских инженеров, пораженных простотой и эффективностью этих конструкций.

Купальный сезон мы открыли 8 марта. Приехали на «Русский пляж», разложили на песке праздничный обед, а потом померили температуру воды. Она была 16 градусов. И все дружно полезли в воду.

Потом, уже летом мы нашли новое место для купания, в другой стороне от Аннабы, на Восток, в сторону Туниса. Там были абсолютно дикие пляжи, простиравшиеся на несколько километров. Песок был девственно чист, море мелкое на расстояние примерно метров пятьдесят. Потом начиналась глубина, и там была постоянная полоса прибоя. Вода была теплая и кристально прозрачная.

Я заметил, что часика так через два после приезда, детишки начинают рыться в песке на мелководье и что-то класть себе в рот. Я пригляделся, и оказалось, что весь пляж полон мидий, прячущихся в мокром песке. Ребятня их ловко раскрывали, отделяли темную часть и с удовольствием поедали. Я попробовал и мне понравилось. Вкус был нежный, солоноватый, но чтобы насытиться, надо было съесть минимум штук сто.

Как-то раз, нашей теплой компанией, мы поехали на этот пляж на УАЗике , сняв с машины тент, и двери. Оставалось только лобовое стекло. Вдруг, на пол дороге, машина подпрыгнула и встала, как вкопанная. Я полез посмотреть и увидел, что отвалилось переднее крепление заднего кардана. Хорошо, что машина не встала на дыбы и не перевернулась. Пришлось вообще тупо отсоединить кардан..

Я переключился на передний мост и поехали дальше. Оставалось еще километра три до места, как из моторного отсека пошел дым. Я открыл капот, чем запустил кислород и двигатель загорелся. У нас был огнетушитель, мы быстренько потушили огонь, но двигаться дальше было невозможно. Сгорели все электрические провода.

Действовать надо было быстро. Решили поймать попутку до завода. Там, в воскресенье на стоянке было несколько бесхозных КАМАЗов. Поехал Виктор Бородай. Вернулся он часа через два. Прицепили раненый УАЗик на жесткую сцепку и поехали на …

пляж.

Если мы что решали, то выполняли обязательно.

«Козлика» же, наши умельцы быстренько восстановили, и уже через пару недель я опять гонял на нем по стройплощадке. Причиной нашей аварии были некондиционные болты крепления кардана к коробке передач. Машина была перегружена, а болты во время предыдущего ремонта поставили самоделки из простой, не каленой стали.

С этой же машиной связана еще одна история. Она опять сломалась, но все равно принесла много радостных минут моим соплеменникам.

В конце лета к нашему Генеральному директору, через аппарат экономсоветника, обратился руководитель контракта геологов, работавших в предгорье Атласких гор, примерно в ста пятидесяти километрах от морского побережья. Работало всего шесть человек, и они уже несколько месяцев не имели никакой возможности съездить в соседний город, я не говорю уже о поездке на морское побережье.

Решено было передать им этот злополучный «козлик». Поставили его в ремонтную мастерскую, провели регламентные работы и на двух машинах ранним утром мы тронулись в путь. В попутчики мне определили водителя автобуса – москвича Петра, он гнал вторую машину – бортовой Уазик-452, на которой нам предстояло вернуться домой.

Путь был неблизкий – около трехсот километров. Сначала по шикарной дороге через города Константину и Сетиф, а потом - поворот на юг и по горам, около семидесяти километров. Там в горах, располагалось небольшое селение из нескольких домиков. Короче, у нас была подробная карта «Мишлен», и адрес, куда мы должны были попасть.

Первую часть дороги мы проскочили быстро, по холодку, а дальше пошла жара, и мы сбавили прыть, надо было поберечь наши старушки.

Когда добрались до Сетифа, было уже далеко за полдень, мы изрядно проголодались, и остановились перекусить в придорожном кафе.

Внутри стояло около полутора десятков столиков, и больше половины из них были заняты праздным местным населением. Все - мужчины от сорока до пятидесяти лет. Молодежь все же работала.

Петр не знал, что заказывать и я ему предложил отведать местных шашлычков.

А шашлычки в Алжире особенные. Жарятся на углях, на бамбуковых шпажках, шириной не более трех миллиметров. На каждой палочке были нанизаны пять кусочком бараньего мяса, размером не более ногтя среднего пальца. Обязательно присутствовал кусочек курдючного жира. Был и печеночный шашлык, тоже изумительно вкусный. Петя посмотрел на них и спросил:

- Слушай, а что же тут есть? Это же для цыплят.

Я его успокоил, подозвал официанта и заказал тридцать палочек бараньего шашлыка и тридцать печеночного. Хлеба и две литровые бутылки лимонада – «Оранжада».

Официант переспросил, и когда удостоверился, что он не ослышался, громким голосом сделал заказ на кухню:

- За этот столик, тридцать палочек печеночного и тридцать бараньего шашлыка, хлеб и лимонад.

Весь зал уставился на нас. Этот заказ произвел удивление местной публики.

Но еще большее удивление – настоящий фурор произвел наш уход из кафе, когда мы, справившись с едой за пятнадцать минут и расплатившись, покидали кафе. Все мужики встали и аплодировали нам.

Петя пробурчал:

- Пусть знают, что такое русский человек.

Но я-то видел, что он был преисполнен гордости.

А нам предстояло пройти еще семьдесят километров по горной дороге. Километров через тридцать мой «козлик» встал и решительно отказывался сдвинуться с места.

Разобрались мы быстро, - отказал бензонасос, порвалась мембрана. Ремонт занял около часа. Старую мембрану выкинули, а вместо нее приладили сложенный в несколько раз кусок целлофанового пакета. На сорок километров должно хватить.

Хватило.

В шесть часов вечера мы были возле дома, где жили геологи. Поселок был настоящий аул – без удобств, без газа и электричества. Вскоре пожаловали и хозяева. Они жили в двух комнатах, вместо холодильника у них были бутылки с водой, обмотанные в мокрые тряпки, которые они выставляли на сквозняк перед уходом на работу. Вместо лампочек использовали свечи.

Короче, – пушкинские времена.

Представляете, какую радость они испытали получив наш «подарок». Я рассказал о бензонасосе, но это не омрачило их радость. Они, перебивая друг друга, мечтали о поездке к морю, в Константину. Мы были лишними на этом празднике жизни. Они предлагали остаться, переночевать, но мы отказались и, сославшись на долгую дорогу, вскоре уехали. На прощанье, я у них взял их почтовый адрес и обещал выслать с завода мембрану для бензонасоса.

Выслали. Я выслал.

АЛЖИР, РУССКИЙ МИР

По-русски, Алжир – это и название страны, и имя ее столицы. Здесь же мы поговорим о русском образе жизни в стране под названием Алжир.

На монтаже «домика» доменной печи, с высоты сорок восемь метров сорвался и разбился насмерть русский монтажник. Причина падения – голодный обморок.

Зарплату выдавали один раз в месяц. Жены отбирали у мужей деньги, выдавали на столовую, а остальное тратили в основном на мохер, лучше королевский, и на шерсть и вязали, вязали, вязали.

Это превратилось в болезнь. Наши работяги ходили по поселку гордые, шерстяные, как медведи. На питание, даже детей тратился минимум средств. А шестьдесят процентов зарплаты пересылались напрямую во «Внешэкономбанк», затем во «Внешпосылторг» для превращения денег в сертификаты, которые можно было использовать в магазинах «Березка» или обменять на рубли у «жучков», в огромном количестве дежуривших у магазинов.

Здесь же мужики отоваривались в скобяных лавках, где покупали спирт «денатурат», очищали его, как могли, варили ликеры: яичные, кофейные или просто разбавляли водой. Переводчики и начальство закупалось в аптеках. Там был прекрасный медицинский болгарский спирт.

Нам поставили задачу: как-то надо было направить людскую энергию по другому руслу. И мы придумали. На первых порах наняли турфирму и начались на нашем контракте практически еженедельные экскурсии по городам Сахары, в места развалин древнеримских городов: Тимгат и Джемиля. Посещали обезьянье ущелье и красивейшие дикие берега, называемые «Бирюзовым берегом, с красивейшим, расположенным на остроконечной горе, городом Беджая, не зря его французы называли La Bougie, город-свеча

А невдалеке от Аннабы, в местечке Эль Гельма, находились горячие источники, с почти кипятком и соляным водопадом, низвергавшемся с почти пятнадцатиметровой высоты, образуя причудливые, яркие и разноцветные сталагмиты. Переводчики вспомнили свою изначальную профессию и, изучив материал, работали гидами.

Начальство в будние дни тоже старалось заполнить вечера. Каждую неделю проводились различные собрания. Так как функционирование компартии было запрещено за рубежом, то приходилось использовать эвфемизмы:

- так члены КПСС – назывались членами профсоюза и ходили на профсоюзные собрания;

- комсомольцы – обзывались физкультурниками, а члены профсоюза созывались на собрания членов месткома.

Кроме всего прочего на переводчиках лежала обязанность по преподаванию французского языка среди членов контракта и их семей. Занятия проводились два раза в неделю после работы.

Было и немного спорта. У нас была своя команда переводчиков по волейболу и футболу, и, зачастую, мы оказывали конкуренцию командам инженеров строящегося и действующего завода.

ОТПУСК

В 1976 году священный месяц Рамадан пришелся на летний месяц. Для местного населения это было настоящее испытание веры, воли и стойкости.

В течение светового дня правоверный мусульманин не имеет права ни пить, ни есть, и должен вести аскетический образ жизни. В городе днем закрываются кафе, рестораны и продовольственные магазины. На заводе закрылась столовая для алжирских рабочих.

Работала только одна точка общепита – русская столовая для сотрудников ТПЕ. У нас был большой слесарно-токарный цех, где наряду с нашими рабочими трудились и алжирские парни.

Случилось так, что трое из них решили не соблюдать пост Рамадана и в обед пошли вместе с нашими в столовую. На выходе их ждала толпа их товарищей, которые жестоко избили непокорных.

То же самое произошло и на второй день. Только на третий день от них отстали, - накануне, на вечерней проповеди мулла высказался, что каждый вправе поступать так, как ему велит совесть и вера.

Ребят больше не трогали, но они стали изгоями в обществе, поголовно исповедующего нормы ислама и шариата.

В стране разворачивался процесс, так называемой арабизации. Он выражался, прежде всего, в том, что на улицах городов поменяли таблички с названиями улиц и различных учреждений с французского на арабское написание.

Страна перешла на мусульманские выходные дни – четверг и пятницу, оставив, таким образом, для международных связей всего три дня в неделю: понедельник, вторник и среду.

Как шутила французская газета «Фигаро»:

- весь мир знал, что арабы – лентяи, но не до такой же степени. Спрятали все свои Министерства. Доходит до абсурда: даже на дорожном знаке – восьмиугольнике «СТОП», - закрасили латинские буквы и нарисовали арабскую вязь.

Приближалась осень, и мне необходимо было съездить в отпуск, - привезти из Союза семью. Плюс к этому шли упорные слухи, что с нового года «Внешпосылторг» перейдет с сертификатов на чеки, что по нашим подсчетам значительно обесценивало бы наши накопления. Надо было ехать и что-то решать.

Я вылетел в начале сентября. Сначала в столицу, город Алжир, там был один свободный день до рейса на Москву. Пошел прогуляться по главной улице, своеобразному Бродвею, Алжира, - улице Дидуш Мурад. И там встретил своего одногруппника – Витю Конева. Вся программа была закинута коту под хвост, мы с ним забурились в рыбный ресторанчик на набережной, вспоминали студенческие годы под прекрасно приготовленную рыбу Капитан, запивая ее, отличным белым «Бордо».

В Москве, встретился с друзьями-общаговцами. С Женей Пименовым, посидели в «Арагви». Во «Внешпосылторге» удалось выписать ордер только на «Москвича-412». Жигулей в продаже уже не было. Все ждали изменений. С этим ордером я и улетел в Ташкент.

Там, поднял старые связи, и получилось договориться с директором магазина «Березка», что мне выделят «ВАЗ-2103» в виду того, что все «Москвичи» находятся в разукомплектованном состоянии. Стоило это всего сто сертов. Денег хватило еще на подарки дочке, жене и папе с мамой.

Папа к этому времени продал свой «Запорожец. И на его место в гараже водрузился мой-наш рубиновый жигуль.

Оставил папе доверенность, ключи и строго-настрого наказал:

- объездить нашего конька к моему возвращению.

Папа еще работал, - делал копии со слайдов древних миниатюр по заказу литературного музея им. А. Навои. По его копиям, директор музея собирался издать альбом миниатюр по произведениям великого среднеазиатского поэта Алишера Навои – «Бабур-Наме». Это была последняя большая работа папы.

Через две недели из Москвы пришло подтверждение, что паспорта, визы и билеты на самолет готовы, - вылет намечен на 27 сентября.

ГОД ВТОРОЙ

На заводе все шло своим чередом. Нас поселили в отдельной двухкомнатной квартире, а через некоторое время мне удалось переехать из Сиди Омара в Аннабу на виллу, расположенную вблизи от городского пляжа. Этот пляж был знаменит стометровой, обросшей водорослями и ракушками огромной зеленой бетонной канализационной трубой, уходящей от берега в море.

Так что купаться на этом пляже осмеливались, только местные ребятишки.

Вместе с нами на другом этаже виллы жил Юрий Романович с женой, который из-за преклонного возраста не мог водить автомобиль и я замещал роль его водителя.

Но работать мне пришлось на другом объекте - на строительстве проволочного цеха. Здесь, в отличие от доменной печи, стройка продвинулось намного дальше, и была близка к завершению. Готовился монтаж основного оборудования, достраивались подсобные помещения.

По цеху сновало большое количество, с первого взгляда очень занятых каждый своим делом, людей.

Но, если присмотреться по пристальней, то оказывалось, что это не так.

Вот араб куда-то несет два кирпича. Унес. Через минуту он возвращается назад с теми же кирпичами и несет их уже в другое помещение. И так на протяжении часа.

Или вот другой «деятель». Стоит на козлах и мокрой тряпкой в правой руке затирает штукатурку. Дело нехитрое. Но вот незадача, его рука двигается, только тогда, когда кто-то есть в помещении. Как только он остается один, то его рука останавливается и так он может простоять вечность. По руке течет грязная вода – это его не беспокоит.

Ему, как и первому, платят, так называемую «почасовку». Не за сделанную работу, а за то, что он такое-то количество часов находился на работе.

Однако следить за тем, чтобы рабочие действительно работали, а не проводили время, были призваны два брата – хозяева фирмы. Они, как угорелые целый день носились на велосипедах по цеху, заглядывали во все уголки и закоулки, и горе тому, кого они заставали врасплох. Расплата была немедленной и жестокой: удар поперек спины тяжелым, бычьей кожи кнутом.

И судя по всему, дела у братьев продвигались неплохо. К сдаче объекта это были уже важные бизнесмены, приезжавшие на работу один на «Мерседесе, другой на «Пежо».

Работалось легко, без напряга. Все было знакомо до мелочей. Дошло даже до того, что, когда у меня заканчивался срок командировки, и я отказывался его продлевать на третий год, то тот же Юрий Романович, вполне серьезно предложил мне должность инженера на его объекте, ссылаясь на сложность ввода нового необстрелянного инженера на пусковой объект.

К тому же вся наша дружная «торезовская» компания уже разъехалась по домам, а нам на смену приехали ребятки из минского иняза, чей уровень профессиональной подготовки, чего уж греха таить, и особенно по началу, оставлял желать лучшего. Из «старичков» оставались я, да Виктор Бородай. Он, как старший переводчик взял на себя обучение новичков, а я занялся любимым делом – возил по выходным дням по стране экскурсии.

САХАРА

Все маршруты уже были пройдены не один раз и роль гида меня не тяготила.

Да и для жены с дочкой такого рода путешествия по стране были одним из доступных видов развлечений. Как ни крути, а ведь это именно я втравил их в эту историю, оторвал от привычного образа жизни.

Одной из интереснейших поездок был тур по городам Сахары, так называемое «Сахарское кольцо».

Маршрут пролегал через города Константину, Батну, Бискру, Эль-Уэд, Туггурт и Гардаю.

Через несколько километров за Батной – ничем не примечательным современным городом - за исключением того, что там отрабатывал свой военный контракт мой институтский друг Алексей Бутенко, да находился музей и древнеримские развалины городища Тимгат, с прекрасно сохранившейся триумфальной аркой императора Траяна и всемирно-известным мозаичным полотном мальчика с опахалом.

Дальше дорога шла по предгорьям Атласских гор, и перед Бискрой, мы въехали в Геркулесовское ущелье, проскочив которое мы попали на просторы самой большой в мире пустыни Сахары. По преданию, совершая один из своих подвигов, Геракл пробил это ущелье ударом пятки.

Сахара встретила нас огромным количеством финиковых пальм. В справочниках писали, что здесь растет более двух миллионов практически не создающих тени деревьев.

До Туггурта мы двигались по песчаной части пустыни. Надо сказать, что лишь около двадцати процентов площади Сахары состоит из песчаных языков - эргов, остальное это каменистая равнина.

Но по пути заехали в два места: первое – это пальмовые плантации.

Когда едешь по дороге, то на горизонте, за барханами видны зеленые кустики. Когда же подъезжаешь поближе - понимаешь, что ты видел лишь верхушки тридцатиметровых пальм, растущих в огромном котловане.

Каждую ночь жители деревни, владельцы этой плантации, вытаскивают насыпавшийся за день песок, сохраняя, таким образом, плантацию от поглощения ее Сахарой.

Эта плантация финиковых пальм в прямом и переносном смысле кормит всю деревню.

Есть еще один приработок. Осыпающиеся барханы обнажают очень красивые, не имеющие аналогов в мире – «Сахарские розы», - большие, до полуметра высотой кристаллические образования из желтого сахарского песка, сформированные на большой глубине под воздействием, давления, температуры и подземных вод. Нет двух похожих друг на друга кристаллов.

Местные жители собирают их и продают на обочинах оживленных сахарских трасс. Ни один туристический автобус не проедет мимо такого великолепия. И мы не были исключением. Стоили эти кристаллы недешево: в зависимости от размера и замысловатости рисунка, - от 50 до 100 долларов США.

(Не поленитесь, наберите в Яндексе – картинки – «Сахарская или песчаная роза»).

Если вам посчастливится стать обладателем этой красоты, то мой совет: покройте ее лаком. Это предохранит ее от осыпания.

Второй достопримечательностью этой части Сахары, является городок Эль-Уэд. Все крыши в городе куполообразной формы. Считается, что в условиях сахарской жары, это единственный способ сохранить прохладу внутри домов. Эль-Уэд так и называют: город тысячи куполов.

Здесь мы и остановились на ночь в уютном отеле. Был подан прекрасный ужин: жаренное на углях мясо и, на десерт, свеже- сорванные, охлажденные финики, которые можно попробовать только в центре песчаной Сахары. Весь вечер мы, потягивая коньячок, провели у огромного камина, в котором горел огромнейший ствол дерева, похожего на среднеазиатский саксаул.

Следующим пунктом нашего путешествия стал город Гардая - место знаменитое своими городами-спутниками, коих насчитывается семь штук.

Среди них самым интересным в туристическом плане был город-крепость Бени-Изген.

Издревле мужчины этого городка отправлялись на побережье Средиземного моря и становились знаменитыми пиратами-корсарами и просто разбойниками с большой дороги. А их жены и дети оставались в крепости. Их «бизнесом» был отлов заезжающих в эти места путешественников, кочевников и другого неприкаянного люда. Они их заманивали в город, превращали в разного рода рабов, в том числе и сексуальных. А использованный материал, сбрасывали наружу с сорокаметровых стен.

Но эти времена дано канули в прошлое. Сейчас это был притягательный, известный во всем мире туристический центр. Но кое-что сохранилось с тех, стародавних времен. Были сохранены некоторые табу:

Женщины города носили в обязательном порядке, на лице вуаль, а незамужние девушки, кроме того, могли отрывать только один глаз. При встрече с незнакомцами, к которым мы относились, они поворачивались лицом к стене и прикрывали лицо ладошками. Но я, как-то оглянулся и увидел любопытнейший взгляд девушки, неотрывно следящий за удаляющейся процессией.

Улочки были узенькие, метра полтора шириной.

В крепости был один единственный колодец в 72 метра глубиной.

Чужакам запрещалось проводить ночь в городе, За тем, чтобы никто не отстал от экскурсии, строго следили два гида: один шел впереди, а второй позади группы.

Все улочки были построены радиально и сходились на центральной площади, где были размещены главные городские амбары с различным зерном, принадлежащим всем жителям города.

Удивителен и базар в Бени-Изгене. Он работает ежедневно, с 2 до 3 часов дня, на главной площади города.

Покупатели заблаговременно собираются там и садятся кружком, диаметром метров десять-пятнадцать. В два часа дня появляются продавцы, заходят внутрь круга и обходят всех покупателей, демонстрируя свой товар. В три часа дня все заканчивается и люди расходятся по домам.

Интересен для европейца и центральный базар Гардайи. Здесь торгуют все, что производят ремесленники, и не только этой части Африки. Среди торговцев, наряду с арабами, много туарегов и чернокожих жителей африканского континента.

Продают шкуры диких животных: антилопы Гну, гепардов, леопардов; верблюжьи и коровьи шкуры. Много поделок из красного и черного дерева – маски, тотемы и просто фигурки.

Рядом продают пшеницу, овес, сорго, чечевицу, горох, рис, - и все огромными мешками и навалом. Поодаль идет бойкая торговля животными: от лошадей, верблюдов до овец и коз.

Много всевозможных поделок: бус и браслетов, колец и сережек, - выточенных из полудрагоценных камней и серебряных. Местные темнокожие красавицы сразу цепляют эти сокровища на себя и горделиво, покачивая бедрами, шествуют к следующему торговцу. Арабки же, все в черных одеяниях, лица покрыты вуалью, - скромно прячут вновь приобретенные украшения в необъятных складках своих одежд.

Глаза разбегаются от такого изобилия. И это в центре Сахары, где до ближайшего города – добрых двести километров.

Нам же предстояло, практически без остановок, проскочить до дома около четырехсот километров. Перед нами была ровная, как стол, каменистая часть Сахары, затем короткий перевал через горы, там - Константина, и, считай, мы уже дома.

ЕЩЕ НЕМНОГО О СТРАНЕ

Были еще частые поездки в Константину. Там контрабанда просто процветала. Если в Аннабе были проблемы с покупкой зарубежного тряпья, то в Константине базар был полон настоящих американских джинсов: Lee, Levi’s и Wrangler. И синие, и черные, и вельветовые. Джинсовые и вельветовые рубашки тех же марок. Кожаные французские пиджачки различных фасонов. Яркие плавки, кроссовки и носки; женские шарфики и юбки. Оксанке тогда было чуть более шести лет, так я ей в Константине нашел расшитую дубленку.

Множество различной радиоаппаратуры: проигрыватели, радиоприёмники и кассетные магнитофоны и уходящие «бобинники» японской фирмы «Akai». Пластинки и кассеты. Такого разнообразия и в «Березках» трудно было себе представить. Поэтому ездили мы в Константину часто и с удовольствием, - это всего 150 километров.

Другим интересным направлением наших поездок были развалины римского города Джемиля. Располагалась она примерно на полпути между столицей, городом Алжиром, и Аннабой. Путь пролегал через Константину и мы, по возможности, делали там часовую, «шоппинговую» остановку.

Джемиля находилась в гористой местности и вид был исключительно живописным. Там действовал местный музей, с директором которого я познакомился еще на первом году. Я тогда выпросил у него книжку, посвященную городищу. Внимательно ее изучил и потом знал имена римлян-владельцев почти каждого дома. Знал, где было место форума – место собраний жителей. Театр – почти полностью сохранившийся амфитеатр, акустика которого была фантастична. Зажигаешь спичку на сцене – на заднем верхнем ряду отчетливо слышно, как спичка чиркает о коробок.

Возвышалась и, прекрасно сохранившаяся триумфальная арка, но здесь, она была воздвигнута в честь римского императора Каракалы.

Показывал, где располагался городской бордель. На него недвусмысленно указывали выбитые в камне с двух сторон входной двери мужские причиндалы. Бывали мы в Джемиле часто, доход местные жители и музей получал приличный. Первые старались впарить посетителям свои поделки за римские артефакты, а вторые зарабатывали на входных билетах.

Когда я уже собирался на родину, то в последний мой приезд в Джемилю я зашел попрощаться с директором музея. Он расчувствовался и подарил мне настоящий римский светильник. Такие вещи там были нередки, хоть раскопок и не велось, но естественная эрозия почвы часто выносила на поверхность различные предметы – светильники, монеты, вазы, да и просто черепки. Все представляло ценность. Так, что его подарок был царским.

Дальше наш путь пролегал по ущелью в сторону побережья Средиземного моря, к тому, месту, которое называлось Бирюзовым берегом. В противовес Лазурному берегу Франции.

В ущелье дорога проходила на высоте более ста метров от русла горной речки. Там на одном из огромных валунов сверху читалась надпись на французском языке, что-то типа того, что:

«Здесь впервые прошел первый батальон полка зуавов армии Франции. 18…».

Впечатляло.

А вверх горы, поросшие густым кустарником, поднимались на несколько сот метров, может и еще выше. Вот тут-то и водились обезьянки – макаки, размером раза в полтора больше крупной кошки.

Завидев остановившийся автобус и людей, они, как горох ссыпались на дорогу, ходили по парапету, выпрашивали подачки. Особенно они любили арахис и бананы. Были с ними и малышки, цеплявшиеся за шерсть матерей, висящих у них под брюхом или сидящих верхом на спине.

Но мои алжирские друзья меня заранее предупредили: ни в коем случае нельзя брать в руки зазевавшихся малышей. Расплата будет быстрой и жестокой. Вверху в кустах оставалось большое количество охранников, которые следили за каждым нашим движением. И не дай Бог, попытаться забрать у них малышку. Нас, в этом случае ждал бы град камней, пущенных умелыми и меткими руками. Будь это автомобиль или автобус – неважно. От стекол моментально осталось бы только воспоминания. Поэтому я всегда инструктировал наших путешественников, как себя вести в окружении обезьян.

Однажды наблюдал такую картину. На площадке собралось много народа, местных, русских и много обезьян. Подъехала новенькая «Пежо -504» бордового цвета. Из нее вышла семья французов - молодая пара с двумя детьми: мальчиком и девочкой, лет семи – восьми, разодетыми, как херувимчики. Они отошли от машины и начали кормить и забавляться с обезьянками. К машине подошел алжирец и незаметно бросил горсть арахиса на крышу машины. Моментально на нее запрыгнули с десяток зверюшек, желающих полакомиться орешками. Они быстренько расправились с угощением и убежали. А крыша великолепного «Пежо» была вся исцарапана их острыми когтями.

Если оставалось время, то мы двигались дальше до побережья, где можно было найти уютную бухточку и искупаться, а также полюбоваться прекрасным видом:

на небольшом островке, в паре десятков метров от берега стоял настоящий трехэтажный французский замок с башенками.

Строение, правда, обветшало, окна зияли пустыми глазницами, черепица крыши местами посыпалась, угадывались лишь останки мостика, когда-то соединявшего остров с берегом. Создавалось впечатление, будто перед тобой чудо природы, давно канувшей в лету эпохи.

ПОРА ДОМОЙ

Быстро пробежало лето. Вопрос о третьем годе был давно решен. Вернее я решил, что пора ехать домой и налаживать свою жизнь. Отношения в семье не складывались, да и как они могли складываться иначе, принимая во внимание обстоятельства возникновения нашего союза – мы были абсолютно разными людьми, что еще более отчетливо проявилось за время, нашей совместной жизни в Алжире. Нас связывал только ребенок.

Готовясь к отъезду, я поехал к своему другу-алжирцу в поселок Дреан, где он работал аптекарем и снабжал меня, по надобности, прекрасным болгарским спиртом. Он был страстным охотником, и я из отпуска привозил ему в подарок несколько пачек патронов 12 калибра, для охоты на крупного зверя. Я сам не любитель этой забавы, но с пониманием отношусь к слабостям других людей.

Встретились, я рассказал, что уезжаю, скорее всего, навсегда. Он как-то засуетился, не хотел брать денег за спирт, но я настоял.

Тогда он сбегал в подсобку, принес и подарил мне настоящую, обкуренную вересковую трубку. Сказал, что сам не часто ею пользовался, но она у него уже лет тридцать.

Я тоже привез ему подарок – память о нашей дружбе.

Я подарил ему древне римский светильник из Джемили, вывозить его из страны было стремно: у меня могли быть большие неприятности.

Я больше не видел этого большого, бородатого, доброго и сентиментального человека. Трубку его я храню до сих пор, Курю только под настроение и под хороший коньячок. Использую обязательно голландский табак «Clan».

Прямо непосредственно перед отъездом, за пару дней. Я поехал в Аннабу, - закупить подарки родственникам и друзьям. Взял с собой приличное количество денег и, сам до сих пор не понимаю зачем, свои «Права». Обычно, по стране мы ездили по ксерокопиям «Прав», - этого было достаточно

И тут я попал в ситуацию, о которой прекрасно знал, но как-то растерялся. Вокруг меня возникла стайка местных пацанов, которые начали нещадно лупить друг друга. Дрались всерьез, - на разбитые носы никто не обращал внимание.

Я вспомнил к чему весь этот спектакль, и обеими руками прижал к груди нагрудный карман, в котором были мои деньги. Но третьей руки, к сожалению, у меня не было и задний карман брюк, не зря его в определенных кругах называют «чужим», остался без присмотра. Оттуда-то и увели мои «Права».

Пропажу я обнаружил почти сразу, но было поздно. Ребята растворились моментально в близлежащих переулках.

Я обратился в полицию, и мне выдали справку о краже из моего кармана «Водительских прав». Эту же справку в Генеральном Консульстве перевели на русский язык и заверили печатью. Осталась лишь ксерокопия документа

. На Родине предстояло решать одну неприятную проблему за другой, которые я сам себе создал, как, находясь дома, так и далеко от дома, на чужбине.

НОВАЯ ЖИЗНЬ, НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

В Москве задержались ненадолго. Заказать и получить, теперь уже чеки, было делом пары дней. Зашли в несколько «Березок», где она, что-то прикупила. Моей же заботой было получить за чеки рубли. Основную массу удалось пристроить возле «Березки» на улице Ферцмана, там возле магазина шла бойкая торговля чеками, и мне как-то посчастливилось не попасть в лапы многочисленных «кидал».

Потом уже узнал, что мой знакомый по Ташкенту – Жорка, отработавший два года в Афгане, там же, на Ферцмана, получил вместо денег «куклу», нарезанную из романа Достоевского «Идиот». Что было вдвойне обидно.

В Ташкенте поселились у моих родителей, в моей маленькой комнатушке. Раздарили всем родственникам подарки: кому чеками, кому тряпьем и безделушками, припасенным, для этого случая, еще в Алжире. «Права мне восстановили, благодаря консульской справке.

«За просто так», даже без экзамена.

Мысль о разводе крутилась в голове, но, до поры, до времени не обретала четкие формы. Надо было ждать. Я чувствовал, что что-то должно произойти и подтолкнуть меня к этому решению.

Суть да дело, но приходилось решать проблему с жильем. Тут мне повезло, меня познакомили с одним дельцом, адвокатом, который до последнего времени был замом Председателя строящегося кооператива. Но председатель, пожилой человек, ветеран войны, внезапно скончался. И мой новый знакомый автоматически занял его должность. Мужичок был хваткий. За одну ночь он переписал всю книгу очередников, оставив пустые номера, которые впоследствии заполнял своими людьми и продавал с огромным успехом.

Вот и я выкупил себе такой номер на четырехкомнатную квартиру. Но так как нас было всего трое, то пришлось «достать» справку о беременности моей жены и приложить ее к моему заявлению. Вся эта операция обошлась мне в две тысячи рублей - по пятьсот рублей за комнату. Таков был тариф у нового председателя.

Дом был построен. Мы знали, какая квартира будет принадлежать нам. Но что-то не срасталось у него с выдачей нам ордера на вселение.

Пришлось серьезно с ним поговорить, надавить, прибегнуть к маленькому шантажу, и результат не заставил себя долго ждать. Уже через неделю он вручил моей жене ордер на квартиру.

Почему ей? Я настоял, чтобы ответственным квартиросъемщиком была она. Все было просто. Я не собирался ни жить, ни прописываться в этой квартире.

Я только оплатил наперед весь пай, положенный за эту квартиру, примерно четыре с половиной тысяч рублей, который обычно частями выплачивался в течение долгого времени.

Вскоре после этого мои «сваты», как называла их мама, не помню, по какому случаю собирали гостей у себя в коттедже.

В свое время, моему тестю, как ответственному работнику «органов», была выделена половина двухэтажного коттеджа, который он делил со своим сослуживцем. Именно с тем, который был причастен к тому, что моего тестя погнали с работы.

Но и тот сам недолго пребывал на своем месте и быстро, после всех этих событий, покинул сей бренный мир.

Теща моя была особа своенравная, на язык не сдержанная. Татарка – одним словом. Замужем за узбеком, она им крутила, как собака хвостом. Даже тот факт, что ее мужа выгнали с работы без выходного пособия и я, и именно я, способствовал восстановлению его в партийных рядах, не изменил отношения этой властной, неумной женщины к нашей семье и ко мне лично.

В разгар застолья, я зашел в туалет, а он имел общую стенку с кухней, а наверху было, в этот раз открытое, окошко, соединяющее два помещения.

Я невольно подслушал разговор моей тещи со своей сестрой. Она крайне не лестно обсуждала моих родителей, прозвучала фраза:

- Да, на самом деле они никто, так, - из грязи - в князи.

Тут я не выдержал, прошел в кухню и спросил:

- Это значит, Галина Саттаровна вы тут князья, а мои родители – так, никто? Тогда позвольте полюбопытствовать?

- А это не вашего ли мужа поперли с работы без выходного пособия?

- Наладили с партии со скандалом?

- А разве это не моему папе сама Насретдинова вручала Ленинскую премию?

- Вы тут с катушек съехали, и не можете спуститься на грешную землю.

- Ноги моей больше не будет в вашем доме.

Я говорил не очень громко, но все собравшиеся притихли и слышали каждое мое слово.

Больше я свою тещу и тестя не видел. Она, в скорости умерла, прожив едва пятьдесят лет, а о тесте у меня достоверных сведений нет, возможно, еще жив, он такой крепкий пенёк, с него станется.

Но может быть, я и ошибаюсь, и некролог просто не попался мне на глаза. Мне с некоторых пор их судьба – до лампочки.

На следующий день жена приехала одна без дочери, за своими вещами, собрала свои чемоданы, и я отвез ее к теще.

Вечером состоялся разговор с моим отцом о моем будущем, о том, что я собираюсь делать. Когда я заявил о предстоящем разводе, он сказал только одно:

- А как они будут жить в этой четырехкомнатной квартире? Она же пустая. Если у тебя есть деньги, то купи мебель.

Деньги еще оставались. Их хватило на мебельный гарнитур «Медео-77». Мне в очередной раз повезло. В состав этого гарнитура входили: кухня, зал, две спальни и кабинет. Он продавался свободно, так как был рассчитан на четырехкомнатную квартиру и стоил довольно дорого.

Развод же, произошел быстро и, главное, безо всяких эксцессов. Не помню всех подробностей. Судья задавала какие-то вопросы, мы отвечали. На основной вопрос: согласны ли мы на развод, мы ответили утвердительно. Оба.

Тогда судья, полная сорокалетняя узбечка, провозгласила:

- Раз так, то будем делать развод.

Свидетельство я получил через несколько дней.

Квартиру я оставил им, себе же забрал автомобиль.

Не жирно, но прорвемся. На этом жизнь не заканчивается.

Уже наступила зима, и без работы было туговато. Тем более, что денег больше почти не оставалось.

Я как-то забрел на свою старую работу в лабораторию ТСО в Инязе. Там почти никого не было из «старичков». Но были, пили чай некоторые знакомые преподаватели. Естественно зашел разговор о работе, вернее о ее отсутствии у меня.

Одна из присутствующих, рассказала, что подхалтуривает в одном издательстве, откуда уехали на родину французы, переводчики-иммигранты, проработавшие в этом издательстве несколько лет.

На следующий день, я без звонка приехал в это издательство, им было: Среднеазиатское отделение ВАО «Внешторгиздат».

Зашел в кабинет к главному редактору, представился, показал свою трудовую книжку. Затем мы перетекли в кабинет Директора, - заслуженного деятеля культуры Узбекистана, поэта, переводчика Пушкина на узбекский язык, - Ахунди Насыра Рахимовича.

Там было принято решение принять меня, на первых порах, на должность младшего редактора в Главной редакции.

Загружать меня переводами и, если дело пойдет, то через пару месяцев перевести меня на должность переводчика.

Они действительно в этот момент оказались в почти безвыходной ситуации. Письменного переводчика на французский язык найти в Ташкенте было очень трудно. Любителей поговорить было полным полно, но человека, умевшего грамотно, стилистически правильно, переводить техническую документацию с русского на французский язык, было не сыскать.

И что еще было немало важным: необходимо было укладываться в сроки. Издательство – это производство.

Да, я забыл сказать, что «Внешторгиздат», в основном, занимался обеспечением сопроводительными документами всей техники, производимой в Республиках Средней Азии и Казахстане, идущей на экспорт.

От маленьких сопроводительных листовок, до объемных «Инструкций по эксплуатации» и «Описаний». Кроме того, издательство выпускало на экспорт закрытый идеологический журнал «Советский Узбекистан сегодня».

Для меня эта работа не была тайной за семью печатями. Мое образование и уже полученный в Алжире опыт, позволяли мне быстренько адаптироваться с такого рода деятельностью.

Благо, грамотно писать по-французски меня обучили. Оставалось вникнуть в тонкости местной стилистики, заложенной поколениями переводчиков.

Первые два месяца я выполнял различные поручения главного редактора, Михаила Егоровича, и попутно переводил небольшие инструкции и листовки.

Особых претензий к этой стороне работы не возникало. Стоял вопрос о переводе меня на чисто переводческую работу.

Но было одно «но».

Работа была домашняя, а значит надо иметь машинку с латинским шрифтом. И не просто с «латинским», а адоптированную под французский язык, со своими надстрочными значками.

И тут мне в очередной раз повезло. В ЦУМе я нашел необходимую писчую машинку, немецкую, электрическую и с нужным шрифтом. Стоила она довольно дорого – целых 240 рублей.

Вот и получалось так, что работа, да и сама жизнь сдвинулись с мертвой точки.

Намного позже, я случайно узнал, что два адвоката по своим каналам, выписали две такие машинки из Москвы. Передать их им должны были через торговую систему ЦУМа. Но, к их огорчению, машинки пришли с латинским шрифтом. Они вынуждены были отказаться их выкупать, и две машинки поступили в свободную продажу.

Этим дополнением я хотел показать степень моего везения: я оказался в нужном месте и в нужное время. Просто так, прийти и купить такого рода и качества вещь, в те времена было практически нереально.

Их можно было только достать. Слава Богу, что этот глагол больше не употребляется в русском языке в этом значении.

А потом, случилось то, что рано или поздно происходит с каждым нормальным мужчиной. Я влюбился. И, как показала жизнь, это оказалось навсегда.

Вот уже более сорока лет мы живем неразлучно с моей Нелечкой.

Не всегда душа в душу, такого, по-моему, не бывает. Или бывает только в сказках. Но живем дружно, иногда весело, иногда бывает грустно, но никогда безразлично.

Она работала редактором французского языка в нашем издательстве. Работала там уже много лет. Была какое-то время, правда неудачно, замужем, но к моменту нашего знакомства была свободна, как и я.

ПАПА

Папа заболел еще перед моим отъездом в Алжир. Он всю жизнь промучился с желудком, с повышенной кислотностью. Время от времени у него открывалась язвочка. Тогда он садился на шести- месячную диету. В это время ел только каши и паровые котлеты. Но в 75 году его особенно прихватило, да так, что пришлось ложиться в больницу, делать рентген и сдавать необходимые анализы. Его подлечили, но было одно замечание: затемнение в легких.

Он отговорился, тем что в молодости переболел туберкулезом, и они наблюдают на снимках остаточные каверны, с которыми он прожил всю жизнь. Врачи поверили, и больше не делали на этих затемнениях акцент

А вот в феврале 78 года он кашлянул и увидел кровь. Пришлось обращаться к врачам. Опять сделали рентген и обнаружили затемнение величиной с яблоко в правом легком.

Меня вызвал к себе его врач и сказал, что это рак. Но дела обстоят не так уж и безнадежно. Такие операции делают, - удаляют пораженное легкое и с одним легким люди еще долго живут. Правда, тогда, по врачебной этике, считалось, что пациент не должен быть в курсе действительного положения дел.

Договорились, что папе будем говорить, что его болячка называется туберкулёма, которая может в любой момент порваться и привести к фатальному исходу. Поэтому необходимо, как можно быстрее сделать операцию. Папа нехотя согласился лечь в больницу. Подготовка к операции шла пару недель.

Но последний рентген показал, что опухоль распалась. Хирург, молодой талантливый, закончивший московский ВУЗ, гарантировал после этого всего 50% успеха. Остальные 50% представляли собой быстрое, в течение трех-четырех недель, болезненное и мучительное угасание. Разговор велся в кабинете хирурга. Я подумал и подписал документы. То есть дал согласие на проведение операции. Папа ничего об этом не знал.

Операция прошла 3 марта, хирург сказал, что он все хорошо почистил, но, кто, мол, знает, как поведет себя болезнь.

Через месяц папу выписали из больницы. Сначала он был очень слабый, но потом в мае я увидел, как он залез на стремянку и обрезает на трехметровой высоте виноград. От сердца немного отлегло, мне казалось, что он пошел на поправку.

А на языке медиков это всего-навсего называется ремиссия. К концу осени дела пошли хуже и хуже. Он постоянно кашлял, в минуты отчаяния обвинял меня, что я согласился на операцию, могли бы и без нее обойтись, ведь с туберкулёмой живут.

Я молчал и молча, сносил все обвинения. Мама тоже не была в курсе. В декабре, в специальной аптеке, я получал для него сильные обезболивающие наркотические препараты, которые на время снимали боли.

Похоронили мы нашего папу в январе. После операции он прожил более 9 месяцев.

Я оправдывал себя тем, что, согласившись на операцию, я отвоевал ему почти 9 месяцев жизни.

Похоронили его в Ташкенте, на Домбрабадском кладбище.

Так получилось, что теперь уже, никого, из близких ему людей, в Ташкенте не осталось.

Мой отец:

- родился - 6 января 1905 года по старому стилю на Крещение.

- умер -19 января 1979 года по новому стилю - на Крещение.

В этот день ему исполнилось 74 года.

ИССЫК-КУЛЬ ДУБЛЬ ДВА

Но тут к началу лета ситуация была особенная. Я взял «халтуру» в мусульманском издательстве.

Там каждые три месяца выходил «закрытый», полностью уходящий на экспорт, журнал «Мусульмане советского Востока». И бремя перевода этого издания лежало на мне.

Работать, как всегда, приходилось быстро, но и платили быстро и хорошо. И я, как вы понимаете, особенно не жаловался.

Я к этому времени подобрал под себя всю достойную письменную работу по переводам на французский язык в городе, и зарабатывал довольно не плохо. Это была своего рода монополия, но тогда это не возбранялось.

В августе мы собирались в отпуск, и намечали грандиозное путешествие. Но об этом потом, оставалось еще полтора месяца.

Как-то в пятницу, после работы, вечером, мы уселись на нашего «конька» и поехали на Иссык-Куль. Если кто не знает, то напомню: озеро Иссык-Куль, расположено на территории Киргизии.

Были небольшие сложности, но я надеялся успешно их преодолеть. Взяли с собой палатку, надувные матрацы, много всякой снеди, кофе, нашу любовь и тронулись в путь.

Трудность состояла в том, что официально, въезд на личном транспорте на территорию всесоюзного курорта, коим являлась долина озера Иссык-Куль, был запрещен.

Въезд в Иссык-кульскую долину был один и проходил он через ущелье, под названьем «Красные ворота». Пост ГАИ располагался как раз перед въездом в ущелье.

За ночь мы проскочили около семисот километров и в семь часов утра подъехали к посту ГАИ. Милиция еще отдыхала, и у шлагбаума скопилось около полутора десятков машин, все с ташкентскими номерами. Я пошел, поспрашивал, сказали, что через полчаса начнут пропускать. Пропуском является купюра в 25 рублей.

Все было просто до безобразия. Все эти запреты оказались тривиальной кормушкой МВД Киргизии.

Правда, «бывалые» предупредили, что особо светится на дорогах Иссык-Куля, не следует. Там тоже рыщут в поисках поживы местные мусора.

Поэтому, если едешь ненадолго, на уик-энд, то лучше всего забиться за кусты джерганака у хорошего пляжа и дальше не двигаться. Джерганак- это непроходимые, высотой до семи метров, кусты облепихи.

Море было теплое, вода прозрачная, солоноватая, песочек золотой, погода солнечная. Толпы комаров, кружащих вокруг, нам не досаждали – это была мужская «общага», а комариные мужички, как известно, не кусаются.

Кровососы у них только бабы. Впрочем, все, как у людей.

Местные менты нас все же нашли в этих тугаях.

Поругались, помирились, в итоге за два "чирика" они разрешили нам остаться на ночь и потом сматываться. Так мы и поступили. Зато никто не досаждал нам своим соседством.

МАМА

Мама немного сдала. На момент папиного ухода ей было 66 лет – не так уж и много. А вот после трагедии, у нее стали болеть колени. Видимо застудила их во время частых зимних посещений папиной могилки.

До ворот кладбища еще можно было доехать на автобусе, а дальше пешком больше двух километров. Я часто не мог помогать ей в этом,- подвозить ее, но она и не просила.

Она довольно легко еще обслуживала себя, даже пристрастилась ходить на барахолку, на «Тезиковку», продавать разный хлам, который в изрядном количестве скопился, как в каждом доме.

В основном моя ей помощь заключалась в закупке продуктов питания, а иногда просто подкидывал ей немножко деньжат.

Хотя вида она не показывала, но я чувствовал, что ей не хватает общения.

Она не привыкла к одиночеству. Всю послевоенную жизнь рядом был папа или я, или все вместе.

Мои еженедельные приезды к ней - одного или с Нелей - не особенно могли способствовать изменению, улучшению ситуации.

Приходилось признаваться, что если не менять положение дел кардинальным образом (съезжаться, как вариант), то помочь ей в этом было не в моих силах.

Но житуха в недалеком будущем повернула так, что все крутанулось с точностью до наоборот.

СОГДИАНА – ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ

Незаметно прошла почти половина лета. А в Узбекистане лето длится с мая по октябрь. Закончены все основные дела: переводы сданы, вопросы с редакторами сняты, деньги получены. В том числе и отпускные.

Набралась довольно приличная сумма, и мы решились-таки осуществить нашу мечту. На машине съездить на берег Черного моря. Путь предстоял неблизкий, поэтому готовились основательно.

Не были забыты даже такие мелочи, как бензопримус, кастрюльки, стаканчики. Я уж не говорю о различной еде и питье, постельных принадлежностях и надувных матрасах. И много, много всякой мелочевки. Взяли, конечно, ласты, маску и трубку для подводного плавания.

Заправились под завязку, и прихватили с собой две 20 литровые канистры, полные бензина АИ-93.

Маршрут был известен только по карте. И что могло нас ждать впереди, даже себе не представляли. Дальше Самарканда я никогда не забирался.

Днем отдохнули, немного удалось даже поспать. А выехали, как обычно, на ночь. Это была не наша прихоть, причина была одна: по Средней Азии в летнее время лучше двигаться по холодку, чем по 40 градусной жаре днем.

Была ночь с пятницы на субботу и дороги были почти пусты. Редко встречались фуры, везущие овощи, арбузы и дыни в столицу.

В сторону Самарканда вела широченная бетонка с разделительной полосой-заграждением, которая отсутствовала между 55 и 58 километрами пути: вокруг Голодная степь, и этот отрезок, по общему мнению, мог быть использован в качестве запасного аэродрома, во времена катаклизмов.

Дорога шла в объезд городов и, хоть она и стала после Самарканда несколько другого качества, я все же продолжал держать высокую скорость.

Было видно, что за дорогой следят, поддерживают в приличном состоянии. Так что попасть в яму или ухаб, хоть и двигались мы ночью, было маловероятно.

Город Навои - город газовиков, обозначил себя только несколькими факелами сопутствующего газа. А когда рассвело, мы были уже у Бухары.

Остановились, позавтракали и двинулись дальше. По моим прикидкам, чтобы выбраться из Средней Азии, и от отчаяния не повернуть назад, необходимо было за день проезжать 1000-1100 километров.

А вот и первое непредвиденное препятствие. Город Чарджоу расположен на двух берегах, одной из двух водных артерий Средней Азии, – Аму-Дарьи.

По реке проходила и граница между Узбекистаном и Туркменией. Но, вот незадача, автомобильного моста между двумя частями города не существовало.

Существовал и сейчас, уверен, действует железнодорожный мост в этом месте, построенный еще при царском режиме. Он так и называется: «Николаевский мост».

А вот построить автомобильный мост, как ни пытались, - не смогли. Река Аму-Дарья – река с норовом, постоянно меняет свое русло.

Известен случай, когда она смыла целый город - Турткуль.

И все же автомобильный мост в этом месте был построен. Через 38 лет после нашего путешествия, в марте 2017 года было открыто движение по двум новым мостам: железнодорожному и четырехполосному автомобильному. Это так, в качестве справки.

Строители ж/д моста нашли единственно возможное место для него: выход напротив друг друга по обе стороны реки, - горных пород , на которые и поставили опоры моста. Второго такого места для автомобилистов не нашлось.

В нашем случае, это означало – ждать паром. Он ходил каждые полчаса - сорок минут, и перевозил на другую сторону реки людей и автомобили. Очереди не наблюдалось.

Река была не очень широкая, - метров девяносто-сто. Но течение в этом месте было сильное, с водоворотами, так что парому приходилось двигаться по замысловатой кривой. В итоге он благополучно доставил нас на противоположную сторону.

В городе, мы первым делом отыскали заправку, и залили полный бак и одну, почти пустую канистру. Затем заехали в продуктовый магазин, пополнили свои запасы хлеба, а у старушек, торгующих у магазина - овощей и зелени.

Двинулись дальше. На выезде из города были установлены два устрашающего содержания плаката:

ДО СЛЕДУЮЩЕГО КОЛОДЦА – 240 КМ

и

ДО СЛЕДУЮЩЕЙ ЗАПРАВКИ – 250 КМ

Было немного не по себе, но, что делать, мы поехали. Нам предстояло проехать около 300 километров по дороге, прорезающей страшные пески пустыни Кара-Кум.

Я поднажал и через несколько километров догнал точно такие же «Жигули», как у нас, такого же цвета. Шел он со скоростью 120 км/час. Я не стал его обгонять. Потом заметил, что сзади пристроился еще один «жигуленок».

Дорого была прямая, как стрела, построена выше уровня песков, и он сдувался ветром с дороги.

Трафик был минимальный, иными словами не было никого, кроме наших трех машин.

Но тем не менее, дорога определенного внимания требовала - изредка встречались черепахи и переползающие асфальт змеи.

Так мы и двигались с одинаковой скоростью, друг за другом. Никто не пытался вырваться вперед. Доехав до заправки, остановились, познакомились, заправились и двинулись дальше.

Оба мои попутчика, посигналив мне, скоро повернули вправо. Они ехали отдыхать на туркменский курорт Байрам-Али, наша же дорога забирала влево в сторону Мары, Теджена и Ашхабада.

Дело шло к вечеру и пришлось немного сбавить скорость: слишком много букашек, даже птичек, не успевая увернуться, разбивались о лобовое стекло быстро идущей машины.

Часиков в восемь, на обочине дороги мы заметили легковушку, остановившуюся на ночлег. Мы подъехали. Люди были из Ташкентской области – русские. Мы попросились остановиться и переночевать рядом с ними. Познакомились. Эта была семья: муж, жена и две девочки-школьницы, из Чирчика, которые ехала к родственникам в Ашхабад. Поужинали вместе, даже выпили по рюмочке.

Утром, распрощавшись с новыми знакомыми, мы, первыми, двинулись дальше. Им оставалось всего чуть более ста километров, нам же до Красноводска - около семисот.

За первый день мы выполнили свой «план» - осилили одну тысячу верст.

Сначала было терпимо, а через пару часов стало по-настоящему жарко. Было выше 40 градусов. Мы пробовали открывать окна, прикрывать окна, закрывать окна. Ничего не помогало.

Я Неле вспомнил анекдот, как по Тбилиси, в черной «Волге» едут летом два грузина в черных костюмах, белоснежных сорочках, при галстуках. Нещадно потеют. Один другому говорит:

- Послушай, Гиви, а почему у нас все стекла зарыты».

Тот отвечает:

- Пусть все думают, что у нас кондиционер.

Выход нашли, открыв доступ воздуха в ноги, и приоткрыв два задних стекла. Стало полегче.

Так и подъехали к КПП, в нескольких километрах от Ашхабада. Там несли службу не гаишники, а пограничники.

Шлагбаум был закрыт. На большом табло было начертано:

ВОДИТЕЛЬ!

ОСТАНОВИ МАШИНУ!.

ВЫКЛЮЧИ ДВИГАТЕЛЬ!

ДОСТАНЬ ДОКУМЕНТЫ!

ВЫЙДИ ИЗ МАШИНЫ!

Что делать? Надо подчиняться. Долго и внимательно проверяли «Права», паспорта, прописку и документы на автомобиль. Поинтересовались куда и зачем едем. Проверка заняла минут десять. Я поинтересовался:

- Послушай, командир, к чему такие строгости, мы ведь не собираемся в Иран?

Боец показал глазами направо, для меня налево. Я посмотрел.

- Тут граница - меньше километра.

Там на вершине горы стояли мощные аэродромные прожектора и светили даже днем, вращаясь на 360 градусов.

Ашхабад проехали быстро. Проехались по центральным улицам, стараясь не заблудиться, выскочили на шоссе и поехали дальше.

Дорога шла по каменистой части Кара-Кум. Конечной точкой дневного пути, был город Красноводск.

По дороге к нему, запомнились: естественно, страшная жара; неожиданная бетонная купель, объемом куб - полтора, с прохладной водой, и купание в ней.

Потом - остановка в городишке Кызыл-Арват, без единого деревца, с белыми глинобитными одноэтажными домами, где мы, к нашему удивлению, в магазинчике купили изумительный холодный кефир, во вспотевших стеклянных бутылках.

«Если есть у Бога Ад – его звать Кызыл-Арват»,

Так гласит восточная мудрость. На улицах не встретилось ни души. Было не понятно, зачем и, главное, чем живут в нем люди.

А еще запомнился своеобразный «рэкет» на шоссе.

Дорога просматривалась на несколько километров вперед. Местность была ровная и плоская. Вдруг впереди, что-то появилось на дороге и быстро обрело черты трех, стоящих посреди дороги верблюдов.

Мы подъехали – они не стронулись с места.

Я открыл переднее окно, протянул руку назад, не заднее сиденье: попались два яблока и помидор. Я дал яблоко – он взял и отошел в сторону. Подошел второй. Ему тоже досталось яблоко.

С помидором, не повезло. Его следы я потом долго счищал с лобового стекла.

Третий не отодвинулся, до тех пор, пока тоже не получил яблоко.

Вот такие у них «верблюжьи» порядки на туркменских дорогах.

К Красноводску в порт мы подъехали, опоздав на полчаса на паром, уходящий в сторону Баку. Мы увидели только его кормовые огни.

Следующий паром должен быть через четыре часа утра. Я пристроился за «Волгой» из Ашхабада. Был третьим в очереди. На окошке кассы было написано, что она откроется в три часа ночи, за час до отхода парома.

Касса находилась перед площадкой, с которой производилась погрузка машин на паром. А подъезд к кассе и площадке был узкий, в одну машину. Другого въезда на площадку не было. Паром брал тридцать машин.

В три часа ночи окошко кассы открылась и известило:

- Билетов на паром нет. Все проданы в городской кассе.

После чего закрылось. И тишина.

К этому времени собралось около двадцати – двадцати пяти машин. Все мужики чувствовали себя обманутыми. Было ясно, что это не правильно, что никакая городская касса не может продавать билеты на ближайший паром. На следующий – возможно. Но на ближайший – нет. Для этого и существовала касса на причале.

Мы посоветовались и решили. Мы, по очереди, кто за кем, подъехал, начинаем двигаться к месту погрузки. Там был стационарный металлический пандус. И становимся машина – к машине. С таким расчетом, чтобы хвост оставался на узкой части подъезда, за кассой. Таким образом, никто не сможет объехать и обогнать нас.

Так мы задумали бороться с «блатными». А вопрос погрузки на паром надеялись решить с командой парома, объяснив им сложившуюся ситуацию.

Так и получилось. Пришлось лишь выдержать натиск нескольких машин, подъехавших незадолго до отхода парома. Подошли всей толпой и, первому прибывшему «блатному» пообещали перевернуть на крышу его автомобиль. Остальные, приехавшие молча, стояли в сторонке. Никто не дернулся.

С командой парома все обошлось просто. Оказывается, они были в курсе ситуации, складывающейся ежедневно, вернее еженощно, в Красноводске. Билеты нам продали уже на пароме, после погрузки.

Заезжать на паром было несколько страшновато, особенно после того, как первая машина скатилась вниз и повредила себе днище.

Пандус был крутой, градусов 45, и в конце, когда машина уже почти переваливала на борт, задирая вверх нос, инстинктивно хотелось нажать на тормоза, что и сделал первый водитель, потом отпустил и машина покатилась назад с пятиметровой высоты.

Я заехал без проблем, поставил машину на стоянку, указанную матросом. Машину закрепили, и я пошел искать Нелю, которая устраивалась в нашей каюте.

Я сразу уснул, как убитый, а вот Неля часть пути промучилась «морской болезнью». Паром шел до Баку двенадцать часов, и я проснулся, когда ходу оставалось пару часов. Хотелось есть. На меня качка не действовала.

Прощай Азия, - здравствуй Европа!

Якобы.

БАКУ

То место, куда мы попали, на Европу совсем не походило. Вокруг, тут и там, виднелись башни минаретов. Люди мало отличались от узбеков и туркмен, говорили по-тюркски, мужики поголовно носили усы и гортанно разговаривали и смеялись. Народ, на западном берегу Каспия, мало чем отличался от жителей Средней Азии и Казахстана.

Мы отыскали заправку, затарились под горловину бензинчиком, сверились с картой, поплутали, но все же, в конце концов, потеряв полчаса, нашли выезд и помчались дальше на Запад.

Наступила ночь, пришлось сбавить скорость. Я чувствовал себя прекрасно отдохнувшим и выспавшимся на пароме, поэтому ночная горная дорога мне не доставляла каких-либо хлопот. То и дело проезжали маленькие аульчики. Несмотря на поздний час в чайханах сидели мужчины, старики, пили чай из высоких приталенных рюмочек и играли в нарды.

Я старался держать среднюю скорость 45-50 километров в час. Так мы могли бы добраться до Тбилиси к утру. Но не вышло.

Я спекся через десять часов, когда до столицы Грузии оставалось двадцать километров. Пришлось устроиться на ночлег и поспать несколько часов. Неля тоже устала, она все время, пока я ехал, старалась постоянно со мной разговаривать, пела песенки и поила меня кофе, иногда дремала.

Азербайджан, всю страну, мы проехали за одну ночь Ничего не видели, почти ничто не запомнилось. Помню только, как мы ехали по горе, вверху, а внизу горел, светился огнями город. Карта подсказала, что это была Шемаха. Было очень красиво. Вот пока и все впечатления от Азербайджана.

ГРУЗИЯ

В Тбилиси мы приехали часиков в 11, побродили по центру, попробовали хинкали (узбекские манты намного лучше) и хачапури. Красивый, ни на что не похожий город, по крайней мере, из того, что я видел. Город со своим лицом, архитектурой, стилем и ритмом жизни. Тбилиси мне очень понравился, но жить в нем - Боже упаси.

Но нам надо было дальше.

Столица – столицей, а море, - это море. Мы же стремились именно туда. Именно так было задумано в Ташкенте перед отъездом. Пока мы строго следовали нашей задумке, а что будет дальше – жизнь покажет.

Мы даже не задумывались, в какое место на Черноморском побережье мы хотели попасть.

Грузия небольшая страна. Пишу вместе, потому что маленькая.

Мы были там первый раз, и держать большие скорости по горным дорогам было трудно, но и совсем не хотелось. Вокруг была так живописно, что мы, приехавшие из края, где последняя зеленая травинка угасает в конце апреля, желтеет и засыхает, где отъехав пару-тройку десятков километров от столицы, и вот - вокруг тебя место, называемое «Голодная степь», - то попав сюда, мы невольно сбавляли скорость. А все потому, что зеленые, поросшие кустарником, лесами, орешником горы и холмы Грузии привлекали взор, и хотелось двигаться медленно и наслаждаться открывающимися видами.

Худо-бедно, но мы продвигались к намеченной цели. Думали, что может быть будет возможность остановиться на ночь в одном из придорожных кэмпингах, о которых я читал в каком-то гиде.

Проехали городишко Гори – родину Великого Кормчего. Ничем не примечательный городишко, просто помню, что мы там были и видели, как толпа озверелых юнцов, с улюлюканьем, бежит следом за женщиной, видимо городской сумасшедшей, удирающей от них нагишом.

А, проехав километров пятьдесят, часиков, этак в пять, нас остановил патруль ГАИ.

- Дальше не проедете. На перевале - камнепад. Дорога закрыта. Поезжай через… дальше неразборчиво.

Я побежал к машине за картой, чтобы он показал мне дорогу, о которой говорил. Но в этот момент, из остановившейся рядом вишневой «Волги», показалась голова молодого парня, он, видимо, слышал наш разговор:

- Ты куда едешь?

- На побережье.

- Езжай за мной, я тоже туда еду.

Он развернул машину, я тоже, и мы поехали в обратном направлении. Через пару километров замигал его «поворотник» и мы повернули налево. Дорога резко шла в гору. На километровом столбике я успел заметить, что протяженность всей дороги равна 129 километрам. Шел он быстро, но я поспевал за ним без особого усилия. Мы поднимались все выше и выше. Проехали сначала городишко Сачхере, а потом въехали в город под названием Чиатура.

Не совсем обычный городок. Он находился в широком ущелье между отвесных скалистых гор. Там, в горах, между высоченными металлическими опорами были протянуты тросы и по ним скользили вагонетки на высоте, я бы сказал, не менее двухсот метров. А в самом городе ходили троллейбусы. Другим транспортным средством в городе была канатная дорога – фуникулер.

Потом я узнал, что этот город знаменит своим марганцевым рудником и количеством фуникулеров, 10 линий которых имеют общую протяженность в шесть километров.

После Чиатуры пошел спуск, и, проехав отведенные 129 километров по горной дороге, мы вернулись на главную трассу, которую покинули пару часов назад, но продвинулись всего на шесть километров. Такова была цена камнепада на перевале Зестафони.

Остановились на заправке. К моему удивлению из «Волги» вышло два человека. Второй, всю дорогу спал на полу, на месте отсутствующего заднего сиденья. Это был отец водителя – Ашот, мужчина-армянин, лет пятидесяти с хвостиком, седой, сухопарый, невысокого роста.

Сына звали Алик.

- Хорошо ездишь, ни разу не отстал. Алик гнал машину. Куда едете?

- пока цель - просто побережье, куда, точно еще не решили, хотели остановиться где-нибудь в кемпинге, а там видно будет.

- Про кемпинги, забудь. Это для иностранцев. Поехали с нами. Мы живем в Сухуми. У нас переночуете, а завтра посмотрим.

Такой расклад нас устраивал, и мы согласились. Двести километров проскочили быстро. Алик действительно умел поддерживать высокую среднюю скорость. Запахи моря до нас начали доходить километров за двадцать до города.

Ни с чем, несравнимое чувство предвкушения одержанной победы.

АБХАЗИЯ

Семья Ашота жила в Сухуми в собственном двухэтажном, добротном доме. Во дворе росла мандариновая роща, которая кормила семью круглый год.

Кроме того, Ашот с Аликом, пока время сбора урожая еще не подошло, гоняли, как и в этот раз, по всей Грузии, в поисках различные товаров (в нашем случае партия сыра «Сулугуни»).

Вечером, Ашот устроил почти праздничный ужин в нашу честь, изрядно выпили, я опозорился - меня вырвало. Сказалась усталость и нервное напряжение последних дней.

Утром, мать Алика приготовила завтрак и сказала, что уже сбегала на базар и продала весь сыр оптом. Во дворе семьи, кроме уже знакомой «Волги», стоял «Москвич-412».

- Богато, вы живете, Ашот, - сказал я.

- Не, мы средне живем. Вот сосед напротив, тот богато живет. У него мандариновая плантация, не как у меня только во дворе. Да и во дворе у него стоят два «Мерседеса» и «Волга» для жены.

Тут подошел Алик:

- Слушай, здесь у нас народу на пляже много, море грязное. Я предлагаю отвезти вас в Пицунду к нашим родственникам, там наша сестренка Роза замужем.

Хозяин работает на курорте, туда вход ограничен, строго по пропускам, но для него это не проблема. Вы там хорошо отдохнете.

Мы согласились и в этот же день перебрались в Пицунду, - почти рядом - что такое для нас какие-то шестьдесят километров.

Тем более, что вся дорога шла вдоль берега моря: горы, пальмы, магнолии. Мы были у цели нашего путешествия. Что можно было еще желать?

Приехали в Пицунду. Родственники Алика жили в собственном доме в двух остановках от курорта. Хозяин, Николай, тоже армянин, работал на курорте, а его жена – Роза, - в магазинчике, расположенном прямо напротив их дома.

Но дома никого не было, на магазинчике висел амбарный замок, что, впрочем, не смутило Алика. Он откуда-то достал ключ, открыл ворота, мы заехали во двор.

Открыл один из многочисленных флигельков, построенных во дворе ( было сразу понятно, что здесь живут за счет отдыхающих). Дал нам ключи и, садясь в машину, сказал:

- Они куда-то уехали. Но это не страшно. Вы живите, они должны скоро приехать.

Мы попрощались, поблагодарили Алика, стали распаковывать вещи и устраиваться на новом месте.

Помнится, что в этот день нас никуда не тянуло. Отдыхали, все-таки дорога была неблизкой и утомительной. К вечеру, все же выехали осмотреться, познакомиться с городком, поужинали в ресторане «Лебедь».

Он привлек наше внимание тем, что был построен на сваях почти на середине озера, и к нему вел деревянный мостик.

Подавали цыплят табака и хачапури с пылу с жару. Выпили по бокалу красного сухого грузинского вина и поехали баиньки.

На участке наших новых хозяев росли сливы, фундук, кусты смородины и малины. Обычных, в этих краях мандарин, не было. Сад был небольшой и ухоженный.

Хозяева появились к вечеру следующего дня. Увидев нас, обрадовались:

- Нас нет дома, а у нас - жильцы. Чудеса, да и только.

Мы рассказали, как все получилось, они поахали, поохали, что мы так далеко забрались.

Наутро Роза открыла магазинчик и к вечеру выловила еще жильцов на один флигелек. Коля же провел нас на курорт.

Это было действительно райское место. Пляжи были полупустые, песочек чистенький. Отовсюду неслась иностранная речь, в основном немецкая. В Пицунде шутили, что немцы не смогли силой оружия завоевать Союз, но своими деньгами отхватили жемчужину Черноморского побережья. Курорт был «Интуристовский», простые смертные туда не могли попасть.

Не знаю, как в корпусах, а это были пять многоэтажных высотных башен, раскинувшихся по всей территории вдоль пляжей, но ничего необычного, кроме малочисленности отдыхающих и относительной чистоты, снаружи я не заметил.

Море было ласковое, водичка прозрачная, а там, где была галька, то она была мелкая и вежливая. Мы походили на пляж три дня и нам надоело. Жариться на солнце, чем дни напролет занимались северяне, мы не любили, а другие развлечения отсутствовали. Поесть шашлычков можно было и в других, более экзотичных местах.

Об этом за вечерним ужином мы рассказали нашим хозяевам. Коля был свободен. Он на работе повредил руку и был на больничном. Кому из нас пришла в голову мысль, уже не помню, но мы попросили его показать нам места, куда, как он считает, редко ступает нога отдыхающих. Короче, те заповедные уголки, которые для своего отдыха используют местные жители.

Утром следующего дня из далекого Саратова приехал погостить к родителям сын Коли и Розы – Серож, молодой парень, почти наш ровесник, веселый и беззаботный.

Договорились, что мы сначала поедем в один ресторанчик, куда уж точно ни один из отдыхающих не попадал. Поехали днем – время к обеду. Выехали из Пицунды, пересекли трассу, свернули налево, и, по горной дороге, проехав километра три, повернули направо на проселок. Здесь нам предстояло перебраться на другую сторону реки Бзыбь по старому мосту, уложенному шпалами. Кое-где шпалы отсутствовали и зияли пустоты, откуда, с высоты ста метров, просматривалась речная водная стремнина. Нельча испугалась, вышла из машины и пошла пешком. Я же ехал очень осторожно, внимательно объезжая коварные места, но все равно, как я ни старался, - угодил правым передним колесом в пустоту. Машина встала. Ничего страшного. Мои попутчики приподняли передок, я двинулся, и скоро мы уже были на другом берегу реки.

Заехали в рощицу и там, не видимый с другой стороны реки, раскинулся живописный ресторанчик. Собственно здания не было. Были, так называемые «пацхи», плетеные из лозы многочисленные сооружения круглой формы и разных размеров, расположенные вокруг основной – большой «Пацхи», служащей кухней.

Внутри каждой «пацхи» был стол и скамьи для гостей. Вход был один. Рядом с кухней был врыт бетонный бассейн, в котором резвились десятки форелей. Внутри кухни я заметил большой мангал, а в центре - открытый очаг, над которым, на высоте метра полтора, висела плетеная из прутьев решетка, где коптились мясо и сыры. Также большие куски мяса висели над очагом на металлических кованых крючьях. Все нам было необычно и в новинку.

Мы заняли одну небольшую «пацху», как раз рассчитанную на четверых, и она, как бы отгородила нас от внешнего мира.

Явился официант, посоветовавшись с Колей и Серожем, мы заказали лобио, шашлыки на шампурах из баранины, по жареной форели с печеной картошкой, копченого сыра и много зелени. Боржоми, зеленый чай и бутылку грузинского десятилетнего коньяку «Казбеги».

Нам предложили самим выловить, из бассейна форель, но мы доверили эту работу официанту. Он, кстати сказал, что они с интересом следили, как мы перебирались через мост, и посоветовал на обратном пути ехать по быстрее, не обращая внимания на отсутствие в отдельных местах шпал:

- Проскочите как по ровной дороге. – уверенно заверил он нас.

Наше пиршество удалось на славу. Даже я, в начале обеда, позволил себе рюмочку коньячку. Все было вкусно, а обстановка - столь необычна, что наше посещение «пацхи» запомнилась на всю жизнь.

Но возвращался по этому мосту, я все равно с предельной осторожностью. Я могу поверить, что грузины и абхазы так по нему проскакивают.

Но у меня в гараже, да и гаража-то вовсе не было, стояла всего одна машина, и та, доставшаяся огромным трудом на просторах знойной Африки. А не как у них, по нескольку «мандариновых» авто, - на каждого члена семьи.

На следующий день, по той же дороге мы отправились на озеро Рица. Дорога вела все время в гору, и через несколько десятков километров перед нами раскинулось знаменитое горное озеро.

На центральной площади, где находились ресторан, пристань и рлощадкака для машин - не протолкнуться. Вокруг было полно туристов, группами и одиночек. Сюда ходил рейсовый автобус, как- никак - место знаменитое и посещаемое. Закупив в палатке каких-то пирожков, лимонада, боржоми и, обязательных в этих местах, хачапури, мы поехали дальше, вдоль южного побережья озера, на восток. Наша цель располагалась на восточном окончании озера, чуть в глубине ореховой рощицы, вперемежку со стройными елями

Это вроде бы были остатки, вернее развалины, бывшей дачи Сталина. На саму действующую дачу мы не попали, там стояли везде «кирпичи» и заборы.

А вот развалины какого-то строения желтого цвета, по уверениям Николая и Серожа, являющиеся «настоящей» дачей вождя, облазили сверху донизу. Ничего выдающегося.

Весь следующий день мы отдыхали, сходили на пляж, нырнули в соленое море, но быстро вернулись и остатки дня провалялись в прохладе нашего «бунгало».

Потом мы побывали в Новом Афоне.

По пути туда я столкнулся с необычной практикой местных гаишников. В поселке Гудаута я превысил скорость и, естественно, моментально был остановлен блюстителем дорог.

Ах, как он был вышколен и неприступен. Ни то, что я не заметил ограничивающего скорость знака, ни то, что мы издалека, - на него не произвело ровным счетом никакого впечатления. Он потребовал «Права», Талон предупреждений, и техпаспорт на машину. Бегло все просмотрел, достал компостер и проделал мне в талоне «дырку».

Я предлагал ему деньги – целых двадцать пять рублей, - эта дырка была предпоследней в году, а мне еще домой возвращаться.

Если кто забыл, – напомню. В год можно было получать не более трех предупреждений, дальше шла пересдача экзамена или лишение «Прав», в зависимости от грубости нарушений.

Он внимательно посмотрел на меня, что-то написал возле предупреждения и вернул мне мой Талон. Деньги взял. Я стоял с открытым ртом от такой наглости: мол, и деньги взял, и «дырку» сделал.

Он, невозмутимо так:

- Не волнуйся так. Посмотри на дату твоего нарушения.

Повернулся, отошел в сторону и остановил следующую машину.

Я внимательно рассмотрел талон, и все понял. Число было сегодняшнее, а год, год был 1978. То есть срок действия предупреждения закончился уже сегодня. Причем цифра восьмерка была выведена с особой тщательностью, чтобы исключить подозрения в ее исправлении, скажем с девятки.

Деньги были изъяты профессионально и изящно.

Я сразу припомнил случай в Мосве с «ГЗ», - Григорием Захаровичем, тестем Жени Пименова, который так «наисправлял» свой талон, что гаишник со смехом указал ему на его художества:

- Вот это, да. Такого еще не встречал. Тебе «дырку» прокололи раньше, чем ты талон получил.

И отнял «Права». Тогда деду пришлось заплатить штраф и сходить на экзамен.

На следующий день была запланирована поездка на Красную Поляну, - высокогорное местечко «над» Адлером. Сама деревня нас не интересовала, просто я и раньше много слышал о дороге, которая туда ведет. Было интересно самому все испытать.

Дорога действительно была еще та, - узкий карниз над пропастью с односторонним движением, с прорубленными в скалах тоннелями. Короткими, не более десяти метров в длину, внутри которых были вырублены карманы для разъезда встречных машин.

Круча порой достигала ста и более метров, а слева – уходила ввысь вертикальная стена гор. Дорога была вся извилистая, так она и петляла на протяжении всех 35 километров.

А потом мы попали в ни чем не примечательную деревушку с обычными одно и двухэтажными зданиями. Дорога куда-то еще вела, но уже по равнине, и там предусмотрительно висел «кирпич.

Мы развернулись и поехали назад. Когда спустились к шоссе, - впечатлений было выше крыши. Тут и толика пережитого страха, и неповторимые горные красоты, и гордость за себя, за преодоление неизведанного.

Мы ездили с Нелей вдвоем, планировали заехать к моему другу в Гаграх, с которым я не виделись с 70 года, когда я уехал в Москву.

А он закончил ташкентский иняз и через некоторое время вернулся к себе домой, в Абхазию.

Помнил только, что он мечтал на пляже открыть студию звукозаписи. Звали его - Коля Верапатвелян.

Нашли легко. Адрес я помнил, трудно было забыть: ул. Ленина 20. Постучали в калитку. Открыл седой мужик, в котором едва угадывался мой давний дружок.

Но меня он сразу узнал, а встретил так, безразлично, будто расстались только вчера. Это покоробило. Предложил чаю. Я представил ему Нелю, рассказал о себе.

А он поведал грустную историю, как его бизнес начинания на пляже были жесточайшим образом пресечены местными бандитами – не терпели конкуренции. Самого избили. А аппаратуру разбили.

Еще рассказал, как он женился в Ташкенте на гречанке, родился сын, - мальчик лет семи-восьми все время вертелся возле стола.

Когда сыну было два года, они развелись, и он случайно узнал, что она собирается вернуться в Грецию.

Тогда все греки возвращались домой, - режим сменился. «Черных полковников» больше не было.

Тогда-то Коля и решился. Выкрал ребенка и увез его в Гагры. И вот уже пять лет воспитывает его один.

Мы засобирались, время, мол. Видели, что человеку, не до радостных встреч со старым другом, и не до праздников. Но в конце он нас совсем огорошил:

- Ребята, приезжайте завтра к вечеру. Мои жильцы собрались делать шашлык, погуляем.

Мы поблагодарили за приглашение и уехали. Больше я его не видел.

В Гаграх заехали пообедать в знаменитый ресторан «Гагрипш», но кухня там нас ничем не удивила.

Вечером, посоветовались с Нелей, пришли к однозначному выводу: мы уже сыты по горло этой южной экзотикой, морем, пальмами.

Для нас все было какое-то не настоящее, искусственное, рассчитанное на кратковременное потребление.

Мы были переполнены впечатлениями. Десяти дней на побережье хватило сполна. Пора было ехать. Оставалось еще почти пол отпуска.

На следующий день сообщили о своем решении нашим хозяевам, и пригласили их, всех троих, на отвальную, вечером в ресторан под открытым небом, - «Золотое Руно».

Самое посещаемое место в Пицунде, своего рода, местная достопримечательность.

Посидели знатно. Машина оставалась дома, значит никаких ограничений. В двух шагах от дома, да и престижно, - там собирался весь местный бомонд.

На следующий день, сбегали на пляж, искупаться в последний раз, кинуть монетку, чтоб вернуться. И к трем часам собрались.

Спросили, сколько мы должны за проживание, Роза всплакнула, махнула рукой, а Коля, вдруг куда-то побежал, и вернулся с охапкой лавровых ветвей, целых веток сливы, полных плодов и веток фундука. Не дав нам и слова вставить, запихал все эту роскошь на заднее сиденье машины. Ни о каких деньгах и слышать не захотел. Короче, проводили нас, как родных.

Мы выехали из Пицунды, на АЗС заправили бензином все, что было можно, подъехали к шоссе, и я замигал левым сигналом поворота, то есть на Запад. Да, я совсем забыл сказать. Мы решили направить свои стопы в Москву.

РОССИЯ

Выехали мы в четыре часа пополудни. Дорога шла вдоль морского берега. Внизу заметили домик, о котором рассказывал Коля.

Тут надо сказать, что в Абхазии, по закону, можно хоронить своих родных на территории своего участка.

Вот и в этом доме, произошла трагедия – погиб 24-летнй сын. Разбился насмерть на «Волге.

Родители погоревали, и рядом с домом построили копию мавзолея, забальзамировали сына, уложили его в прозрачный саркофаг.

Внутрь мавзолея поставили телевизор, естественно, цветной и ту самую «Волгу», чтобы сын на том свете ни в чем не нуждался.

O tempora, o mores!

Быстро проехали мимо Адлера, Сочи, Лазоревки и Туапсе. Вечерело, когда мы, свернув на север в районе Джубги, проезжали по ущелью. По нашим, среднеазиатским понятиям, никакое это было не ущелье, а дорога шла между холмиков. Было уже совсем темно, когда вдали показались огни Краснодара, а ранним утром, мы въезжали в Ростов-на-Дону. Останавливались только на АЗС, даже позавтракали не останавливаясь.

После Ростова, было одно место, - спуск, уклон дороги, длиной километра два.

Внизу стояли гаишники и в бинокль отслеживали все машины, превышающие скорость.

Попались и мы.

Заплатили объявленный штраф и поехали дальше.

К часу дня, проведя за рулем более двадцати часов, я был почти без сил. В это время мы уже проехали Воронеж, успели подняться до города Задонска, оставалось каких-то несколько километров.

Решили отдохнуть. Надо было поспать два-три часика. Я заехал за лесополосу, что в пяти метрах тянулась вдоль всей дороги.

Дорога была приподнята над ландшафтом, поэтому надо было сначала спуститься метра на полтора-два, а затем спрятаться за лесополосой.

Так и сделали.

Я разделся до трусов и мгновенно уснул на заднем сиденье. Сколько проспал – не знаю, но проснулся я также внезапно: над головой так ударило, что казалось, будто порвались небеса.

Закапало, а потом пошел настоящий ливень. Опять громыхнуло, и я заметил, что молния ушла в землю, рядом, не больше пятисот метров от нашей машины.

Надо было немедленно сваливать. Я завел машину, попробовал тронуться с места, но не тут-то было.

Мы находились в черноземной полосе России. А чернозем не пропитывался, а промокал сантиметров на пять – десять. Земля превращалась в скользкое масло.

Я босиком вышел из машины, посмотреть, что можно сделать. Не торчать же здесь вечно. Делать было нечего, - задние колеса крутились, как на льду.

Машина оставалась мертво на месте. Нужна была помощь. Я полез в машину, а Неля, возмущенно:

- Ты бы тапочки снял.

Я посмотрел: к моим ногам налип чернозем, создавая полное впечатление обуви на ногах.

Я, как был в трусах (семейных – белых в голубой цветочек) выбрался на дорогу, стал махать руками. Из проезжающих машин показывали на меня пальцами, смеялись, и проносились не останавливаясь.

Наконец нам повезло. Решил остановиться солдатик в грузовике, на борту которого было написано «Урожай 79».

Их было три машины, и водитель второй, поздно заметив, что его товарищ решил остановиться, чтобы не врезаться в него сзади, вывернул руль и съехал вниз, на противоположную от нас обочину. Он тоже - бдагополучно застрял.

Их было шестеро. По два солдатика в каждом грузовике. Они тихонько переругивались между собой, когда я подошел к ним:

- Ребята, вы все равно застряли. Теперь сам Бог велел нам помочь.

Сержант посмотрел на меня и молча пошел к нашей «ласточке». За ним потянулись все остальные. Оценив ситуацию, они буквально на руках вытащили нашу машину на дорогу. Я газовал, как мог.

Наверху, я им предложил денег, но они, к моему удивлению, напрочь отказались, взяли только два блока «Стюардесс».

Мы их поблагодарили, всеми доступными в этих случаях словами, и поехали дальше.

Вырвались из тисков чернозема.

Через несколько километров мы заметили, сбоку по ходу движения, заасфальтированную площадку и там водопровод. Два часа мы отмывали машину и нашу обувь, впрочем, с минимальным успехом.

День клонился к концу, когда мы остановились в районе Домодедово, в лесу: что называется: девочки – направо, мальчики – налево.

Я вернулся к машине, а Неля буквально выбежала из леса, вся в шоке. Ее покусали подмосковные комары, да так сильно, что она места себе не находила. Нижняя часть тела чесалась невыносимо.

Через пару часов мы подъехали в Марьину Рощу, - там жила ее подружка, Инга Ривкина, с которой мы заранее созвонились и она нас ждала.

У Нели были все признаки отравления или аллергии. Температура поднялась до 39,5 градусов. Она чесалась непрестанно. Инга предлагала вызвать «скорую», я же знал один способ.

Не зря же я провел пять лет в московской общаге.

Дома нашлась уксусная эссенция, и я прижег каждый укус комаров, а их насчитывалось десятки. Через некоторое время Неля стала успокаиваться, зуд прекратился, температура спала.

МОСКВА

Инга работала начальником снабжения гаража издательства «Луч», и относилась к тому типу людей, кому нужен был повод. А наш приезд, естественно, был супер-пупер поводом, к грандиозной гулянке.

Причем пила она часто, не закусывала, быстро засыпала, потом просыпалась, и продолжала, как ни в чем не бывало. Так могло длиться всю ночь, а утром, прихорохорившись, она важно, грудь вперед, этакий танк, выдвигалась на работу. Ее обслуживал служебный транспорт.

Инга жила с двумя сыновьями от разных мужей: Илюшей и младшим Димой.

Илья окончил художественное училище, и работал ювелиром. Отец Ильи, в прошлом известный теневой делец Москвы, давно жил в Бельгии, и был очень обеспеченным человеком.

Каждый месяц он присылал посылки своей бывшей жене, сыну и сыну Инги, не забывая и Ингину маму. Они продавали или сдавали в комиссионки, присланные вещи и нехило жили на эти деньги.

Впоследствии он забрал, сначала, сына, но не к себе в Бельгию, а в филиал своей ювелирной фирмы в Нью-Йорке, купил ему там квартиру.

А через несколько лет, когда не стало Ингиной мамы, то вывез и её саму с Димой.

Теперь они живут в Нью-Йорке, на одной лестничной площадке со своим сыном и братом – Илюшей.

Кроме посещения театров, музеев и других «злачных» мест Москвы, на что обычно убивает свое время рядовой турист, у меня, в моих планах, была обозначена одна, определенная цель. Мне надо было встретиться с Женей Пименовым.

Встреча намечалась деловой. Он обещал меня представить некому господину Орехову, который трудился в организации под названием «Зарубежнефть», и занимался в отделе кадров подбором переводчиков, в том числе и для работы в Алжире.

Встреча должна состояться в неформальной обстановке, вне стен организации, поэтому, я подготовил, что-то похожее на «объективку», с указанием своего образования, мест работы, семейного положения, адреса и телефонов.

Организация находилась на Пятницкой улице, и мы расположились в одном из баров. Познакомились, это был мужчина в летах, с пристальным взглядом, за которым угадывалось место его предыдущей работы.

Беседа проходила непринужденно, он высказал единственное пожелание:

- Вам еще предстоит отработать больше года. Прошло мало лет со времени вашей предыдущей командировки. Вы мне подходите. Если за это время ваши планы не изменятся, то вот мой телефон звоните мне, и я отправлю «Отношение» по месту вашей работы от нашей организации.

Собственно деловая часть была закончена, я заказал еще по коньяку и мы выпили за успех предприятия. Женя прямо в глаза, не стесняясь, сказал, что Потапов берет всем, от чеков до простых джинсов.

Я ответил, что моя благодарность будет безграничной. Все засмеялись, потому, что каждый знал продолжение этой фразы: «Естественно, в разумных пределах». На этом мы расстались.

С Женей еще поболтали о жизни. Пить больше не стали, я знал, что у него сердце и ему нельзя, хотя он частенько злоупотреблял.

Пробыв в Москве еще несколько, ничем больше не запомнившихся, дней, мы начали собираться в обратную дорогу.

Эта поездка в Москву не была изначально запланирована и все мои действия были чистой импровизацией, но кажется, начал вырисовываться новый план, по которому отныне потечет наша с Нелей жизнь.

Это было здорово, вселяло уверенность и вдохновляло.

ДОРОГА ДОМОЙ

Всем известно, что обратный путь всегда короче. Так было и у нас, но в определенной степени. Во-первых, обозначилась небольшая проблема. У меня начал садиться аккумулятор. Я добавлял до времени дождевой воды и пока помогало. А во-вторых, мы решили ехать через Северный Кавказ.

Рано утром мы покинули Москву. Нам предстояло за сегодняшний день покрыть 1100 километров до станицы Павловская, где находится развилка: направо – на побережье Черного моря, налево – на дороги Северного Кавказа и берега Каспия.

Останавливались на АЗС и перекусить. Двигатель не заглушали. Аккумулятор был мертвый. Он больше не воспринимал зарядки от генератора. К вечеру, когда дневная норма была выполнена, в станице Павловской, я нашел местечко и поставил машину под уклон, носом вниз. Было неудобно, но как-то переночевали.

Утром, позавтракали, я спустил машину с ручного тормоза, подождал, пока она разгонится, перекрестился и включил вторую передачу. Наш боевой конь послушно заурчал движком и помчал нас навстречу новым приключениям. Впереди была местность, знакомая только по картам.

Через два часа проехали город Армавир, еще через два – Пятигорск и Минеральные Воды, а к часу дня мы были в Нальчике.

Остановились, закусили шашлычком, в кафе, стоявшем у обочины дороги, заправились, и поехали в сторону Орджоникидзе. Тут в одной из деревень произошел любопытный случай, характеризующий различные подходы в работе гаишников в Абхазии и на Северном Кавказе.

На въезде в деревню стоял ограничительный знак – 40. Значит, можно было двигаться со скоростью, не превышающую цифру на знаке. Я сбавил скорость, но когда меня останавливал огромного роста сержант милиции, я заметил, что скорость на спидометре была 50 км/час.

Я взял документы, подошел к нему. Он, даже не посмотрев в документы, спросил:

- Знак видел?

- Видел.

- Сколько?

- Сорок, - ответил я.

- А ты, как ехал?

- Пятьдесят, - говорю, я

- У нас такса – рубль, километр.

Я дал ему десятку, он ее спрятал в карман, а мы поехали дальше. Да, подумалось мне, погоны и власть могут использоваться по-разному. Нагло и с позиции силы, как здесь, и тонко, иронично, где-то даже с достоинством, - как в Гудауту. Во втором случае, деньги отдаешь с удовольствием, без раздражения и досады. А здесь, чувствуешь свою беспомощность и посылаешь мысленно этого гиганта на три буквы.

Проехали Гудермес, Хасавюрт и уже вечерело, когда мы, обогнув Махачкалу, повернули на Юг, и поехали вдоль Каспийского побережья.

Всю ночь мы спускались вдоль Каспия, заблудились в местечке, под названием Куба, и поздно ночью мы все же были на перроне Морского вокзала столицы Азербайджана, города Баку.

НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Пристроились мы в конец гигантского хвоста. Что-либо соображать не было никаких сил. Заметили, что впереди нас потрепанная оранжевая «единичка» с номерами Ташкентской области, и завалились спать до утра.

Утром я пошел знакомиться с ребятами из соседней машины. Их было трое – двое армян и один молодой, почти мальчик узбек. Звали узбека Аликом, а армяне, тот, что постарше, назвал себя Або, а второй улыбнулся лучезарной улыбкой в тридцать два белоснежных зуба:

- Меня зовут Ишхан.

- Слово, за слово, я рассказал, где мы были, а они, что ездили в Ереван за краской. Они живут под Букой и там открыли «профилакторий», что на их языке означало – автомастерскую. Я пожаловался, что у меня беда с аккумулятором. Они предложили свою помощь:

- Не волнуйся, подтолкнем, когда надо.

Я пригласил их присоединиться к нашему завтраку, они согласились.

Так мы и провели три дня, пока не подошла наша очередь на паром, - двигаясь помаленьку, а когда настало время, то растолкали мою машину и она завелась.

Ишхан – был главным, основным мастером в этой компании, но вел себя просто, нос не задирал. Разбирался от двигателей, до кузовных работ и покраски.

Або, более сдержанный и холодный, помогал, чем мог, но на душе у него кошки скребли – в прошлом сотрудник ГАИ, капитан, уволенный со службы за ДТП со смертельным исходом, - занимался, как он считал вынуждено и временно, не своим делом. Он надеялся, что скоро в Ереване все рассосется, и он сможет вернуться на свою работу.

Алик – это просто соседский паренек, который решил научиться работать у Ишхана, а пока, вся его работа сводилась к «подай-принеси». Хотя и вырос Алик в нескольких километрах от райцентра, в небольшом поселке, - по-русски говорил без акцента, что среди узбечат, его возраста, встречалось довольно редко.

Мы были еще на пароме, когда Ишхан предложил ехать до Ташкента без остановки. Они и сами тек бы ехали, - у них была подмена водителя.

Но чтобы нас, с нашим аккумулятором не бросать, он предложил подменить меня на какое-то время, чтобы я смог отдохнуть.

Нам тоже уже очень хотелось по быстрее добраться до дома, да еще и этот чертов аккумулятор, так, что я с радостью согласился.

Мы попали на ночной паром, а это означало, что прибыли в Красноводск, что-то около трех часов дня, может чуть позже. Пока съехали – было уже четыре часа пополудни.

Погнали быстро, Або шел впереди, держал среднюю скорость в 90 километров в час, а для этого на спидометре надо было постоянно стараться не опускаться ниже 110. Дорога позволяла.

К 11 часам вечера проехали Ашхабад. Останавливались только, чтобы перекусить, да на АЗС, - по необходимости.

К часу ночи меня заменил Ишхан, и я завалился спать на заднем сиденье.

Через какое-то время я проснулся, огляделся: перед нами маячили огоньки, идущей впереди «единички», а вокруг творилось что-то невообразимое: в ста метрах справа от дороги били сильнейшие прожектора, стоящие через пятьсот метров друг от друга.

Прожектора вращались на 360 градусов. Время от времени с левой стороны дороги попадались какие-то строения куполообразной формы, выкрашенные в белый цвет. Я присмотрелся к километровым столбикам и увидел, что дорога имеет протяженность всего 117 километров.

- Ишхан, по этой дороге я не ездил. Мы заблудились.

Он подумал и говорит:

- может и так, я тоже такого не видел, но сталось всего 15 километров до конца дороги, там узнаем.

Я достал «Атлас автомобильных дорог» и понял. Мы не там повернули в Тедженте. Пошли направо, на Юг, вдоль иранской границы. Граница СССР шла в ста метрах справа от нас. Впереди должен быть, если я прав, - поселок Серахс.

Так и оказалось. Въехав в поселок, мы доехали до перекрестка, и там, несмотря на поздний час, а было уже три часа ночи, работали солдатики, под началом старшины. Они восстанавливали прорвавшийся водопровод.

Мы остановились, поздоровались. Они уставились на нас и смотрели, как на некую невидаль.

- Как нам проехать на Мары? - спросил Або.

Они засмеялись. Старшина говорит:

- Поворачивайте назад, проезжайте 117 километров до Теджена, а там направо, по главной трассе.

- Как вы вообще сюда добрались? По дороге стоят три поста со шлагбаумами.

- Никаких постов не было, а если и были, то все, наверное, спят, а шлагбаумы подняты, пробурчал Або.

Нам повезло. Никто не стал нас задерживать. Все же мы заехали в запретную зону.

Я еще подумал, обернись все по-другому, плакала бы наша заграница. Забрались почти в Иран, да еще в компании почти незнакомых людей. Поди, потом, объясняй, что спутали дорогу.

Но как я уже сказал, нам повезло, что было поздно и никого из «режимников» рядом не оказалось. Мы развернулись и погнали назад. Сон, как рукой сдунула, и я сам сел за руль.

Остальной путь, до развилки с дорогой, ведущей на Буку, в 80 километрах от Ташкента, мы проехали без приключений. Остановились, поблагодарили друг друга за веселую компанию, обменялись телефонами и адресами, обещали не теряться, распрощались и разъехались.

Последние 15 километров я ехал, почти спал, но всё же смог без происшествий довести нашего коня к нашему дому на Чиланзаре.

Наше грандиозное путешествие завершилось. За месяц мы проехали около пятнадцати тысяч километров, побывали в восьми республиках и в столице нашей Родины – Москве.

А теперь самое главное.

Ни разу, я повторяю, ни разу нас не посетила мысль, что мы можем оказаться в опасности.

Везде где бы мы ни оказывались, везде находились люди, готовые помочь, и помогали, кто советом, кто делом, кто просто начинал активно участвовать в нашей жизни.

Доверяли нам, как родным, или давно знакомым людям свою, собственность, даже дома.

Приглашали, повстречавшись на дороге, в свой дом. Это тогда было нормой жизни. Все это сейчас потеряно навсегда.

Достаточно, сейчас посмотреть на карту, и вы поймете: такой маршрут больше не возможен.

Будь-то по бюрократическим причинам (визы и прочее) или по дороге у вас просто тупо отнимут машину, если не убьют.

Как говорится, вот та страна, которую мы навсегда потеряли. Сидим теперь, каждый в своем курятнике, и орем,

Да здравствует Независимость!

Ну, да это так, лирическое отступление

НОВЫЕ СБОРЫ. СТАРЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Отпуск, наконец, закончился. Уфф!

Отдыхать – это тяжелый труд, а хорошо отдыхать – это невероятно трудно. Это так, в качестве философской шутки.

А если всерьез, то пора было приступать к работе, которая за время нашего отсутствия изрядно поднакопилась.

Не у Нели, - у меня.

Ее работу раскидали между собой другие редактора, а меня заменить было не кем. Я сам так хотел.

И вот теперь, за что боролся, на то и напоролся. Пришлось начинать вкалывать без раскачки, - с места в карьер.

Но были маленькие хитрости. Дело в том, что в перевод сдавались работы, если количество изменений в ней превышало 40%, по отношению, к ранее сделанному переводу.

А образцы старых переводов у меня за это время скопились почти все, и оставалось только внимательно их вычитать и отработать, то есть перевести эти 40% изменений.

Так что было больше технической работы, чем умственной. Но были и приятные мгновения. Я имею в виду, что подошло время выпуска нового номера журнала «Мусульмане советского Востока».

А это входило в разряд халтуры, которая оплачивалась отдельно, а мы после отпуска остро нуждались в средствах. Изрядно поиздержались во время нашей поездки.

Я на работе не имел ни одного присутственного дня. Готовые переводы и те носила Неля и сдавала их в отдел переводов. Но на Навои, дом 30, а именно в этом здании располагалось наше издательство, я ездил ежедневно: утром и вечером.

Тут похвастаюсь: за все время, что мы живем вместе, Неля ни разу не добиралась на работу и с работы на общественном транспорте или на такси.

Я ее возил всю жизнь.

Оговорюсь: если имел физическую возможность. Ну, скажем, там, машина сломалась или я в командировке, но это были единичные и довольно редкие, можно сказать форс-мажорные, случаи.

По утрам я ее отвозил и не заходил в издательство, а вот по вечерам, я иногда приезжал заранее, наносил визит нашей заведующей отдела кадров - Софье Ермолаевне, с которой у меня, несмотря на разницу в возрасте, она была на 23 года старше меня, возникли почти дружеские отношения.

Все редакции старались ее обходить стороной, зная, что она работала, до прихода в издательство, в ГКБ, а еще раньше, во время войны в СМЕРШе – переводчицей немецкого языка.

Меня же привлекали долгие беседы с ней о проблемах перевода, у меня был второй язык немецкий, и я кое-что понимал, когда она мне рассказывала о тех трудностях, что возникают при переводе технических терминов.

Потом выяснилось, что я учился в одной школе с ее снохой и сыном, только они на год младше.

Со временем, мы с Нелей стали бывать в доме Софьи, как мы ее называли за глаза и «Дедика», ее мужа, - Николая Даниловича .

Забегая вперед, скажу, что наша дружба продлилась очень долго, вплоть до кончины этих достойных, добрых людей во втором десятилетии 21 века.

Также мы бывали в гостях и, где-то дружили, у лица приближенного к дирекции издательства, - Тахира, который работал в русской редакции. Парень был веселый, но не без хитринки. Жил он с женой Светой и приемным сыном Шурой. Тогда ему было 11 лет. Светлана работала в парикмахерской, баба была простая, рыжеволосая, дебелая, как, говорят, телесами не обделенная. Умишка и принципов Бог особо не дал, достаточно вспомнить ее рассказ, по секрету, Неле, как она достает мясо:

- Знаешь, у меня есть знакомый мясник-узбек. Так вот, я ему даю, а он мне мясо продает, по дешевке. Хочешь, познакомлю?

Но баба была веселая, любила погулять, так что походы к ним в гости меня особо не напрягали. Я считал, что каждый живет так, как может и хочет. Нам-то, что до всего этого.

Тахир же, кроме работы в издательстве, имел свой налаженный бизнес. Он устраивал за бабки ребят из провинции в один Ташкентский институт.

Договаривался с преподавателями, - он раньше там трудился сам, - о поступлении подопечного. А затем «вел» студента, вплоть до окончания им ВУЗа.

Так что каждая сессия приносила ему приличный доход, принимая во внимание, то, что учиться они не хотели и не могли и то, что студент был далеко не один.

Квартира у них была в доме такой же серии, как у Нелиной мамы, но четырех комнатная, с помпезным ремонтом, паркетом и разными разноцветными кругами и треугольниками, накатанными на стены.

Но тогда в Ташкенте, это считалось шиком и все, у кого были бабки, делали нечто похожее.

Я когда пришел работать в издательство, меня поразила одна вещь: в каждой редакции работал кто-нибудь под фамилией Кравчук. Потом узнал, что это в основном жены и родственники шести братьев Кравчуков, - репатриантов из Аргентины.

Наши Кравчуки все работали с испанским языком.

А вот Нелина подружка – Лида, естественно, тоже Кравчук, работала в гостинице «Узбекистан», основной гостинице города, принимавшая иностранных туристов, сменным администратором.

Была еще одна подружка – Галина, редактор английского языка. С ней мы встречаемся до сих пор. Мы живем не очень далеко друг от друга. И она часто, если мы зовем, приезжает к нам на день, а иногда остается и на несколько дней.

Встречались мы также с Жорой и Зоей, у которых было двое детей мальчик и девочка: Толик и Снежана.

Лена Капилевич, приходила к нам в гости время от времени. У нее был отец, необъятных размеров уже пожилой человек. Он всю свою жизнь проработал фотографом. А ее брат эмигрировал в США с семьей и жил там в Хьюстоне.

Таков был круг нашего общения, и у каждого из этих людей был спрятан свой скелет в шкафу, о которых, я здесь предпочел бы не распространяться. Может быть как-нибудь потом, ибо их истории настолько интересны, что хватит на целый детективный роман.

Рядом с издательством находилась Лагманная, где повар-артист на глазах у всех посетителей крутил тесто и постепенно превращал бесформенный кусок в тонкую лапшу. Там же делали добротный плов, правда, времена стояли такие, что иногда к плову подавали два вареных яйца вместо мяса. Но все равно было вкусно.

А если хотелось чего-нибудь вкусненького, и были средства, то мы ходили на Чор-Су в котлован.

Там продавали частный шашлык.

Причем ты занимал свободный мангал, а продавщица приносила палочки с нанизанным на них сырым маринованным мясом. И ты сам себе жарил шашлык до нужной тебе кондиции.

Когда же в издательстве у кого-нибудь из сотрудников-узбеков случалось какое-нибудь торжество, типа рождение ребенка или другой подобный повод, то они отмечали это событие своим, своеобразным способом.

С утра, на закупки отправлялись пару сотрудников. На базаре они закупали рис, мясо, курдючный жир, помидоры, резную морковку, лук и, зелень.

Вроде бы ничего не забыл. Нет, конечно, забыл, как же без водки брали и ее, родимую.

Потом они отправлялись в заранее оговоренную чайхану, где начинали готовить плов. В этих случаях чайхана, как бы сдавала в аренду казан и дрова, но могла взять на себя и само приготовление блюда. Это стоило дороже, но была гарантия качества плова.

Коллектив приглашенных сотрудников подтягивался часикам к трем, и пиршество могло продлиться до глубокого вечера.

Водку пили из пиал. В «порядочных» мусульманских компаниях и разливали водку скрытно, предварительно перелив ее в заварные чайники.

Если преобладали узбеки, то плов ели руками. Ложки подавались только русским.

Прошло пару недель, и мы полностью втянулись в ритм работы, все потекло своим чередом.

В начале осени нам позвонил человек с кавказским акцентом, представился отцом Ишхана и поведал нам трагическую историю.

Ишхан с Аликом ехали после работы домой, и их лоб в лоб ударила «шестерка» полная пьяных парней, которые переезжали с одной свадьбы на другую. Алика, выбросило из машины через лобовое стекло, и он погиб на места, а Ишхана, подъехавшие спасатели три часа вырезали из того, что раньше называлось их машиной.

У него было тридцать шесть переломов рук, ног, таза, ребер и множественные переломы на лице. Мы были у них в гостях за неделю до этого происшествия, ели шашлыки и пили вино.

Все были здоровы и счастливы. Познакомились с женами и детишками ребят. А теперь, вот такое горе.

Ишхан лежал в больнице в Буке, и мы понимали, что его надо немедленно перевозить в Ташкент, в клинику при ТашМИ.

Там у Галины работал знакомый, - лучший челюстно-лицевой хирург города, да, пожалуй, и Республики. Так и сделали.

Через полтора месяца из больницы, вместо веселого живого молодого еще человека, мы получили калеку, едва передвигавшегося с палочкой.

Лицо изменилось до неузнаваемости. Но нас заверили, что через некоторое время, может быть через год, ему предстояло пройти еще через несколько операций и лицо будет, как раньше.

Но мы знали, что Ишхан – сильный, волевой человек и он справится.

Осень, зима, весна прошли быстро и ничем не запомнились, - обычная рутина.

Единственно, так это то, что на меня навалился огромный перевод новой версии трактора «Беларусь». Там были и «Инструкция по эксплуатации», «Описание» и много другой сопроводительной документации.

Одно радовало, - этот перевод не войдет в мой план, и я его буду делать на гонорар.

Пришлось напрячься, то есть поработать и днем, а не только по ночам, и к концу июля работа была закончена.

Прошел уже год, после нашего разговора в Москве с Ореховым из «Зарубежнефти», значит пришла пора потихоньку зондировать обстановку в издательстве. Ведь именно от Главного редактора и Директора зависело получение характеристики для поездки за рубеж. Все знали, что я женат вторично, но все были, как бы в курсе обстоятельств развода.

Прежде всего, я переговорил с Софьей Ермолаевной, и она обещала поспособствовать. То есть, я заручился поддержкой одного влиятельного члена коллектива.

Пришлось на денек слетать в Москву, показать свои документы: паспорт, трудовую книжку, свидетельство о разводе. Заполнить анкету, на четырех листах.

После всего этого, я получил заверения, что «Отношение», так называлось приглашение на работу, будет отправлено фельдъегерской почтой в адрес дирекции издательства.

Документ пришел в течение недели, и все завертелось. Софья проделала свою часть работы – директор не возражал. Главный редактор тоже был согласен, если я себе найду замену.

У меня на примете был один серьезный переводчик, давно желавший отхватить кусок моего пирога. Так что и здесь, все было нормально. Тем более - его знали в издательстве.

Характеристику отпечатали и утвердили. Мы с Софьей Ермолаевной отнесли приглашение и характеристику куратору от КГБ, который сидел в нашем здании, на другом этаже.

Теперь оставалось ждать, что пройдет, так называемая, «установка», проводимая специальным Отделом КГБ, который визировал и передавал документы в ЦК КПУ, в Международный отдел, а тот в свою очередь, собственно, и давал «добро» на нашу поездку.

Обычно эта процедура занимала от трех месяцев до полугода.

В нашем случае, скорее всего из-за того, что вмешались далеко не дружественные силы, все прошло значительно быстрее.

Первым, в череде, связанных с этим делом людей, оказался так называемый «установщик», сотрудник КГБ, который ходит по соседям и старается собрать, как можно больше информации, об интересующем фигуранте.

Но получилось так, что во всем подъезде дома был только я. Так, впрочем, было почти всегда, - люди работали. А я сидел дома и строчил свои переводы.

Короче, ему пришлось поговорить именно со мной. Я делал вид, что не понимаю, кто он такой. Мы попили чай, он для видимости расспросил о соседях, потом обо мне, о моих родителях, и удалился восвояси.

Дело передали в ЦК. Об этом мне сообщила Софья Ермолаевна, она следила в меру своих сил, за тем, как продвигаются мои с Нелей дела.

Да и Николай Данилович тоже со своей стороны делал, что мог. Именно он нам и помог. Не помню, говорил ли я, что «Дедик» работал начальником отдела зарубежных кадров в «Главзарубежстрое».

Это была единственная в Узбекистане организация, которая напрямую направляла работать заграницу строительные и инженерные кадры, переводчиков, по линии Минводхоза.

Первым проявился Тахир. Он явился к нам вечером и завел разговор о том, что раз уж мы собрались заграницу, то я должен отдать ему нашу мебель, а за машину он заплатит половину стоимости. Меня просто ошарашила такая наглость. Да, еще он добавил, что пришел от имени Директора.

Я попросил его понять, что уезжаем мы не на всю жизнь, а на какие-то пару лет, что возвращаться мы будем в эту квартиру, мебель еще добротная, пригодная для жизни, а машина, так и вообще свежая, и продавать ни то, ни другое мы не собираемся.

Короче, так ненавязчиво отказал.

ОН покачал головой, сквозь зубы промычал, что я ничего не понимаю в этой жизни и ретировался.

На следующий день, наш орденоносный директор и поэт отправился в ЦК, и там заявил, что он во мне ошибся, и снимает свою подпись с моей характеристики.

Но это было еще не все. Еще через день мой бывший тесть, тоже напросился на аудиенцию в Международный отдел ЦК и там высказал, уж совсем, крамольную мысль:

- На этого человека нельзя полагаться, это - готовый предатель Родины, ни он, ни его новая жена никогда не вернутся из этой командировки.

Его попросили письменно выразить свои опасения, но он почему-то не стал этого делать.

Мы, в процессе развития событий, естественно, обсуждали складывающуюся ситуацию с Софьей и Дедиком.

Тогда он решился, и поехал в ЦК, и рассказал им нашу версию того, почему так поступил наш директор и, что поведение бывшего сотрудника КГБ высокого ранга, вполне объяснимо, - он мой бывший тесть.

Пауза длилась неделю, а затем позвонил Николай Данилович, и объявил, что меня ждут в Международном отделе ЦК, скажем, во вторник, в 11 часов утра. Хотят на меня посмотреть, составить, так сказать личное впечатление.

Я сходил на прием и пару дней спустя, Дедик сказал, что все в порядке, нас выпускают.

-Привезешь ребятам, пару «Шарпиков», - добавил он.

Я не удивился, но про себя подумал:

- Мелко плавают цековские ребятки. Ну что же, тем лучше для меня.

Прошло всего полтора месяца с момента получения «Отношения». Полностью дело с готовым «Решением» отправили в Москву. Потапов позвонил, высказал свое удивление, что так все быстро получилось, и сказал, что придется подождать. Переводчик, на чье место я ехал, продлился на три месяца. Так, что получалось, что наш отъезд надо планировать на начало мая 81 года.

Ждать, так ждать. От нас уже ничего не зависело, мы свою часть работы выполнили. Мы продолжали работать, как ни в чем не бывало.

Конечно же, испортились отношения с Тахиром, о былых посиделках можно было забыть. Встречаясь, в коридорах издательства, он или отворачивался, или здоровался сквозь зубы, словно ругался.

Мне было наплевать.

Как и перед первой поездкой, я набрал литературы по нефтяному делу и начал изучать абсолютно незнакомую мне отрасль экономики.

Основным, как я сразу для себя отметил, и не ошибся, оказались вторичные методы отбора запасов углеводородов. Об этом прочитал особенно много материалов.

Жизнь показала, что трудился я не зря, вникая в проблемы нефтедобычи и нефтеотдачи.

Составил список незнакомых терминов, которые невозможно было найти в словарях. Нужна была литература на французском языке, но где ее искать я не знал: интернетом в те времена еще даже и не пахло.

В начале апреля Потапов подтвердил, что выезжаем мы 15 мая, прямо после нелиного дня рождения, который предстояло праздновать в Москве.

Но было еще одно дело, которое необходимо провернуть до нашего отъезда: продать нашего «конька».

Самый лучший, «дорогой» авто базар был в городе Ленинабаде, в Таджикистане, в 180 километрах от Ташкента. Мы договорились с Ишханом и поехали вдвоем в ближайшее воскресенье. Итог – нулевой. Никто даже не подошел прицениться, никто не поинтересовался моим авто.

На следующую неделю пришлось изменить тактику. Я взял Нелю, ее подружку Зою и Жору.

Приехав на базар, мы с Жорой отошли от машины и пошли посмотреть, кто, и что продает.

Вернулись минут через пятнадцать, – наша машинка уже была продана. Вот, что называется ловить на живца.

Таджики буквально облепили машину, в которой сидели две красивые русские женщины, хотя Зою русской можно назвать с определенной натяжкой. Все же она была осетинка, но блондинка, а это решало все.

Взяли задаток и уехали домой. А на следующий день, мы с грустью смотрели, как наш верный, ни разу не подводивший нас, друг, - уезжал навсегда.

Грело то, что полученных десяти тысяч нам с лихвой хватит, чтобы обустроить наш отъезд, да и родителям что-то оставить.

Вызов пришел перед майскими праздниками, но мы успели оформить все документы, получить зарплату и уволиться из издательства, с которым меня связывало всего три года работы, а Нелю, - целых семнадцать.

ПРИВЕТ, КОНТРАКТ, В СМЫСЛЕ ЛЮДИ И НЕ ТОЛЬКО!

Мы приехали в Москву за несколько дней до отъезда. Ехали на поезде, сняли целое купе в вагоне СВ Просто отдыхали, любовались красными маковыми полями в Казахстане, обедали в вагон-ресторане, - 56 часов пути пролетели незаметно.

В Москве остановились в гостинице «Салют», забронированной нам Ореховым.

На следующий день встретился с Женей и Серегой Фониным. Посидели на Профсоюзной в ресторанчике. Серега, работавщий начальником внешних связей в МГА, заверил меня, что таможню мы пройдем, как по маслу. Это означало, что можно брать все от водки до икры в любом количестве. Мы не поскупились. Затарились - до предела.

А вечером перед отъездом мы были в гостях у Надежды Ивановны Язевой, с которой я был в дружеских отношениях еще со студенческих времен. Я уже писал о ней, когда я учился, она работала в МВД, референтом у Щелокова.

Сидели, ели плов, немного выпивали, и тут раздался телефонный звонок по межгороду. Звонила моя бывшая теща. Слышно было хорошо:

- Надя, ты в курсе, что этот мерзавец, со своей пассией собрался опять заграницу?

- да, Люда, я в курсе.

- Надя, прошу тебя, сделай что-нибудь, чтобы они не улетели, чтобы их задержали.

- Постой, а откуда ты знаешь, что они уезжают?

- Да они сейчас у меня в гостях, мы тут празднуем их отъезд.

Тишина, потом короткие гудки. Теща использовала свой последний, возможный в данной ситуации, патрон.

Утром, мы не без приключений прошли таможню, и благополучно взлетели в направлении, сначала, Будапешта, а потом и Алжира.

«Не без приключений», - означало, что сотрудник таможни, который должен был обеспечить наш проход, задержался и пришел в самый последний момент, только тогда, когда Неля по телефону пригрозила ему неприятностями.

В противном случае, нас могли снять с рейса.

В Будапеште, едва мы попали в зал ожидания, как из всех щелей повыползали автоматчики, отключили вентиляцию и кондиционер. В буфете обслуживали кого угодно, только не пассажиров с московского рейса.

В алжирском аэропорту ничего не изменилось со времени моего последнего посещения четыре года назад. Называться только он стал не просто Эль Харраш, а аэропорт Хуари Бумедьен, в честь ушедшего в мир иной президента АНДР.

Встречал нас Валера Кузмак, переводчик непосредственно с контракта, где мне предстояло трудиться. Весельчак, обладавший редким чувством юмора.

Привез нас в городишко под названием Бумердес, раскинувшийся на берегу Средиземного моря в пятидесяти километрах от столицы.

Завел в трехкомнатную квартиру, на втором этаже, посмотрел на часы и сказал:

- Через час я буду готов вкусить дары далекой Родины, а пока располагайтесь.

Квартира была полностью оборудована мебелью. Оставалось вытащить кухонные пожитки, что мы привезли с собой, и загрузить деликатесами холодильник.

Минут через десять я услышал, как кто-то пытается открыть нашу входную дверь, дергая за ручку.

- Вот, блин, сказал, что придет через час, а выдержал всего десять минут, - подумал я, и пошел открывать.

Но я ошибся. Перед дверью сидел огромный черно-белый, страшно грязный котяра, который посмотрел на меня, а потом невозмутимо прошествовал вглубь квартиры.

Открылась дверь напротив нашей, оттуда вышла женщина лет тридцати:

- Вы новенькие? Меня зовут Надя, я с контракта буровиков.

- А этот кот, он когда-то родился в этой квартире, и вот теперь, когда въезжают новые люди, он пытает свой шанс - опять устроиться жить здесь.

- Предыдущие жильцы его не пустили, и он три года прожил на мусорке во дворе. Зовут его Зайка.

- Большое спасибо, Надя, - сказала Неля, представила нас, и добавила:

- Не волнуйтесь, мы не выгоним, будет жить у себя дома. А вы, через часочек, заходите, посидим немного, отведаем, что Бог послал.

Контракт был небольшой, - всего тридцать шесть человек, - из них, теперь уже, четыре переводчика и один чертежник – Волоха, как звал его Валера.

Руководитель контракта – доктор наук и тридцать кандидатов наук, все в основном нефтяники, но было и несколько газовиков.

Весь этот народ валом завалился к нам в квартиру, когда автобус привез их с работы. Все знали, что мы должны приехать и шли, в основном, за письмами и познакомиться.

Но мы всех сажали за стол, и никто не ушел, не вкусив кусочка черного хлеба с селедочкой, не выпив рюмочку водки и не съев бутерброд с икрой.

Писем мы привезли много, оставались бесхозные, но, просмотрев, их забрала Надя, они были для людей с ее контракта.

Выпроводив припозднившегося Володю, мы тоже пошли устраиваться спать на новом месте.

Перелет, встречи, много новых лиц, - изрядно нас вымотали, и мы быстренько уснули, не забыв завести будильник на шесть часов утра, и выпустить на ночь нашего нового жильца, - Зайку.

У него были свои, не законченные дела на мусорке.

БУМЕРДЕС

Городок Бумердес был построен еще французами специально для Штаба североафриканских оккупационных войск. Располагался город в живописной лагуне Средиземного моря, с песчаными пляжами, множеством финиковых пальм, магнолий, эвкалиптов, олив, окруженный мандариновыми рощами.

После обретения независимости, в Бумердесе нашли приют два технологических Института, Лаборатория «СОНАТРАКА» и различные вспомогательные службы.

В нем жили иностранные специалисты и местный обслуживающий персонал.

Городок был полузакрытого типа.

Для нас это был своеобразный райский уголок, по улицам которого можно было свободно ходить, не думая о том, что на тебя могут напасть или ограбить.

В городе работали несколько частных продуктовых лавочек и государственный магазин «При уни».

По вторникам и четвергам работал маленький вещевой рынок. Но он не имел ничего общего с теми рынками пятилетней давности: никакой контрабанды, все продаваемое было местного производства.

В городе работал кинотеатр, было несколько теннисных кортов, волейбольных площадок и футбольный стадион.

Собак почти не было, но их отсутствие с лихвой восполнялось огромным количеством бездомных кошек.

Собаки появлялись на пляже, причем вели себя своеобразно: они мирно лежали среди русских, но их шерсть на загривках становилась дыбом, и раздавался грозный рык, едва вблизи появлялся представитель местного населения.

Мы жили в многоэтажном панельном доме, без отопления. Вода, особенно в летнее время подавалась нерегулярно, по полтора часа в день и то через день.

Все знали время подачи воды и старались с пользой использовать это время, заполняя ванные, и другие емкости.

Зимой вода тоже появлялась в кранах нерегулярно, и без всякой системы.

Отапливались с помощью электронагревателей, получаемых в наследство, после отъезда счастливого обладателя, или привозимых из отпусков. Полы в домах были каменные. На кухнях был подведен природный газ.

Но некоторые члены нашего контракта, лица приближенные к руководству, старшие инженеры, жили в виллах, - строительных канадских домиках со всеми удобствами, стоящих на площадке вблизи моря.

Виллы были оборудованы кондиционерами, которые работали и как обогреватели.

В трех километрах от Бумердеса, по пути в столицу, рядом с поселком Корсо, раскинулся живописный бидон-вилль, по-французски пригородные трущобы.

Здесь жилища, высотой не более двух метров, были сооружены из подручного материала: кусков рубероида, фанеры, обрезков досок, труб и камыша.

Бегали стайки ребятишек.

Справка: Вообще в алжирской семье, если меньше шести детей, то семья не пользуется уважением. Обычно количество детей колеблется от десяти до пятнадцати малышей.

Но непременно рядом с таким, с позволения сказать, домом, стоял приличный автомобиль: «Пежо», «Ситроен». Встречались даже «Мерседесы», реже – «Рено» и, ушедшие уже, «Симки».

У обслуживавшего нас пятидесятилетнего водителя Саида, было пятнадцать детей.

Старшему из них было уже тридцать лет. И у него уже было шесть детей. А младшему ребенку Саида было семь лет.

Жили они все – около тридцати человек - в трехкомнатной квартире. Расстилали на ночь матрасы и спали вповалку.

Все наши очень уважали этого достойного, всегда спокойного человека, привозили ему подарки, чаще всего, почему-то бутылку водки.

Так, что в случае необходимости, у нас всегда было к кому обратиться за помощью. Он никогда не отказывал.

Преображался Бумердес в священный месяц Рамадан – пост для всего мусульманского населения городка, да и всей страны.

К вечеру, до того, момента, как муэдзин с минарета возвестит о конце дня, в городе пропадал весь народ. По городу можно было увидеть только кого-то из русских, да еще массу кошек.

Картина – апокалиптическая: мертвый, пустой город, бездомные кошки и ветер, носящий обрывки газет.

И вдруг, что-то менялось. Появлялись какие-то звуки. Прислушавшись, понимаешь, что отовсюду несутся звуки соударения столовых приборов о тарелки.

Насытившись, местное население, семьями, разодетые по-праздничному, выходили на улицы города и гуляли в течение пары часов.

В двенадцать ночи, опять садились за столы, и еще раз - в четыре утра – последний обед или ужин, не знаю, как назвать.

Во всем их поведении - днем нельзя проглотить и каплю воды, и в тоже время, безудержное, неумеренное чревоугодие, по ночам, - по мне, так просматривается особого рода лицемерие и цинизм.

Для православного человека – очень странный пост.

По статистике, за время поста от заворота кишок в стране погибает на 30% больше людей, чем в обычное время.

Еще одно наблюдение, характеризующее размеренный ход жизни и нравы местного населения:

Только в Алжире, я наблюдал такую картину: не перекрестке встречаются два приятеля, водители грузовиков, автобусов или легковушек, не важно. Останавливаются и ведут неспешную беседу. Все стоят и ждут. Если кто и надавит от нетерпения не клаксон – знай, это русский.

ДИРЕКЦИЯ ДОБЫЧИ

Жили мы в Бумердесе, а работали в Столице, в Дирекции Добычи Национального нефтегазодобывающего предприятия СОНАТРАК. Наша Дирекция находилась вблизи центра города, недалеко от площади Гидры.

Рабочий день начинался в 8 часов утра, и заканчивался в 16 часов. Автобус СОНАТРАКА приходил за нами в 6-15, делал круг по городу, собирая пассажиров и, в конце концов, останавливался у нашего дома.

Мы жили на выезде из городка. В 6-30 он трогался в путь, кто не успел, - тот опоздал. Никого не ждали. Дорога, длиной в 50 с лишним километров занимала обычно один час, если мы не попадали в пробки.

Так что в обычный день, мы выгребались из автобуса на площади Гидры, пили по чашечке кофе «еспрессо», в простонародье называемой «гудроном», и шли не торопясь на работу.

Одна такая чашечка напрочь отгоняла сон, навеянный монотонной дорогой. Вообще-то кофе здесь был настоящий. Такого в Союзе я никогда не пробовал. Если выпить такую чашечку после четырех часов дня, - то бессонница была обеспечена.

Алжирцы народ непьющий. В Бумердесе был известен городской пьяница: он выпивал пару маленьких бутылочек пива в день, за это и заслужил такую репутацию.

Но каждый, уважающий себя мужчина, выпивал за день от четырех до шести маленьких «гудрончиков». И все они ходили с квадратными, мало, что понимающими глазами. Настоящая наркота.

Наркотик – кофеин.

На территории Дирекции была столовая. Питались мы бесплатно. Пропуском в столовую служил пропуск на работу. Кормили очень вкусно.

Здание Дирекции было построено еще при французах. Огромные окна крепились посредине на шарнирах, и очень легко захлопывалось на защелку. В здании было центральное отопление и кондиционирование.

В первый день на работе Кузмак повел меня знакомиться с алжирскими ребятами, работающими в службе Внешних Сношений, - по ихнему: «Сервис Релекс».

Я представился, огляделся, и, каково же было мое удивление, когда на столе начальника службы я увидел «мой» журнал «Мусульмане советского Востока».

Я поинтересовался, откуда здесь этот журнал, выяснилось, что он, выписывает его уже много лет. Я спросил, все ли понятно, то о чем там пишут. Он ответил, что все понятно и очень интересно.

Вот тогда я признался, что именно тот журнал, что у него на столе - переводил я. И еще около десяти предыдущих.

Рассказал, где я работал в Ташкенте и чем занимался. С тез пор я стал своим человеком в этой службе. Да и слух обо мне разошелся по всей Дирекции.

Они все здесь были повернуты на религии, и такого рода журналы имели особый успех.

Кузмак, не ожидавший такого поворота событий, даже, как мне показалось, стал относиться ко мне с некой долей ревности. Опасаясь, что я в чем-либо перейду ему дорогу.

Но я не первый год был замужем и знал, что заграницей карьеру не делают, аттестат определяет все, выше головы не прыгнешь.

Я бы очень удивился, если бы кто-нибудь сказал бы мне, что я не прав. А я был не прав, я ошибался.

Как я уже говорил, на контракте работали четыре переводчика: кроме меня и Кузмака, это были Елена Тихомирова и Ислам, фамилию к моему стыду, забыл, Извини Ислам. Он был с женой и ребенком, у Кузмака было двое детей, а Леночка была одна.

Неудивительно, что мы быстро сдружились, она вечерами просиживала у нас, благо жила прямо под нами.

К тому же мы привезли с собой маленький телевизор и, худо-бедно, но принимали местные каналы, которые иногда давали фильмы на французском языке.

У Лены были связи в ГКЭС, в Москве, она там работала в «Техноэкспорте» и параллельно училась в инязе на вечернем факультете.

Узнав, что Неля тоже профессионально владеет французским, она прямо загорелась мыслью устроить ее на работу в Лабораторию СОНАТРАКА в Бумердесе.

Там как раз переводчица собиралась уезжать домой. Не знаю, с кем она созванивалась, но все обернулось так, что руководитель контракта в Лаборатории вдруг пригласил Нелю для знакомства.

Через неделю Неля вышла на работу, а еще через месяц из Москвы ей выслали аттестат переводчицы. Деньги выплатили задним числом, с момента начала ее работы.

Наша общая зарплата почти удвоилась, кроме того нам разрешили переводить на валюту до 80% (всем другим – не более 60%) нашего заработка.

Всем вроде бы было до лампочки, вот только Кузмак ходил, скрипел зубами.

Свое отношение к нам он однажды проявил, выдав дикую фразу в разговоре с одним инженером-азербайджанцем, у которого, по специальному разрешению, было с собой трое детей (вообще-то разрешалось привозить с собой за границу не более двух детей).

Видимо инженер посетовал, что если переводить все 60% на валюту, то остается мало денег, даже на питание.

Кузмак думал в это время о своем, и почти невпопад выпалил:

- Да что тут говорить, вон, Нелькин кот, питается лучше, чем наши дети.

Денежный вопрос для загранработников, вопрос не праздный. Все ведь не зря лишают себя привычного образа жизни, теряют на какое-то время связь с родными и близкими. Живут в непривычных условиях, таких, как чуждое окружение, так и непривычный климат, - все эти тяготы и невзгоды связаны с одним: с возможностью заработать, сколько не заработаешь за всю свою жизнь.

Поэтому большинство старались поменьше тратить и больше отправлять на валюту – чеки «Внешпосылторга». Все, стараясь этого не афишировать, но продавали алжирцам телевизоры, фотоаппараты, даже швейные машинки. Мы тоже этим грешили.

---- * ----

Благодаря предварительной работе с литературой, я быстро освоился, и на работе у меня не было трудностей. Как мог, помогал Неле, особенно с письменными переводами.

Наши же инженеры, были приписаны каждый к какой-либо скважине или месторождению.

Время от времени они выдавали рекомендации по методам отбора углеводородов, ну а мы переводили их труды, и вручали готовый продукт руководству Дирекции.

Кроме того в наши обязанности входили встречи и проводы специалистов, обеспечение ремонта, в случае необходимости, бытовой техники в домах членов контракта, получение зарплаты и почты и т.д. и т.п.

И, если нас было четверо, то Неля была одна, и ей приходилось особенно тяжело.

Мы довольно быстро освоились среди новых сотрудников, а с некоторыми из них продолжили дружеские отношения и после окончания командировки.

Прежде всего, это семья Монтиков, Петя и Оля. Петр Николаевич работал на контракте в Технологическом институте.

В Союзе он имел звание кандидата технических наук, и был завкафедрой в Одесском «Пищевом институте».

По профессии элетротехник, он прекрасно разбирался и ремонтировал нашу нехитрую технику – телевизоры, радиоприемники.

Его жена – Оля зубной врач, человек за границей совсем даже и не последний. У них была дочь – Нина, которая впоследствии, сделала головокружительную, по нашим меркам, карьеру врача-гинеколога в Италии.

Мы часто встречались по вечерам, ходили за рыбой и по грибы. В Союзе мы приезжали к ним в Одессу, и они бывали у нас в Москве и Подмосковье.

Я даже имел глупость пристроить Петю к работе на фирме, где я работал, и он несколько раз ходил с нами в круизы по Средиземному морю. Но, к сожалению, имел крутые неприятности, по вине моего бандитствующнго шефа.

И сейчас мы часто перезваниваемся по Скайпу. Жаль, что война на Украине развела нас по разные стороны границы.

А сравнительно недавно, Петя ушел на пенсию и они все же уступили настойчивым просьбам дочери. Теперь живут в Италии.

Была, также семья Пономаревых, из Самары, - Саша и Лариса, - немного младше нас. С ними была и их 9-10 летняя дочурка – Наташа, ныне важная дама, с мужем - директором оборонного завода. Первое время они жили над нами, на третьем этаже. Полы в квартирах были бетонные, - каждый шаг слышен.

- вот протопала, частенько так, Наташка, а вот прошествовала Лариса.

Дело в том, что у них были деревянные тапочки – сабо.

У нас был маленький телек, и, частенько, вечерами, они захаживали к нам, когда показывали фильмы на французском языке.

Мы, старались переводить в меру сил.

С этими ребятами мы дружим до сих пор, постоянно созваниваемся, бываем друг у друга в гостях.

Это не просто друзья, - они стали частью нашей семьи

Ну и, конечно, Леночка Тихомирова, которая так нам помогла. Она потом вышла замуж за Андрея Пивоварова, они уехали сначала, временно во Францию. Андрей пошел по стопам своего отца, закончил Академию ГВФ и получил назначение Представителя Аэрофлота во Франции, забыл в каком городе.

А, завершив контракт, они остались там на постоянно..

По выходным мы с Нелей, а иногда брали с собой и Лену, выезжали на поезде в город Алжир. Побродить по магазинам, поесть шашлычку, выпить пару бутылочек пива. Возвращались тоже на поезде. Железнодорожная станция была рядом с нашим домом.

В городе все было написано по-арабски, все вывески и названия улиц. Только деловая переписка оставалась на французском языке. Молодежь потихоньку стала забывать французский язык. Только люди старшего поколении улыбались, когда к ним обращался по-французски, особенно если, например, покупая газировку, называл ее старым французским названием «Виши», хотя воды такой марки давно не продавали в Алжире.

Быстро пролетели полтора года. Мы подали документы на продление срока командировки на третий год, и когда пришло подтверждение из Москвы, мы засобирались в отпуск.

Перед этим мы съездили на экскурсию в Константину, которую я хорошо знал по предыдущей командировке, но город тоже изменился, никаких контрабандистов, осталась только природная красота.

Константина построена на горах, вся в ущельях, с мостом «Неверных жен», который сам за себя говорил, на высоте двухсот метров над горной рекой.

Там в ювелирной лавке, я до хрипоты торговался с продавцом стараясь прикупить тончайшей работы ажурный серебряный браслет. Когда же мы сговорились о цене, каково было мое удивление, увидев, что он упаковывает два браслета.

Оказывается, в Алжире такие браслеты продаются парами. А я торговался за один.

А до этого мы побывали в Кабилии, - горной области страны, - родину коренного населения страны – берберов. Заезжали в «серебряную» деревню, - Бени-Йени.

Там все жители деревни занимались одним промыслом, - изготовлением серебряных украшений, с присущей только алжирским мастерам набором цветов эмали.

Выбор был богатый: цепочки, серьги, кольца, браслеты, пояса, ожерелья, броши. И все было доступно. Я имею в виду цены.

ОТПУСК - КАК НА ВОЙНЕ. СТРАШНОЕ ГОРЕ

Мы вылетели в Москву в третьей декаде октября 1982 года. Побыли пару дней в Москве. За это время мне в срочном порядке сделали сломанный, перед отъездом зубной протез. Чудо-врач сделал его за сутки. Правда, не дешево.

Познакомились с Нелиной начальницей, той, что готовила для нее аттестат и продление, - с Антониной Михайловной, женщиной властной, в летах, где-то симпатичной.

Вручили ей немного чеков и один из серебряных браслетов из Константины. Она и не скрывала, насколько она была довольна. Такой вещи, как она потом призналась, она никогда не видела.

Мой Орехов тоже не был обижен.

В Ташкент прилетели как всегда утром и разъехались по родителям. Мама последнее время стала совсем плохая, ходила с палочкой и, с трудом себя обслуживала.

Мне стоило большого труда уговорить ее потерпеть еще годик до моего окончательного возвращения. Правда, там был не год, а полтора. Но что поделаешь.

Дня через три после нашего приезда, едва успели повидаться с друзьями и родственниками, как позвонила Нелина подружка Лида, та, что работала в гостинице «Узбекистан», и сразу выпалила.:

- Мой куратор по секрету сообщил, что по просьбе бывшей жены, на вас готовится покушение, с целью задержать вас здесь и не дать улететь в Алжир.

Любая драка в ресторане, на улице…

А Нелина мама рассказала нам, что сразу после нашего отъезда, ее и мою маму вызывали в МВД, причем разговаривали не в кабинете, а под лестницей. Пытались выведать, кому и за сколько я продал свой автомобиль.

Но они ничего не сказали, потому, что действительно были не в курсе. А мусорам, хоть и сотрудникам МВД, работающим, как я понял, негласно – на свой страх и риск, было тяжело дотянуться до Таджикистана, а ведь именно туда мы и продали машину.

Короче, потрепали нервы нашим матерям. Сволочи.

Надо было срочно что-то делать. Я позвонил Потапову, объяснил ситуацию, как сумел, и попросил его прервать наш отпуск. На следующий день он позвонил, сказал, что все улажено и нам взяли билеты на 5 ноября.

Было 31 октября, и утренним рейсом мы вылетели в Москву. Я предварительно позвонил своему другу Боре из ТПП, и он нам забронировал номер в гостинице «Метрополь».

А пятого ноября, на пятнадцать дней раньше срока, мы вернулись в Бумердес. Никому ничего не объясняли, - обстоятельства, мол, и все тут.

Это легко так все рассказывать, а на самом деле все страшно перенервничали и не все смогли просто так пережить этот стресс.

Мы едва отдышались от пережитого, как 15 декабря приходит письмо от Шурика – Нелиного брата.

Обычно он нам не писал. Неля сразу почувствовала неладное. Открывает и вдруг вся становится белая, как мел. Мама умерла.

Ее не стало на третий день после нашего отъезда. Инфаркт. Не смогла пережить наш срочный отъезд, - почти бегство.

А в «Зарубежнефти», куда Шурик сразу позвонил, посоветовали нас не дергать, - ведь только улетели. Вот он и сообщил, с расчетом, - успеть на сорок дней.

Оставалось всего пару дней, все были в курсе, и на сорок дней в нашей квартире собрались сразу два контракта, - мой и Нелин. Несмотря на суету, огромное горе, Неля сварила такой борщ, почти 20 литров, что я больше никогда и нигде не пробовал.

С этого времени, смех и радость исчезли из нашего дома. Мы просто работали и старались как можно быстрее приблизить срок окончания нашей работы в этой стране.

Оставалось больше года. А, как говорят, время все лечит, так и у нас, горечь утраты постепенно перестала быть такой острой.

Ну а работа продолжалась своим чередом. Уехала Леночка, на ее место приехала Лариса Малахова, по общаге я ее знал, как Кувшинову, подружку жены Алеши Бутенко. Она вышла замуж за нашего выпускника, - Володю Малахова. Приехал Женя Кульбицкий, а Кузмак, покинул контракт, и ушел работать в аппарат экономсоветника, его туда перевел Сергей Назаров, наш куратор, с которым Валерка был в тесных, дружеских отношениях. Уехал он и из Бумердеса, переехал вместе с семьей жить на городскую виллу.

Мы с ним виделись крайне редко.

Но вот однажды, я по делам приехал в ГКС, навстречу мне бежит Кузмак, весь такой из себя деловой:

- Как хорошо, что я тебя встретил, а то хотел было в Дирекцию ехать. Вот тут бумажка, нужно, чтобы ты подписал.

И протягивает мне отпечатанный на машинке лист, на котором написано:

«Зам. Эконом советника тов. Бодрову В.И.

Ввиду окончательного отъезда, прошу выделить мне материальную помощь в размере трех тысяч динар. И моя фамилия».

Завизировано Базаровым.

Я пожал плечами и пошел выяснять, в чем дело к Сергею. Он посмеялся и объяснил, что они провожают Экономсоветника в отпуск на Родину, - и выдумали вот такой способ, чтобы получить в кассе деньги ему на подарок.

Ну, думаю, гад, Кузмак, ничего не объяснил, сидит все же в тебе зависть и злость. Но я тоже не лыком шит. Ну, заяц, погоди!

Прошел месяц. Я время от времени прокручивал в голове неясную еще мысль, пока она не обрела окончательные очертания.

Я знал, что Валера до Алжира работал с итальянцами на Мангышлаке, строили нефтеперерабатывающий завод. Контракт до сих пор работал.

И я придумал. Я спустился в подземный этаж нашей Дирекции, там располагался телетайп.

Попросил моего знакомого Омара, напечатать русский текст «клером», то есть латинскими буквами. Без передачи, а копии, - на разноцветных бумажках. Составил текст:

Zameconomsovetnika tov. Bodrovu.V.I.

Prosim otkomandirovaty v Moskvu perevodchika Kuzmакa V.N. srokom na desiaty dney . On vkluchen v sostav delegatsii Zarubejnefty dlia poezdki v Italiu. Kubatkin.

Я взял второй экземпляр, розовый, поставил визу:

«Согласен. Бодров.»

Приехал в ГКС и оставил эту «бомбу» на столе у Кузмака, а он сидел в одном кабинете с Базаровым. Базарову вопросительно на меня посмотрел, - я ему все рассказал.

Он посмеялся и сказал, что готов подыграть. А сам я уехал в Дирекцию на работу.

Потом Базаров рассказал, что Валерка, буквально прыгал от радости, увидев эту телеграмму:

- Да, да я знал, что Кубаткин меня не забыл. Это с его подачи, я теперь смотаюсь в Италию. Италия! О, это не этот вонючий Алжир. Хоть десять дней, но оторвусь.

Сергей говорит, что еле-еле привел его в нормальное состояние, не мог и слова вставить. Он бесновался до тех пор, пока Сергей не сказал:

- Знаешь, Валера, этот телетайп не из Москвы, он пришел из … Дирекции Добычи.

Тогда только он все понял. И вспомнил за, что это ему. Его в этот раз переиграли, кого? Его короля розыгрышей.

Я повстречался с ним спустя недели две. Я с Базаровым стоял наверху – на «палубе», так в ГКС называли длинный балкон, проходящий вдоль всего здания на втором этаже, внутри двора, а Валера куда-то собрался на начальственном «Пежо. Выкатил машину из гаража, вылез. Я ему:

- Эй, Валерка, куда собрался?

Он глянул на меня исподлобья, сверкнул глазами, и заорал:

- В Италию, *б твою мать.

Конфликт был исчерпан. Мы опять были на равных. Добрые, старые друзья.

В Алжире начались кофейные бунты. Чашечка «гудрона» стала стоить вместо одного динара, - два. Все произошло из-за неурожая кофе в Бразилии.

Но народ не хотел ничего понимать, выходил на демонстрации, и правительство пошло навстречу. Оно субсидировало закупки сырья и цены вернулись в прежнее состояние.

Побочным эффектом этих решений был запрет вывоза кофейных зерен из страны.

В аэропорту «Хуари Бумедьен» таможенники не только спрашивали о наличии кофе в багаже, но и пускали специально обученных собак нюхать багаж отъезжающих. Штрафы были неподъемные.

Но однажды в аэропорту, произошел случай, что все присутствующие хохотали до упада. Провожали каждый своего, собралась приличная переводческая компания, зачем-то подъехал Бодров – зам. Экономсоветника.

Как раз проходил таможню один из буровиков, навсегда покидавший гостеприимный Алжир Вместе с женой и отпрыском.

Таможенники принялись шерстить его поклажу, и вдруг из одного чемодана достают пару грязных берцов и четыре кирпича. Мы все уставились на это чудо. Бодров первым подал голос:

- А это, зачем ты прешь на Родину?

- На контракте, значит, сказали, что нужно 240 килограмм. У меня не хватало, вот и добавил до веса. А что?

Мы держались за животы. Бодров, тоже. Потом, отсмеявшись, сказал:

- я тебе сейчас поясню. Но тебе это уже не понадобится. Не «нужно» 240 килограммов, а МОЖНО, чувствуешь разницу?

Эту историю я не придумал. Было именно так. Просто над своим кто-то подшутил, типа Валерки.

Ну, а настало наше время уезжать, то кофе мы все-таки через таможню протащили, - целых десять килограммов. И собачка не помогла. Фишка была в том, что мы везли кофе-сырец, зеленый, еще не жареный, а он не пахнет.

Назаров предлагал остаться еще на годик, но мы отказались. Всех денег, мол, не заработаешь.

Но основной причиной нашего отъезда была моя мама. Ей приходилось очень туго, да и капризничала она.

Я просил Жору раз в неделю привозить ей продуктов. Так она мне постоянно в письмах жаловалась, что, то он не тот хлеб привез, то колбасы слишком много.

Короче я чувствовал, что без меня там скоро начнется настоящая истерика. Не быть бы еще одной беде.

Чтобы завершить тему – маленькая справка об Алжире:

- фары у авто в Алжире - желтого цвета. В номере зашифрован тип т/с, принадлежность, собственно номер и вилайат.

- в Алжире, в противовес французскому Лазурному берегу, есть свой Бирюзовый берег (La cote Turquoise)/

- в Алжире семья с шестью детьми считается бездетной. Я сам знаком с отцами семейств, у которых от 15 до 18 детей.

- в Алжире во время национально-освободительной борьбы против Франции в 50-х годах 20 века, из 8 миллионного населения погибло около полутора миллионов. Сейчас, через почти 70 лет населени страны равно почти 50 млн.

- в Алжире практически не встретишь собак, но их отсутствие компенсируется огромным, неисчислимым количеством кошек.

- кроме Тибассы в Алжире, насколько мне известно, есть еще, как минимум, два сохранившихся места пребывания римлян на алжирском средиземноморском побережье: это Тимгат и Джемиля.

- в Алжирском городке Бени Изген, сателлите Гардайи, торговля на базаре происходит следующим образом: на центральную площадь в 2 часа 30 минут приходят покупатели, рассживаются кольцом и потом появляются продавцы со своим товаром и обносят покупателей. Обносят - в прямом смысле этого слова.

Могу об Алжире писать бесконечно. можно сказать, что именно там прошли мои лучшие годы молодости.

ПЛЯСКИ НА «ПЯТАЧКЕ»

После непродолжительного перелета, с посадкой в аэропорту «Carthage» в Тунисе, ранним утром мы приземлились в «Шереметьево-2». Весна уже полностью вступила в свои права, было 15 мая 1984 года.

Наш дружок, Борька, так же, как и тогда, когда мы спешно возвращались из отпуска, опять заказал нам номер в гостинице без особых усилий.

Да не просто в гостинице, а опять в « Метрополе», да не просто в «Метрополе» - за нами был зарезервирован генеральский номер с балконом, выходящим на «Большой».

Ради смеха он определил нас, как работников МВТ, возвратившихся из длительной командировки.

Жилось комфортно. Питались в ресторане, стоимость проживания была 36 рублей в сутки, но нас это мало тревожило.

Мы смотались на несколько дней в Ташкент. Я чтобы успокоить маму и заверить ее, что мы ее заберем с собой, когда устроимся в Москве. Неля, - повидаться с нянькой и сходить на могилку матери.

Через неделю вернулись в наш роскошный номер в «Метрополе»

Наше пребывание в Алжире принесло нам приличный, по тем временам доход. Кроме валюты на нашем счету за четыре года скопилась внушительная сумма в рублях, которая рассчитывалась как 60% от нашей «совковой» зарплаты. Ну а если брать с валютой, пересчитанной в чеки ВАО "Внешпосылторга", которые котировались на черном рынке от 1,8 до 2 рублей, то выходило, что мы заработали около двухсот тысяч «деревянных».

На душе было спокойно, будущее казалось безоблачным. Но наши скитания только начинались.

Никто нас здесь не ждал, и все приходилось придумывать и делать самому, своими руками. Деньги, вернее их наличие, немало этому способствовали.

Как в таких случаях водится, где-то намеренно, где-то по воле судьбы, рядом незаметно образовалась разноликая компания, состоявшая из старых, еще по институтским временам, друганов, их знакомых и знакомых их знакомых.

Скажу, что до сих пор со многими из них мы поддерживаем приятельские, а с кем-то и дружеские отношения.

Главной целью было обретение вожделенной московской прописки, и, естественно, какого-нибудь, на первых порах, жилья. Ведь прописывают не как-то абстрактно, а куда-то. Нужен адрес.

Но проходило время, из «Метрополя» мы давно уже съехали, прожив там два с лишним месяца, сменили не одну съемную квартиру, но дело не сдвигалось с мертвой точки, несмотря на все наши усилия.

По воле одного высокопоставленного ЗИЛовца, давшего заверения, что он меня, за определенную мзду, пропишет по лимиту, но не проверившего всю цепочку, или как сейчас говорят, весь алгоритм действий, мы с Нелей поехали в Ташкент и развелись, так как по лимиту брали только одиночек.

Неля все понимала, но не сдержалась, всплакнула.

Вернувшись в Москву, узнаю, что все было напрасно, из-за моего военного билета. Военкомат меня не пропустил. С высшим образованием прописка по лимиту была запрещена.

А у меня офицерский билет со специальностью военный переводчик. Все рухнуло.

Пришлось вновь слетать в Ташкент и вновь отпраздновать нашу с Нелей свадьбу, а заодно и поставить на учет черную «Волгу ГАЗ-24», что мы от скуки, сидя в Метрополе, отхватили в «Березке».

Машина во время нашего отсутствия стояла в подземном гараже кооператива «Лебедь». Я привез и прикрутил к ней ташкентские номера. С ними ездить было легко. Остановит гаишник, даешь ему рубль, мол, еду в Ленинград, здесь проездом. Берет без опаски.

Попутно я обхаживал всех маклеров в Банном переулке, там во дворике обменного Бюро, на так называемом «пятачке», была толкучка желающих обменяться жильем москвичей.

Я, не торгуясь, соглашался со всеми ценами маклеров, запрашивающих априори за обмен нашей ташкентской «однушки», от 10 до 30 тысяч. Но пока «живых» вариантов не просматривалось.

Я и сам ежедневно, как на работу, ходил «танцевать» в Банный. И проводил там целые дни.

Но дело было не только в поиске обменщика, необходимо было также иметь приглашение на работу, подписанное не ниже, чем замом министра союзного значения. Срок действия такого приглашения был шесть месяцев.

Это оказалось самым простым. Референт одного из министерств, знакомый одного из моих знакомых, согласился подписать такое письмо. Стоило это всего 500 рублей. А потом обязался за ту же сумму его подтвердить при совершении обмена. Дело как бы сдвинулось с мертвой точки.

Прошел почти год. И вот, в один из дней конца апреля 1985 года, на «пятачок» явилась молодая девка.

Я ее первый поймал, выслушал ее пожелания. Мое сердце запрыгала от радости. Она хотела переехать в Ташкент и предлагала комнату в коммуналке на проспекте Мира.

Сразу же согласилась на нашу однокомнатную квартиру, с доплатой в две тысячи рублей и переезд за наш счет. Надо было ковать железо, пока горячо. Я ее увел с «пятачка», дал ей маленький задаток в качестве серьезности моих намерений, что, впрочем, оказалось ошибкой, и договорились встретиться на следующий день в час дня у нее дома.

На следующий день в час дня я звонил в ее квартиру, но дверь оказалась не запертой и я вошел. Меня, виляя хвостиком дружеским лаем приветствовала толстенькая, лохматая собачонка.

Я стоял посреди огромного холла, из которого просматривался проход в кухню, и на него выходили четыре двери, хотя комнат в квартире должно быть три. Я позвал, никто не откликнулся.

Одна из дверей была хлипкая – фанерная с выбитой верхней частью. Я заглянул, и, к моему удивлению, увидел двух молодых дам, лежащих голышом друг на друге на мокром полосатом матрасе.

Леди спали непробудным пьяным сном. Я не знал, как поступить, но в этот момент во входную дверь просочился мальчик, лет двенадцати, чистенький, с портфелем и пионерским галстуком.

Он поздоровался, посмотрел в дырку в двери и сказал, чтобы я приходил завтра, раньше мама в себя не придет, и что я зря дал ей денег.

Я спросил:

- а что завтра, это, что не может повториться и завтра?

- не повторится, я у нее уже деньги отобрал. Завтра она будет трезвая.

Я только потом понял, что на те, сто рублей, что я ей вручил, обитатели квартиры могли уйти в запой на несколько суток.

Здесь пили часто, но помногу, в основном дешевый портвейн, как правило, практически ничего не ели, а сожитель моей будущей соседки, бывшей танцовщицы кордебалета, удостаивался чести выпивать только тройной одеколон. На вино он не зарабатывал.

На следующий день я получил ее документы, мы договорились, как будем действовать. И дней через десять я ее уже выписал из Москвы, отправил вместе с багажом в Ташкент, а мы получили долгожданное московское жилье и прописку.

Случилось это ровно через год и пять дней, после нашего возвращения в СССР.

Но перед этим Неля слетала в Ташкент, квартира была оформлена на ее имя, чтобы подготовить документы на обмен. Там местное начальство заставило ее сделать ремонт.

Без ремонта документы на обмен не выдавaли. Все наши соседи ждали новую соседку – москвичку.

А жили рядом с нами два кинорежиссера и одна «звезда» из «Узбекфильма», две семьи военных-отставников и два районных прокурора.

Знали бы они, что наша москвичка – полная пьянь, что ее муж получил пятнадцать лет за убийство. Для обмена я брал в суде выписку из приговора, где говорилось, что к нему не применили высшую меру только из-за малолетнего сына. Мой ташкентский друг и сосед – адвокат Женя Манилов (позже он перебрался в Москву и вел передачу по ТВ «Ваш домашний адвокат) позвонил мне и настоятельно рекомендовал не появляться рядом с моим бывшим жильем: все соседи были так злы на нас, что готовы были нас порвать в клочья. Наша москвичка устроила на новом месте настоящий притон-шалман, где постоянно гуляли стовосьмые (ташкентский сленг, означающий – бомжи), торгаши и мусора-узбеки с соседнего базара. А квартира располагалась на последнем этаже, так что доставалось всем жильцам.

За это время мы пожили в гостинице и сменили пять съемных квартир. Успели пообщаться с участковым, который явился к нам по заявлению соседей. Им было непонятно, как это мы ездим на черной «Волге», если на таких машинах бывает только большое начальство, а мы нигде не работаем.

Все маклера, как один, твердили, что коммуналка - наш потолок и теперь мы застрянем в ней навсегда. Я понимал. Они скрипят зубами от досады – такой выгодный клиент соскочил, и не только соскочил, но и решил свои проблемы сам. А я мед пил. Только ухмылялся и им поддакивал.

Ну, а в коммуналку мы так и не заехали. Продолжали жить в шикарной квартире в Северном Чертанове. Хозяйка уезжала за границу поработать на три месяца. И торопиться нам было некуда. В комнате же сделали ремонт, и через пару месяцев с доплатой обменяли ее на однокомнатный кооператив на первом этаже в Орехово-Борисове. Потом на шестой этаж в том же самом доме. Затем переехали в двухкомнатную квартиру на Марксистской улице. И еще через некоторое время мы жили уже в трехкомнатной, на той же улице, только ближе к центру города.

РУТИНА. АЛИМЕНТЫ

Главная проблема была решена. Надо устраиваться жить. А как это сделаешь без работы, Деньги, деньгами, но закон о «тунеядстве», тогда никто не отменял. На первых порах особенно тяжело пришлось мне.

Несмотря на связи сразу прилично устроиться не получалось. С Нелей получилось довольно просто. Помог наш друг-зиловец. Он пристроил ее переводчицей в один из НИИ по своему профилю.

Я, высунув язык, бегал по Москве в поисках работы, а за мной с таким же усердием гонялся «Исполнительный лист».

Во время нахождения в загранке из моей «совковой» зарплаты ежемесячно перечислялись на дочери по сто рублей. Уезжая, я дал такое распоряжение, хотя эта сумма и превышала положенные 25%.

Ну а с валютной части, по закону, алименты не выплачивались. Я регулярно после приезда посылал деньги в Ташкент на содержание дочери, но ненависть ко мне была столь высока, что это мою «бывшую» не устраивало.

Она хотела, чтобы все было, как положено по закону. Не шла ни на какие уговоры, на объяснения, что с работой тяжело, что как только устроюсь, то сразу начну платить через бухгалтерию, - ничего не помогало.

Только стоило мне прописаться, как эта мерзкая бумажка меня сразу достала. Меня вызвал судебный исполнитель и предупредил, что необходимо, как можно скорее устроиться на работу.

На любую работу или у меня начнутся неприятности.

Нужно было что-то решать, и решать, по возможности кардинально, раз и навсегда. Я посоветовался с Нелей и полетел в Ташкент.

Прилетев домой, мама еще жила одна в нашем домике на Паровозной улице, я поехал к ней. Встреча была неожиданной, и потому трогательной. Ей было уже за семьдесят, здоровье было подорвано, ходила с палочкой.

Она пыталась продать наш дом, чтобы переехать ко мне в Москву, но дела не продвигались. Сосед, с которым мы делили дом, и был нашим самым реальным потенциальным покупателем - всячески мешал нашей продаже: отгонял покупателей, приходивших по объявлению, а сам давал смехотворную цену.

Пришлось, как всегда в таких случаях, применить самое убойное из доступных оружие - включить мозги.

Я на заборе написал огромными черными буквами:

«ПРОДАЕТСЯ ПОЛДОМА. ЦЕНА 20000 РУБЛЕЙ. ЗВОНИТЬ В ВЕРХНИЙ ЗВОНОК»

И народ пошел, торговались, как без этого, но мы стояли на своем. Цену мы запросили умеренную. Наш сосед сдался на третий день. И на следующий день, в присутствии всей его многочисленной татарской родни, мы подписали у нотариуса договор купли-продажи и получили деньги. Договорились, что мама поживет еще две недели, необходимые на сборы, продажу мебели. Все, даже дорогие для меня вещи, она уже продала. Я только успел сохранить нашу, с таким трудом собранную библиотеку, да пару-тройку антикварных вещей, хранившихся в семье с незапамятных времен.

Забегу вперед и скажу, что к этому времени я уже купил маме полдомика со всеми удобствами, обставил мебелью, в подмосковной Перловке с небольшим двориком в 500 метрах от МКАД.

Да, совсем забыл рассказать об основной цели свое приезда в Ташкент. Все решилось необычно быстро, без нервов и к всеобщему удовольствию.

Мне оставалось платить алименты меньше четырех лет, если точно, то 42 месяца. Я предложил Ольге Тургуновне выплатить эти деньги вперед из расчета 140 рублей в месяц, всего шесть тысяч рублей, не будем мелочиться.

Она уже была опять замужем и у них родилась девочка – Катя. Ее муж с радостью ухватился за такое, с позволения сказать, «царское» предложение. Моим же условием был отзыв ее исполнительного листа.

Но ей все же пришлось пережить пару неприятных минут. Я обставил передачу этих денег в присутствии и в кабинете судьи, которая нас когда-то разводила.

Та, признаться несколько опешила, когда я ей рассказал о цели нашего визита, полностью обрисовав ситуацию.

Но когда до нее дошло, что я прошу ее всего лишь быть свидетелем передачи и получения денег, она согласилась и завизировала расписку.

Добавила только, что это действие юридической силы не имеет, она не нотариус, но пригрозила, что если меня и дальше будут преследовать, то она постарается устроить «моей бывшей» сладкую жизнь.

В конце улыбнулась мне и добавила, что на ее практике это первый случай, когда отец выплачивает наперед, и так щедро, свои алименты.

Когда расставались, то Ольга и ее муж приглашали к себе на обед, но я отказался, сославшись на занятость.

Лишь напоследок добавил свою маленькую просьбу – сменить мою фамилию:

- Ты, пожалуйста, больше не носи мою фамилию. А то смех, да и только. Какая из тебя украинка, ты в зеркало часто смотришься?

На том и расстались. Больше в своей жизни эту женщину я не видел.

ГОТОВ НА ЛЮБУЮ РАБОТУ

Со мной, с моим трудоустройством, разрешилось совершенно неожиданно. В один из вечеров, в ноябре, мы сидели нашей дружной компанией, как повелось в ресторане гостиницы «Метрополь».

Рядом с нами, за соседним столиком, о провидение, гуляли знакомые моего институтского друга. Он меня представил, разговорились и, неожиданно, один из моих новых знакомых предложил мне работать у него.

Это был председатель старательской артели, добывающей золото в Амурской области. Ему нужен был представитель в Москве. В случае согласия, в мои обязанности входило встречать, провожать руководство артели в аэропортах, устраивать их в гостиницах и, по их поручениям, связываться с отделами снабжения различных министерств, получать наряды и проталкивать их на заводах-изготовителях различных запчастей для техники, работающей в артели.

Работать предстояло с одним парнем, который как рыба в воде ориентировался в вопросах снабжения.

Таким образом, моя работа сводились, в основном, к представительским функциям.

Подумав пару дней, посоветовавшись с друзьями, которые обещали помочь в плане гостиниц, я согласился. Загруженность обещала быть не плотной. На работу не надо было ходить.

Правда, потом, как оказалось, во время приезда начальства в Москву, занят я был практически круглосуточно. Тяжело приходилось особенно перед началом промывочного сезона, в период подготовки и сбора артели.

А также после завершения сезона, когда целый месяц начальство торчало в Москве, прикидывая расклад на будущий год.

Затем все разъезжались по домам и работа затихала. Обещали платить круглогодично по тысяче в месяц. Мне повезло, в тот год, что я проработал с ними, сезон выдался удачным, намыли много золота, и мне платили исправно.

Попутно я продолжал, влившись в переводческую компанию сразу после приезда, халтурить на различных международных мероприятиях, не исключая и Всемирный фестиваль молодежи и студентов в 1985 году, в кабине синхронного перевода.

Тогда и произошла неприятная история, на какое-то время положившая конец моей синхронной работе, по крайней мере, в Москве на высоком уровне.

Пригласил меня поработать Женя Пименов, мой старый друг, преподаватель кафедры перевода, с которым мы не теряли связи и во время моего отсутствия в Союзе. Встречались даже в Алжире, куда он прилетал в составе правительственной делегации.

Работать пришлось в здании Института стран Азии и Африки на улице Миклухо-Маклая. Порядок был такой: в кабине должны работать три переводчика, по двадцать минут, сменяя друг друга. Но мало кто придерживался этого порядка: работали по двое, третью же ставку делили пополам, записывая ее на так называемую «мартышку».

Мы тоже сидели вдвоем. Все шло нормально, но вот в один из дней пленарных заседаний, мы отработали, как положено с 9 утра и до 3-х часов дня, но нам на смену никто не пришел. Пришлось, вынуждены были продолжать.

Тут надо сказать, что работа синхрониста буквально выматывает человека морально, нагрузка на голову колоссальная, и не зря предусмотрена работа трех человек в будке. А если работаешь вдвоем, то нагрузка увеличивается на треть. Выпиваешь стаканами кофе, чтобы оставаться в тонусе. К тому же нужна постоянная тренировка и большой опыт, - чего у меня было, надо сказать, совсем маловато.

Но в обычные дни как-то худо-бедно справлялся, особенно с переводом на французский язык.

В этом случае русский текст получаешь из соседней кабины - из так называемого «пилота».

А если докладчик был русским или русскоязычным, то в таких случаях обычно заранее раздавали тексты доклада, и можно было подготовиться.

Но в нашем случае, где-то в 6 часов вечера, после девяти часов беспрерывной работы, голова, буквально, раскалывалась.

Мы только, что отработали «пилотом», в течение получаса о проблемах молодежного движения распинался кто-то из франкофонной Африки, и мы немного расслабились.

По залу объявили, что следующий выступающий будет представлять Ботсвану.

Я спросил Женю, на каком языке он будет выступать, - в памяти всплыл тот факт, что эта страна была колонией и Германии, и Великобритании.

Он ответил:

- А х.. его знает, нам какая разница, не на французском же.

Обычный разговор двух мужиков.

Но не в этой ситуации.

В наушниках раздался чей-то смешок. И через пару минут в кабину весь в мыле буквально ворвался наш куратор из КГБ:

- Кто сказал х..?

- Он прошел в зал. В зале 1-ый Секретарь ЦК ВЛКСМ товарищ Мишин, второй секретарь горкома партии, пару иностранных послов. Все хохочут.

- Признавайтесь, кто сказал?

Тут-то до нас дошло, что техники еще не успели отключить нашу кабину с «пилотного» режима, и вся вина лежит на нас.

Здесь надо пояснить: для меня эта работа была просто эпизодом в моей жизни, а для Жени, он к этому времени уже ушел из Иняза на вольные хлеба, или как, сейчас говорят, стал фриландсером, работа синхрониста, была у него единственным источником заработка.

Мы все объяснили, что работаем десятый час подряд, что смена не пришла. Но никто не стал слушать наших оправданий. Им нужно было отчитаться и кого-то наказать.

Правда сказали, что все всё понимают и дальше этого мероприятия дело не пойдет. Но всё же.

Я признался, что это слово вылетело у меня.

И меня отстранили от работы до конца Фестиваля.

Вот такая приключилась история, «переводяги» посмеялись, посудачили, ну а я продолжал работать и дальше на других международных мероприятиях в паре с Женей.

Но это так – лирическое отступление и, конечно, работа в артели была не совсем, что называется, моим делом, и я не прекращал попыток найти, что-либо постоянное по своей профессии.

Я расширял круг моих поисков, но на самом деле, по-настоящему интересной работы в Москве было не так уж и много. «Жирные» места были заняты и, как правило, не уходили на сторону.

Это произошло в декабре 86. Артель к этому времени разъехалась на зимнюю спячку. Я был свободен и не знал, куда бы приложить руки. Намечалось пару халтурок по письменному переводу – дело знакомое, но нудное.

Тут мне и позвонил мой институтский однокашник, с которым мы работали вместе в Эль Хаджаре на металлургическом комбинате, и сказал, что в одном из международных комитетов, что запитаны от Фонда Мира, требуется референт с французским языком в международный отдел.

Дал адрес и телефон секретаря, курирующего отдел. Для людей непосвященных, поясню, что свое название должности - секретаря - в таких организациях эти чиновники получили по аналогии с секретарями ЦК КПСС и не имеют ничего общего с секретаршами. Такой своеобразный чиновничий ранг.

Сам мой приятель, коренной москвич, был недурно устроен и был рад мне помочь.

Я позвонил, кратко сообщил о себе, и мне была назначена встреча на следующей неделе.

Все прошло замечательным образом. После недолгих расспросов обо мне, семье, родителях, опыте работы - а у меня, к тому времени, за плечами уже были две длительные зарубежные командировки. Работа письменным переводчиком в ВАО «Внешторгиздат». Моя квалификация синхронного переводчика.

И, что для нового работодателя было фактом немало важным, - служба в рядах вооруженных сил СССР в полку связи ВВС - мне была предложена должность референта в международном отделе.

Комитет назывался СКВВ – Советский комитет ветеранов войны. Здесь, проработав до 10 августа 1991 года, я ушел в коммерческую структуру, а наш Комитет, поддержав ГКЧП, лишился финансирования.

Вспоминать подробности моей работы в Комитете ветеранов, нет надобности. Это была обычная аппаратная работа, чиновника низшего ранга. Письма, согласования, отчеты, маленькие махинации со средствами Фонда Мира; ежедневное присутствие и высиживание на работе, - все это скучно и не интересно.

Возможно в рамках другого, отдельного повествования, я расскажу несколько историй, связанных с интересными людьми и их судьбами, с которыми меня столкнула работа в Комитете ветеранов.

Вот так закончилось мое болтание в проруби, мои хождения по мукам. Оглядываясь назад, удивляешься, сколько было сделано, сколько преград было преодолено, и все это за каких-то два с половиной года.

Закончилась неопределенность. Жизнь налаживалась. Казалось, что надолго.

Но мы тогда еще не знали, что на нашу страну надвигается нечто неизведанное, новая чума, что мы вступаем в новую эпоху, и впереди нас ждут страшные потрясения.

Впереди было всего четыре с лишним года относительно спокойной жизни.

А затем, великая страна навсегда канула в лету.

КОМИТЕТ И ЛЮДИ

Когда я приступал к описанию своей работы в Советском Комитете ветеранов Войны (СКВВ – сокращенно), я хотел сначала описать, каким образом была поставлена работа в этом, одном из многочисленных Комитетов, организованных Международным отделом ЦК и в денежном смысле, запитанных на Фонд Мира. Было их около десяти, и каждый имел свою направленность.

Но это, уже сейчас, не представляет никакого интереса. Обычная чиновничья работа, лишенная романтики и, на первый взгляд, вообще смысла.

Смысл, конечно, был, особенно в той части работы, которая была направлена на оказание помощи уходящему поколению ветеранов Великой Войны, внутри нашей страны. Я же работал в международном отделе и конкретно занимался связями с ветеранскими организациями развивающихся стран.

В моем случае, основном, это были представители стран Африки.

Мы принимали их делегации здесь, в Москве, и наносили ответные визиты.

В какой-то момент мы заметили, что вдруг все африканские ветераны стараются приехать к нам почему-то зимой. И тут вспомнили первый зимний визит, - это была делегация из Нигерии.

Делегацию встречал мой коллега Василий Кузнецов, и, каково же было его удивление, когда в WIP зал заходят четверо огромных, пузатых чернокожих господина, одетых в национальные одежды: поверх полотняной расписной рубахи – широкая цветастая накидка хлопчатобумажной ткани, на голове традиционная шапочка и сандалии на босу ногу.

Стояли крещенские морозы, и нам не оставалось ничего иного, как быстренько отвести наших нигерийских друзей в 200-ю секцию ГУМа и переодеть их в соответствии с сезоном: теплое бельё, ботинки на меху, шерстяные костюмы, теплые свитера, рубашки и галстуки, пальто или дубленки и венцом всего были ондатровые шапки.

А еще существует в мире такая штука, как африканский телефон – в данном случае слухи, которые моментально разнеслись по всем ветеранским африканским организациям, с кем мы поддерживали связи.

Мы, естественно, под различными предлогами старались перенести сроки приема этих делегаций на более теплый сезон. Они на какое-то время обиделись и замолчали, но потом поняли, что так просто нас не «обуть» и возобновили наши дружеские отношения.

Тех, кого я сопровождал в зарубежных поездках, были очень пожилыми людьми, - участниками войны, в подавляющем большинстве служившие в авиации, и в последующем, в мирной жизни, занимали более-менее ответственные посты.

Так что мое присутствие, было, в некоторой степени, гарантией положительного окончания поездки.

Для этого шаги предпринимались еще на стадии подготовки делегации. Например, делался маленький подарочек сотруднику, занимающемуся билетами. Он писал письмо в ЦК, с объяснением, что билетов эконом класса на такой-то рейс нет, и, в виду необходимости вылета именно в этот день, - запрашивал разрешение пролета делегации СКВВ, первым классом.

Отказов, как правило, не было. Вот и побывали мы, таким образом, в Мапуту, Антананариву, Порт Луисе, Париже, Луанде и еще во многих городах мира.

Кроме естественного престижа, достигалась основная цель: комфорт во время долгих, утомительных перелетов, с трудом переносимых моими подопечными.

Еще до взлета, к нам за занавеску приходила стюардесса, привозила столик с напитками, разливала, собираясь увезти с собой вожделенный столик, но тут раздавался голос руководителя делегации:

- Дочка, ты иди, мы сами справимся, а столик-то оставь.

Так она и поступила. Я поинтересовался, почему он так сурово с ней обошелся?

- Вот, что значит отсутствие опыта. Стоимость всех этих напитков – в стоимости наших билетов. Они – бортпроводницы, всегда пытают свой шанс, а вдруг и им, что-то перепадет.

А тут просто наглость, взять и сразу увезти.

Я намотал себе на ус, и впоследствии, столик всегда стоял в нашем закутке, а если надо было, то и пополнялся.

Я вращался в кругу легендарных личностей: Героя Советского Союза - Алексея Петровича Маресьева, ответственного секретаря нашего Комитета. Валентина Бубукина – великого футболиста, отца нашего сотрудника. Ветеранов Тилевича Марка Григорьевича (узника нацистского концлагеря, зам. Главного редактора журнала «За рулем»), Трижды героя Советского Союза, Маршала авиации – Кожедуба Ивана Никитовича, Героя Советского Союза, Маршала авиации Александра Петровича Силантьева - Председателя СКВВ и многих, многих других.

Но это были небожители, которые просто иногда проплывали в ареоле своей славы мимо меня. Меня это немного тешило, но не вдохновляло.

На самом деле, за все годы моей работы в Комитете, мне запомнился и навсегда остался в памяти один человек.

Его историю я и хочу вам рассказать.

ИВАН

Была вторая декада июня, весна еще продолжалась, птички уже вовсю занимались своими гнездышками, забыв о зимней голодовке, но лето, настоящее лето, еще не пришло, ночи бывали холодными, в рубашечке не пойдешь.

Вот в один из таких дней, Иван, успешно сдавший выпускные экзамены в артиллерийском училище, впервые в жизни пришил к петлицам своей гимнастерке по кубику младшего лейтенанта.

Он уже получил назначение на Западную границу, но у него до отъезда были еще несколько дней, и он решил повидать своих близких, да и что греха таить, сою зазнобу –Наденьку, письма которой он ждал каждую неделю и регулярно получал.

Ехать было недалеко. На поезде ночь пути до Лодейного Поля, а там пару часов на автобусе, - и вот ты дома, в Олонце, маленьком городишке на юге Карело-Финской АССР.

Иван родился и вырос в этом городе, там были похоронены его дед и бабушка, там жили его мать, и отец там жила Она.

Он никого не предупреждал о своем приезде, хотел, как говорят, нагрянуть, вызвать зависть у сверстников, щегольнуть перед Надей своей формой, пройтись с ней по улицам городка: офицерское звание, пусть и начальное, в то время было знаком серьезности человека, его основательности и надежности, его устроенности в жизни.

Подойдя к своему дому, он что называется, поцеловал замок. Было обидно, что не сообразил, что не сообщил о своем приезде, - середина дня - все на работе, был понедельник.

Но не беда, все работали в одном месте - в Лесхозе. Он нашел ключ, оставил дома свои нехитрые пожитки и пошел в центр города, там располагалась контора. По пути с шиком и с удовольствием приветствовал, встречающихся военных.

Маму и папу нашел сразу, обнялись отец и сын, давно не виделись, а мать – маленькая сухонькая, еще не старая женщина, всплакнула, гордая за него.

А вот с Надеждой, прямо скажем, не повезло - она, вот уже два дня, как находилась в командировке. Отправили на неделю на удаленный участок. Добраться до нее не было никакой возможности.

Настроение испортилось сразу и непоправимо. Трехдневная поездка домой превратилась в ожидание отъезда. Распрощавшись с родными, он оставил своей Наде письмо, и поехал, сначала в Ленинград, а потом к месту своего назначения.

Поезд отходил рано утром, а к утру следующего дня он должен был добраться до своей части. День тянулся долго, мысли все время возвращались к неудачной поездке домой, но к вечеру его все-таки сморило, и он уснул, не забыв напомнить проводнику, чтобы тот его разбудил перед подъездом к его полустанку.

Но разбудил его не проводник. Глухой удар подбросил вагон, и скинул с рельсов. Он проснулся, но рядом что-то оглушительно треснуло, и Алеше вновь погрузился, но не в сон, а в черную непроницаемую мглу.

Ваня очнулся, голова болела и кружилась. Он попытался оглядеться, чтобы понять, где он, но ничего не увидел, только серые стены без окон.

Он опять забылся. Когда пришел в себя, было также сумрачно, но слышались чьи-то голоса. Разговаривали двое мужчин. Иван старался понять, о чем они говорят, отчаянно прислушивался, но не понимал ни слова. Он пытался позвать, крикнуть, но из груди вырывался только глухой хрип.

Наконец, дверь отворилась, в комнату хлынул сноп света, и он увидел на пороге два силуэта. Они приблизились к нему, все расплывалось перед глазами, но что-то резануло по глазам. Форма на солдатах была серой.

Все последующие дни были, как в тумане. Сначала, было немецкое начальство, потом начальство поменьше, потом просто солдаты, и в конце концов его завели в барак, где находилось около сорока человек, все мужики, в солдатской и офицерской советской форме.

Через несколько дней их погрузили в товарный вагон и повезли на Запад.

Постепенно проходили последствия контузии. Голова больше не кружилась и была ясной. Вернулись зрение и слух. Иногда, особенно по вечерам, были приступы головной боли, но можно было терпеть.

Иван уже знал, что это война, и что он попал в плен.

Ваня был невысокого роста, жилистый, выносливый. И он мог терпеть и ненавидеть.

Привезли в какое-то место без названия. Там было много колючей проволоки, солдат в серой форме, несколько бараков, куда все прибывшие не поместились.

По углам прямоугольной площадки на расстоянии двухсот метров друг от друга были построены вышки. Там стояли пулеметчики. Вокруг лагерь патрулировали солдаты с собаками.

Пленных было так много, что приходилось почти все время стоять. Присесть не было места. Лагерь был забит под завязку. Первые три дня совсем не кормили.

Потом выявляли и расстреливали евреев, цыган и коммунистов.

Скоро, те, кто остался в живых, смогли на ночь поместиться в бараках. Приближалась зима, у них давно уже отобрали и сожгли их форму, выдали им полосатую.

Они сами построили в бараках нары, и их стали водить на работы – строить поблизости новый загон с колючкой, бараками и вышками.

В середине февраля, группа узников решили бежать. Их было восемь человек, сохранивших какие-то силы. Воспользовались тем, что весь немецкий персонал перепился по случаю дня рождения начальника лагеря.

Проползли под колючкой и побежали на Восток. Но попытка изначально была обречена на провал. Местность вокруг была пересеченной, небольшие леса сменялись полями.

Но главное было то, что, предательский снег, хотя он и был уже не глубоким, но следы оставлял отчетливые.

Короче, поймали их на следующий день к вечеру. Привезли в лагерь. Расстреляли каждого второго. Ване повезло, он остался жив.

Их побег стал следствием того, что Ивана и троих других его «подельников» отправили в другой лагерь, с более строгим режимом содержания. Это был «Заксенхаузен».

Там тоже попытка побега – результат, наш герой попадает в «Дахау». Опять неудачная попытка побега, и невероятная живучесть.

Я не в курсе обстоятельств этих двух последних попыток побега, но это не главное. Как остаться в живых с таким послужным списком.

Создавалось впечатление, что немцы играли с Алексеем в кошки-мышки:

- Мы знаем, что ты будешь пытаться опять убежать. Ну что ж попробуй. Мы все равно тебя поймаем.

Охота на человека, она до сих пор в почете у тварей в облике человека.

Но это так, не больше, чем мои вымыслы.

На самом деле, вокруг были смертельные враги, голод, газовые камеры и крематории.

Уходили навсегда знакомые и друзья, - обстановка такая, что не только о побеге, а о том, чтобы просто выжить некогда было подумать.

За тебя думали, над тобой ставили опыты, тебя травили газами и сжигали в крематориях. Из твоей кожи, особенно из татуированных участков, делали сувениры.

Четвертым лагерем смерти, куда перевезли Ивана, был Нацвайлер-Штрутхоф, вернее одно из его многочисленных отделений. Лагерь располагался на территории Франции – в Вогезах, недалеко от города Страсбург.

Еще до войны, со стороны Германии и со стороны Франции, собирались прорыть железнодорожный тоннель, но работы не были закончены и обе половинки тоннеля так и не соединились.

Вот во французской части тоннеля нацисты и оборудовали то отделения лагеря «Нацвайлер», куда попал Ваня.

Пленные, а это были представители многих стран Европы, работали и жили в этом тоннеле. Нацисты собирались построить в этом месте подземный завод двигателей для Мессершмитта.

В первый же день познакомился с двумя русскими. Один, - капитан Михалёв, был здесь уже полтора года, а второй, - сержант Нестеренко, - всего четыре месяца.

Ворота тоннеля находились постоянно в закрытом состоянии.

Жили узники в четырехстах метрах от ворот, а работали в этом промежутке в четыреста метров, готовили тоннель под установку оборудования, которое должно прибыть из Германии.

После работы, всех загоняли в жилую зону, отделенную от рабочей железной решеткой, и запирали ее на ночь. Часовой в ночное время постоянно находился со стороны рабочей зоны.

По центру тоннеля был проложен канал, для стока подземных и ливневых вод, заполненный на две трети. Температура воды была +4 градуса. Сверху, на уровне пола, канал был перекрыт уложенными поперек досками.

В первую же ночь своего пребывания в тоннеле, Иван приподнял одну из досок, и предложил ребятам:

- Будем ночью пытаться отсюда удрать по этому каналу. Возражения?

- А если на выходе канал перекрыт решеткой, то назад нам уже не вернуться. В нем даже развернуться не возможно, - ответил Михалёв.

- Мы с собой прихватим кирку, и будем пытаться выломать решетку, - парировал Иван.

Возражений больше не было, и следующей ночью, трое смельчаков открыв три доски, по одному, спустились в канал. Последний установил на место три доски.

Первым полз капитан Михалёв, у него в руках была кирка, за ним Ваня, и замыкал побег – сержант Нестеренко.

Вода была отчаянно холодная, если кто-то из первых двух приподнимался, то вода моментально заполняла канал, и дышать было не чем. Следующий за «нарушителем», дергал его за ногу, он опускался на пузо, и двигались дальше.

К их счастью, немцы не предусмотрели никакой решетки на выходе. Путь был свободен. Они уже выбрались из тоннеля. Дальше вода каскадом уходила вниз по горе, но двигаться дальше не было никакой возможности: в трех метрах от них разгуливал часовой.

Но через десяток минут он зашел в свою будку, принять очередную дозу шнапса, - был день рождения фюрера, - 20 апреля, 1944 года.

Они не стали мешкать и, буквально, скатились вместе с водой по образованному природой естественному каналу.

Вылезли, отдышались и побежали, не разбирая дороги, лишь бы подальше от тоннеля, от лагеря. Бежали без передышки остаток ночи, и, каков же был их ужас, когда рассвело, то они увидели, что всю ночь бежали вокруг одной и той же горы. Прямо под ними был выход тоннеля, правда, на сто с лишним метров ниже.

Но эта их, казалось бы, ошибка спасла им жизнь. Погоню немцы организовали во все четыре стороны, но не наверх. Ребята затаились и просидели на вершине горы до темноты. Потом сориентировались и пошли на Запад, подальше от лагеря, от самой Германии, вглубь Франции.

Добрели до французской деревушки и тут Ваня сдал. У него поднялась температура, был жар и он бредил. Ребята занесли его в сарай, забросали сеном, и пошли искать помощь. Постучались в дверь дома, им открыл пожилой француз. Взглянув на них, сразу все понял, пригласил в дом. Там, кое-как, жестами смогли объяснить, что третьего они оставили в его сарае.

У француза была внучка – Марго, она побежала, нашла в сене Ивана. Поняла, что он сильно простужен.

Две недели провалялся Иван сначала в беспамятстве, потом стал приходить в себя. Ему становилось лучше. Болезнь – воспаление легких, отступала. Молодой организм побеждал. И все эти две недели Марго не отходила от него, отпаивая отварами, кормя из ложки нехитрой крестьянской едой.

Когда он заметно окреп, то всех троих переправили в партизанский отряд к французским «макизарам».

Так до прихода во Францию армии генерала Де Голля, Ивани его товарищи боролись с фашистами в отряде «маки», взрывая железнодорожные рельсы, нападая на конвои.

Нестернко погиб незадолго до прихода французских сил, А Иван и Николай, так звали капитана Михалёва, частенько навещали своих спасителей, деда с внучкой, помогали им, чем могли в их, совсем не простой, крестьянской жизни.

И, хотя Ваня ни на минуту не забывал свою Надю, память об этой французской девушке, спасшей ему жизнь, он пронес через все годы, до старости.

С приходом во Францию генерала Де Голля, их отряд влился в ряды вооруженных сил Франции. Ивана восстановили в звании лейтенанта, уже французской армии, он был ранен, и окончание войны встретил в Реймсе.

В сентябре 1945 года, новая французская администрация собрала всех русских, воевавших на их стороне, в порту Марселя. Их погрузили на теплоход, выдали документы и отправили в Одессу.

На подходе к Одессе, когда славный город был уже виден, на борту теплохода началась какая-то вакханалия.

Все обнимались, радовались, что вот, наконец, они уже дома. Кто три, кто четыре гола здесь не был. Война кончилась.

Было своеобразное помутнение рассудка: многие стали рвать и выбрасывать ненужные, как они считали французские документы, кто, мол, сможет их здесь прочитать. Мы на Родине, а это главное.

Иван и Николай – документы сохранили.

Но реальность оказалась жестокой и беспощадной. В порту Одессы их встречали не родные и близкие, а рота автоматчиков, которая без задержки посадила их в «столыпины» и отправила в пересыльный лагерь в городе Коростень.

Там дела тех, кто в порыве радости, избавился от своих французских документов, быстренько рассмотрела тройка, и вердикт для всех был один, - восемь лет лагерей. Здравствуй Сибирь.

А вот такие, как Иван и Николай, провели в Коростене месяц, пока шла проверка их документов, а затем , снабдив их уже советскими документами, - бывших военнопленных, отпустили с миром восвояси.

Ваня вернулся в свой Олонец, где его ждала верная Надя, сыграли свадьбу и стали просто жить.

С Николаем расстались еще в Коростене, переписывались и встретились, если это можно так назвать, еще один раз, когда Иван приезжал в Киев на похороны своего боевого друга.

На этом можно было бы, и поставить точку в этой замечательной истории, истории преодоления, высокой силы духа, неукротимой жажды свободы и ненависти к врагу, но жизнь, в очередной раз, распорядилась иначе.

ИВАН И Я

Шаги шефа, так мы между собой называли Алексея Петровича Маресьева, гулко раздавались по нашему коридору. Этот звук невозможно было спутать с чем-то другим.

Я по своим делам вышел из кабинета, поздоровался с ним, хотел пройти мимо, но он остановил меня. В руках у него был какой-то листок бумаги:

- Послушай, - он не знал или не помнил, как меня зовут, - ты, кажется с французским языком? И ты служил «срочную» в ВВС?

- Да, все правильно, Алексей Петрович. Служил в отдельном полку связи, сначала в «учебке», а потом в штабе ВВС МВО, в штабе Васи Сталина, как мы его называли.

Он улыбнулся и еще спросил:

- А во Франции был?

- Нет, Алексей Петрович, не пришлось. Я в африканском отделе.

- Ну вот, теперь поедешь. Пойдем со мной.

В его кабинете он протянул мне ту бумажку, что держал в руках. Там на официальном бланке, было приглашение от Содружества бывших узников фашистского концлагеря «Нацвайлер-Штрутхоф» бывшему узнику Фокину Ивану Максимовичу, проживающему в г, Олонец, Карельской АССР, приехать во Францию на срок 10 дней, с 1 по 10 мая 1990 года, для участия в праздничных мероприятиях, организуемых Содружеством.

- Вот, займись этой бумажкой, времени достаточно. Я все нужные бумажки подпишу. Иди, работай.

И завизировал это письмо: Такому-то. К исполнению.

Я его поблагодарил и сразу пошел к Андрею, который занимался бывшими узниками концлагерей. Мне меньше всего хотелось, чтобы из-за этого между нами пробежала черная кошка.

Но Андрюха к этому отнесся абсолютно спокойно:

- Ты знаешь, у меня запарка всегда под 9 мая. Я, откровенно говоря, хотел тебя привлечь на одно мероприятие, тоже во Франции. Но придется самому справляться. По времени, вроде бы есть разбежка. Успеваю, сам прикрыть там на три сборища.

У меня руки были развязаны. Сначала я, через олонецкий Горком партии, от имени Маресьева, затребовал исходные документы на Фокина И.М.. – надо было заказывать ему загранпаспорт, потом визу, а все это требовало времени. Также оставил свой телефон и попросил их связать меня с Фокиным.

Через два дня получил все, что мне требовалось по фельдпочте.

Сам Фокин позвонил мне на следующий день, я обрисовал ему ситуацию и сроки поездки. Он не возражал и был, как мне показалось, несказанно рад.

В итоге все получилось, за маленьким исключением, мы опаздывали с вылетом на один день и прилетали в утром Париж – в день официального мероприятия, которое должно состояться на другом конце страны.

Иван Максимович оказался седеньким, семидесяти двух летним мужичком, бодрым и полным сил.

Он использовал представившуюся возможность, и по нескольку раз в день, из моего кабинета, названивал своей Наденьке, говорил, что все хорошо, и чтобы она не волновалась. Это умиляло.

Вопрос с авиабилетами решился в последний момент, и у меня не было возможности сообщить принимающей стороне о времени нашего прилета. Нас ждали на день раньше.

Дополнительной сложностью было то, что Иван никогда не был в Центральном отделении лагеря. Но в письме стоял адрес:

«Мероприятие состоится в 21 час в музее-лагере «Нацвайлер Штрутхоф», что в 60 километрах от города Страсбурга».

Я считал, что мне этого достаточно. Как говорится, язык до Киева доведет.

Прилетели мы в Париж, естественно, никто нас не встретил, мы прыгнули в такси до Восточного вокзала. Денег у меня было предостаточно, так, что я тратил не раздумывая.

Там, купили билеты на поезд под названием «Интерюрбэн» до Страсбурга. Он отходил в 12 часов дня и, по расписанию прибывал в Страсбург в пять вечера.

Мероприятие – начало в 21, - успеваем. Как будем добираться до самого Мемориала, я себе не представлял. Но спокойное поведение Ивана вселяло в меня уверенность.

В Страсбург прибыли по расписанию. Железнодорожное начальство, куда я обратился, понятия не имело о месте бывшего нацистского лагеря. Вышли на привокзальную площадь, - никого, хоть шаром покати. Ни такси, ни автобусов. Было жарко.

Смотрю, идут две девицы, - лет тридцати. Хотел к ним подойти, спросить. Но одна другой вдруг, так громко, говорит:

- А я тебе, что -б твою мать, еще, блядь, вчера говорила. Нет у этого козла денег.

- У нас тоже ни х.. нет, можете не надеяться, - сказал я, как бы Ивану.

Они шарахнулись от нас, как от чумных.

Представьте картину: идут две девки, говорят, не стесняясь по-русски. Франция – хрен кто поймет. Рядом никого, только два мудака стоят и ждут автобус, который возможно появится лишь часа через два. И неожиданно – ответ по-русски. Невольно, перекрестишься.

Это навело меня на мысль. Я вернулся на вокзал, и спросил, где находится отделение полиции. Мне рассказали. Но и там, только после нескольких звонков знакомым, сержант полиции рассказал мне, где находится Мемориальный комплекс. И написал номера дорог для таксиста, которого тут же и вызвал.

На место мы прибыли за полтора часа до начала действия. Мы остановились на заасфальтированной площадке. Перед нами раскинулась территория бывшего лагеря, обнесенная «колючкой», с мемориальной двадцатиметровой стелой, с бараками и трубой крематория.

Но никого не было. Ни души.

Я начал сомневаться, туда ли мы приехали, даже попросил таксиста не уезжать, подождать нас, если мы ошиблись. Хотя на воротах значилось:

Konzentrationslager

Natzweiler-Struthof

Минут через пятнадцать подъехала первая машина. Остановилась метрах в двадцати от нас. Из нее вышел пожилой француз.

Я подошел к нему, спросил:

- Мы правильно приехали? Здесь состоится мероприятие?

Он посмотрел на меня:

- А Вы, кто такой, мы все здесь друг друга знаем. Я успел только сказать:

- Я из Москвы… - он меня прервал:

- Ты, что Ивана привез? Где он?

- Вон стоит возле такси, - ответил я.

Я впервые в жизни видел, как у семидесятилетнего мужчины рекой потекли из глаз слезы.

Он сорвался с места, побежал, с криком:

-Иван, Иван, это я, Пьер, Пьер Морер.

Они кинулись друг другу в объятья, что-то лопоча, каждый на своем языке. Я был так взволнован, что и у меня глаза стали влажными.

Вскоре Иван Максимович находился в центре большой группы ветеранов, я еле успевал переводить их разговор. Немудрено, они не виделись - сорок пять лет.

Вся встреча была торжественно обставлена, собралось около пятисот человек. Сначала мы прошлись по территории лагеря, мимо бараков, восстановленного крематория, с принадлежностями. Затем поднялись к стеле, там была устроена импровизированная трибуна. Выступали ветераны войны, узники лагерей, молодое поколение. Все проходило под слоганом:

«Мы простили, но мы ничего не забыли».

В конце вечера были зажжены факелы. Смотрелось впечатляюще: темная звездная ночь, ни огонька в окружающих горах и огни, воодушевленных людей.

Ужинать и ночевать поехали в аббатство Святой Одилии, расположенной на вершине живописной горы. За ужином я познакомился с людьми, окружавших Фокина. Особенно меня интересовал вопрос, как так получилось, что через сорок пять лет он впервые оказался в их компании

Люксембуржец, тоже бывший узник этого лагеря, занимался историей лагеря «Нацвайлер», составлял статистику. Однажды он обнаружил, что в апреле 1944 года из отделения, где строили завод Мессершмитта, был совершен побег тремя русскими заключенными. К сожалению, побег не удался, беглецов поймали на следующий день, и устроили показательную казнь. К тоннелю подвезли трех узников с мешками на голове и с табличками с их фамилиями, на груди. Выступил начальник лагеря, он пролаял, что еще никому не удалось бежать из вверенного ему лагеря. Троих узников повесили.

Но потом он изучал подполье, французских маки и там обнаружил русские фамилии трех беглецов. А затем, проследив их путь, нашел двоих в армии Генерала Де Голля.

Он понял, что показательная казнь была фальшивкой, и, в конце концов, раскопал копии документов, выданных Ивану Фокину и Николаю Михалёву в Марселе перед посадкой на теплоход.

В то время он работал в МИДе Люксембурга, и по дипломатическим каналам узнал, что Фокин жив и проживает в городе Олонце, а Михалёв, к сожалению, скончался в Киеве.

Вот таким образом, в наш Комитет пришло письмо-приглашение ветерану, узнику фашистского концентрационного лагеря, о котором у нас не было никаких сведений.

Заняло это исследование – ровно сорок пять лет.

На следующий день было еще одна церемония – возложения венков у монумента узникам-французам, в местечке Сэнт-Мари-О-Мин. Затем все разбрелись по группкам. У каждого из участников были свои предпочтения и свои старые добрые друзья.

Нас с Иваном Максимовичем увлекли с собой его бывшие друзья по французскому Сопротивлению. Мы остановились в маленькой, чистенькой гостинице и провели там остаток дня. Переночевав, стали прощаться.

Но мы поехали с Пьером Морером к нему домой, он нас познакомил со своей семьей, устроил жить в соседнем пустующем коттедже. Он жил в горах у горной речки. На площадке стояло всего четыре домика. Пьер, вместе с соседями, вырыл в горной породе два пруда, и запустили в них воду из горной реки. Пруды не соединялись между собой и на входе и выходе воды стояли сетки.

Поэтому, когда я спросил у Пьера, он нас угощал форелью, выловленной из этих прудов, сколько рыбы в каждом пруде, он не раздумывая назвал точные цифры. Я спросил, откуда такая уверенность. Он рассмеялся и ответил, что, когда он запускал в пруды мальков, он их посчитал.

У Ивана была к Пьеру одна просьба. Он хотел поездить по знакомым местам, поискать Марго,- может быть она еще жива?

Два дня мы рыскали по окрестностям, Иван Максимович точно уже не помнил, где был тот дом, в котором его выходили от воспаления легких. Короче, наши поиски не увенчались успехом. Но Пьер обещал, что займется сам этими поисками. Ведь впереди был целый год. Он не сомневался, что Ваня приедет и на следующий год.

У меня же родилась одна мысль, и я спешил, в этот приезд, начать ее претворение в жизнь. Я позвонил Люксембуржцу и попросил его провентилировать вопрос: есть ли гипотетическая возможность о назначении Ивану Максимовичу Фокину французской военной пенсии. Ведь он служил в армии генерала Де Голля после высадки в Нормандии, был ранен в боях за освобождение Франции.

Он сразу зацепился за эту мысль, посетовал, что она не пришла ему в голову раньше, согласился с моими аргументами. Обещал держать меня в курсе дела.

В Париж мы вернулись тоже поездом, устроились в гостинице, у нас была ночь перед отлетом. Парижа я никогда не видел, ведь мы из аэропорта на такси буквально промчались де Восточного вокзала и тут же уехали.

Ваня остался в гостинице, ему хотел побыть одному, после полученных впечатлений, а у меня было свидание, и я на него, хотя и шел не торопясь пешком, не опоздал.

Звали мою пассию : Notrе Dame de Paris. (Для тех, кто не в курсе это «Собор Парижской Богоматери»).

ПЕНСИЯ. МАРГО

На следующий год, весной, программа была составлена несколько иначе. Мы прилетели в Люксембург, переночевали у нашего знакомого Люксембуржца, затем была церемония возложения венков в самом Люксембурге у Монумента узникам Фашистских концлагерей, а потом на автобусе проехали через Мец, дальше на Страсбург и к Мемориалу лагеря «Нацвайлер-Штрутхоф.

Люксембуржец мне рассказал, что все пенсионные дела на Фокина запущены во Франции, но бюрократическая машина такова, что решения можно и не дождаться в этом году.

Но мы с Иваном не доехали до его лагеря, сошли на полпути, где нас встречал Пьер Морер. Сначала мы съездили к тому самому тоннелю, откуда бежал с товарищами Иван, и я вживую увидел это место. Ворота, как и раньше, были на запоре, а подземная вода продолжала сбегать из-под ворот тоннеля и спускаться вниз, по естественно образованному канаве. Все, как в 44 году, ничего не изменилось.

В этот же день мы должны были посетить еще одно место, городок, точно не помню, но кажется, назывался Ремирмон. Там Пьер за этот год, отыскал-таки Марго, которая вместе со своим семейством содержала средних размеров ферму.

Дом был одноэтажный, по-крестьянски добротный, с различными дворовыми постройками и пристройками.

Вся семья ждала нашего приезда. В середине стола, по французскому обычаю, сидела мать семейства – Марго, уже пожилая женщина, но еще в силах – натруженные, неухоженные руки говорили о тяжелом крестьянском труде.

Иван Максимович за две эти поездки вспомнил французский язык и почти не прибегал к моей помощи. Он подошел к ней поцеловал, хотел что-то сказать, но она его перебила и спросила:

- Тебя зовут Николай?

Возникла маленькая неловкость, и так получилось, что первый тост мы выпили за ушедшего из жизни Николая Михалёва.

Как устроена жизнь и человеческая память.

Каждый хранит в ней то, что ему дорого, того, с кем связаны его самые дорогие воспоминания.

Вот и Марго, вспомнила имя того, кто был ей дорог в юности.

Но Ивана это не задело, он всю свою жизнь любил одну единственную женщину, свою Наденьку. А попытки поиска Марго были связаны с человеческой благодарностью, тому человеку, кто пришел на помощь в трудную минуту и возможно даже спас его от смерти.

Она потом вспомнила Ваню, или сделала вид, что вспомнила – это не важно. Важен был факт, встречи этих двух людей, в тяжелые годы вместе вкусивших лиха.

А вечером Пьер с женой отвезли нас на вокзал города Мюлуз, и мы поехали в Париж.

Утром я на такси отвез Ивана Максимовича в аэропорт Шарль Де Голль и посадил на рейс Аэрофлота.

Сам же вернулся в город, поселился в гостинице и стал ждать приезда, на следующий день, делегации нашего Комитета, для поездки в город Пуатье, где должно было состояться очередное мероприятие – встреча бывших узников нацистского, но уже совсем другого лагеря.

Таких поездок в моей жизни было много, я видел страшные места, такие, как деревушка Орадур-сюр-Глан, где в один день от рук карателей погибли все жители. Нацисты ошиблись, они спутали этот Орадур, с другой деревней с таким же названием, где действовало подполье. Французы сохранили эту деревню в «первозданном» виде. Тарелки стоят на столе, сервированного к обеду; на столике стоит швейная машинка, с незавершенным стежком; детский велосипедик, прислоненный к забору у ворот и т.д.

Но запомнился именно Иван Фокин, в судьбе которого я невольно принял свое, пусть и незначительное, участие.

Я уже не работал в Комитете, когда Ваня мне позвонил и сообщил, что французскую военную пенсию ему, наконец, назначили.

Я поздравил его и добавил, что такого рода вещи у нас проходят через Инюрколлегию, а я знаю, что это за организация. Она и сама была горазда назначать вознаграждение, в соответствии с советским законодательством, отбирая львиную долю, приходящих иностранных средств.

Поэтому, я ему посоветовал, не подписывать никаких документов, где он увидит слово «рубль». Лучше оставлять все во Франции, а потом или самому получать пенсию раз в год во Франции, или сыну выдать доверенность, это единственный способ, чтобы получать полновесную валюту.

Но я в этот раз ошибся. Через полгода развалился Союз, и этот вопрос потерял свою актуальность.

_______________ " ________________

МИХ. МАЧУЛА

УХАБЫ СУДЬБЫ

КНИГА III

ОТ "ВОЛГИ" ДО "МЕРСЕДЕСА"

У меня было две «Волги». Первую я покупал в «Березке» в 84 году, сразу после приезда из Алжира.

Вторую, когда первая намного постарела, помог Алексей Петрович Маресьев, подписав в 1988 году письмо в Министерство торговли РСФСР с просьбой выделить автомобиль «Волга –Газ-2410» для сотрудника СКВВ. Просьба была выполнена, и я получил новую черную машину. Стоила она шестнадцать тысяч рублей.

А первую я продал поле покупки второй на городском авторынке, на Южнопортовой. Мы просили 23 тысячи, и возле нас терся один паренек-чеченец, но у него не хватало денег.

И вот, на третий день, узнав нашу цену, в машину, буквально, ворвалась толпа цыган и принялась завтракать. Их было человек шесть: мать, отец, и четверо детей, - мал мала меньше. Тут появляется вчерашнй чеченец, и говорит, что нашел деньги. Отец семейства, услышав это, тут же сказал:

- Я дам 24 тысячи.

Чеченец, пожав плечами, развернулся и ушел.

Цыгане, выплатив задаток – тысячу рублей, выползли из машины, переписали с наших паспортов наши фамилии и адрес, распрощались до завтра и сказали, что пойдут ночевать на Курский вокзал. Сами они были из-под Курска, выращивали бычков. Гордились тем, что они больше не кочуют.

Мы поехали домой и там, подумав, решили найти этих перекати-поле, пусть ночуют у нас дома. Так и сделали. Я без труда обнаружил их компанию в зале ожидания, где они собирались провести ночь. Уговорил их поехать к нам, рассказав, что кроме нас с Нелей в квартире никого нет. Они согласились. Ночь прошла спокойно, мы положили их спать на полу в зале. Мать они положили в середину кампании, и мы поняли, что она – хранительница денег. Утром собрались ехать оформлять машину. Все знали, сколько надо будет официально внести в кассу комиссионного магазина, и разницу оставили у нас дома. Вот, что значит добиться доверия за время, меньше, чем сутки.

Правда отец пытался мне намекнуть, что чеченец был подставной, и я его, таким образом, развел на целую тысячу рублей. Но замолчал, когда у магазина увидел этого чеченца, купившего другую черную «Волгу».

Вторая же «Волга» к 1993 году изрядно постарела, в порогах были дырки, мне казалось, что там даже поселилась мышка. Я собирался от нее избавиться. Но перед этим, ее надо было на что-то поменять.

Я попросил соседа по подъезду – Володю поехать со мной за машиной в Белоруссию, в Брест. Он согласился, и мы сели на поезд до Бреста.

Приехали рано утром, в 6 утра, и на попутках, как-то добрались до авторынка. Выбирать сначала было не из чего, но потом появился небесно-голубой Мерседес-250 Дизель, со 124 кузовом.

Автомобиль был очень красивый, и я, поторговавшись для проформы, купил эту машину. Мы без проблем вернулись в Москву и я поставил мою «ласточку» в ракушку.

Такая машина была одна в нашем дворе. И, хотя она была дизельная, атмосферная, пятицилиндровая, с динамикой, даже хуже «Волги», все равно она производила впечатление.

Как оказалось, не только на меня. Машину оформили «левым» способом, что было в два раза дешевле, чем проводить ее через таможню.

«Волгу я продал соседскому таксисту, он был очень доволен, заделал дырки, нарисовал шашечки, и гонял на ней по Москве еще много лет.

Ровно через сорок дней, после покупки, я утром спустился во двор, чтобы отвезти Нелю на работу, поднял верхнюю часть ракушки, - машины там не было. Пусто.

Я сразу позвонил по «02», приехал наряд и зафиксировал факт кражи и сказал:

- Все документы мы передадим в Таганский РУВД. - И они уехали.

Вечером я вышел во двор погулять с собачкой, ко мне подошел Дима, молодой парень, сосед из углового подъезда, у которого, как я слышал, несколько дней назад из двора украли «Ниву»:

- Слушай, слышал, что сегодня у тебя «Мерс» увели. Так вот, вчера вечером я видел, как во двор приехала вишневая «девятка» и из нее, из «воздушки», расстреляли все наши дворовые фонари освещения. Я тут, номерок записал, – и протягивает мне бумажку с номером «девятки».

Я его поблагодарил, сказал, что возможно это поможет в расследовании, хотя сам уже ни во что не верил.

Утром я нашел следователя, который занимался розыском моей машины. Олег, молодой капитан, что-то писал, и показал мне внушительную пачку бумаг, лежащих у него на столе:

- Все это за три дня, сорок три дела. Я физически не успеваю по ним отписываться, не то, что, что-то искать.

Позиция была обозначена.

Я ему рассказал, что у меня есть номер машины, из которой расстреливали фонари в нашем дворе.

Он заинтересовался:

- Возможно это след. Сейчас пробьем адрес и поедем.

Приехали. «Хозяин» машины увидев номера, сказал:

- Была у меня такая машина, Я ее два года назад продал по доверенности. Кому – не знаю, не помню. Помню только адрес нотариальной конторы, где проводилась сделка.

Мы записали этот адрес и вернулись в кабинет капитана. Он что-то напечатал на машинке, куда-то сходил, через пять минут вернулся и говорит:

- Вот, тебе «Отношение». Если хочешь найти машину, то дуй к нотариусу и ищи следы этой машины. Это, как бы ты действуешь от нашего имени.

А что мне еще оставалось. Через три дня я принес ему новый адрес и нового владельца Новый владелец:

- Я продал эту машину полтора года назад по доверенности. Нотариус такой-то.

Дежа вю.

Короче, только посещение пятого нотариуса принесло ожидаемый результат. Вечером мы подъехали к дому на улице Молдогуловой. Машина, - вишневая «девятка», стояла у подъезда.

Решили брать владельца рано утром, тогда стресс более плотный. Все произошло без меня.

Мне позвонили около часу дня. Олег сказал:

- Приезжай, паренек хочет поговорить с владельцем. Он уже созрел.

- Я приехал, мне дали бейсбольную биту и запустили в кабинет, где в наручниках, посредине комнаты сидел молодой, лет двадцати татарчонок

Я зашел, поиграл битой, спросил, ну что будешь говорить. Он кивнул головой. Я сказал:

- Только все разговоры под диктофон.

Он еще раз кивнул. Когда все было записано и запротоколировано, он, чтобы вернуть машину, должен был согласовать вопрос с «паханами». Его отпустили до завтра.

На следующий день утром он пришел с вестью, что машина до сих пор в «отстойнике». «Паханы» готовы ее вернуть за две штуки баксов. Тут вступил Олег:

- Ты не сядешь. Две штуки отдашь сам. С нами подпишешь бумагу на сотрудничество.

Татарчонок был готов на все, лишь бы не сесть в тюрьму.

На следующий день машину выставили на платную парковку у 16 городской больницы. Она почти не пострадала, за маленьким: сломан замок передней двери, выдраны провода у ключа зажигания.

Я забрал машину, и отблагодарил капитана: вручил ему конверт с десятью зелеными Бенджаминами Франклинами.

Капитан поблагодарил и добавил, что мой случай вошел в те 3%, найденных по Москве автомобилей и возвращенных владельцам.

На этом история не закончилась. Через пару дней ко мне домой приходили «мальчики», совсем сопливые, со стоянки у больницы, они срисовали мой адрес, когда я забирал машину. Хотели денег. Вместо этого, я вывел их во двор, и показал им газовый «кольт». Этого было достаточно.

Но на этом беды с эти «Мерседесом» не закончились. Через год я его продал своему другу Володе Платонову, Он повез машину в Белоруссию, там ее полностью отремонтировали, покрасили, поставили новые ручки и молдинги, соответствующие её году выпуска. Привез красавицу в Москву, нашел покупателя, и этой же ночью машину «увели», и этот раз навсегда.

С брендом «Мерседес» у меня связана еще одна история. В 2002 году я уже достаточно крепко стоял на ногах и решил заказать себе на заводе в Германии автомобиль «Мерседес-500» серебристый металлик, с кузовом 210, Long. Причем, с моими параметрами, сейчас говорят, - опции. Это было в сентябре месяце. Машина была доставлена в феврале 2003. Стоила машина 122 тысячи евро, в пересчете на существующий курс доллара – 133000 $.

Но с начала 2003 года фирма «Мерседес» произвела, так называемый, рестайлинг этой модели.

То есть на вновь выпускаемых машинах были изменены задние и передние фонари, немного – форма переднего бампера.

Я с претензиями, через московскую фирму-агента обратился на завод, предлагая им снизить стоимость не прошедшего рестайлинг нового автомобиля.

Завод согласился с моими доводами и предложил мне выкупить этот автомобиль по базовой стоимости, равной 102 тысячи евро.

Опции – стоимостью 20 тысяч евро, завод мне подарил.

А передние и задние фонари мне привезли и установили на машине за 45 тысяч рублей.

Этот «Мерседес» прослужил мне два года, но когда мой бизнес рухнул, содержать эту машину мне стало не по силам. Одна страховка стоила 10 тысяч долларов.

Не по Сеньке оказалась шапка.

И мне пришлось его продать и пересесть на «Опель Монтерей» – изумительную машину, у которой от «Опеля» была только табличка.

На самом же деле это был военный внедорожник японской армии – называемый: «Исудзу Трупер».

Ф И Р М А

Весь июнь 1991 года я провел в поездке по трем странам: Мозамбику, Мадагаскару и Маврикию.

Вернулся я усталый, от длительных, по шестнадцать часов перелетов, от постоянных возлияний и, чего греха таить, занудства старичков, которые иногда наседали на меня без меры. И то им не так, и это. Почувствовали себя не бывшими, а настоящими Послами. Началось: подай – принеси, у меня чемодан тяжелый, короче, временами я был, как в мыле. Правда все мои усилия, как говорят в армии, - тяготы и лишения, окупились сторицей. Поездка принесла в семейный бюджет около десяти тысяч американских зеленых бумажек, - гостиничные и суточные.

Пока отдышался, отчитался по поездке в бухгалтерии, у начальства, вручил и им все обычные сувениры – в основном бутылки с выдержанными коньяками и виски.

Так вот, в один из таких дней мне неожиданно позвонила Лариса Малахова, с которой мы были знакомы еще по общежитию иняза, а потом вместе работали в Алжире с нефтяниками.

Общались потом некоторое время, во время моих скитаний по Москве без прописки и работы. Но связь оборвалась, как бывает в таких случаях, у каждого были свои заботы.

Из ее звонка я понял, что она рассталась со своим мужем, поделила детей и теперь вышла замуж за преуспевающего бизнесмена.

Собственно и звонила она по его просьбе. Их фирма была крайне заинтересована в кадрах моего уровня.

С головой на плечах, говорящим на импортном языке, не обремененным моральными запретами, раскованным и мобильным.

Я обещал подумать, но прежде хотел познакомиться с ее новым мужем, под началом которого мне придется работать.

Им оказался среднего росточка, полноватый, с круглым лицом, при очках в золотой оправе, вечно улыбающийся субъект, скорее всего не от желания понравится, а благодаря структуре лица.

Первое впечатление было положительным.

Он мне рассказал, что раньше его фирма ограничивала свою деятельность операциями купи-продай, а теперь начинает новый этап в своем развитии, более серьезный - организацию морских круизов по Средиземному морю.

Меня он приглашал на должность начальника протокольного отдела, и в мои обязанности будет входить обеспечение путешественников – клиентов фирмы, загранпаспортами и выездными визами, заключение договоров по минимальным ценам на туристическое обслуживание клиентов в портах-захода теплохода, а также некоторые другие поручения. Такие, как завоз на корабли, находящиеся за границей СССР, валюты, полученной в зарубежных банках. Кроме того я должен был открыть для фирмы счета на Кипре и там же нанять адвоката, для учреждения оффшорной компании.

Для меня все было в новинку, и, не скрою, интересно и заманчиво. На первый круиз уже был заключен Договор с Черноморским пароходством. Дата отхода из порта города Одессы – 4 сентября. Времени – в обрез.

Я согласился и уволился из Комитета 9 августа 1991 года, за 10 дней до ГКЧП. Интуиция? Не знаю. Но наш Комитет, в лице его руководства, выступил с поддержкой путчистов, и, как следствие, был, после провала путча, лишен финансирования.

На фирме работал большой коллектив, человек сто двадцать, во имя одной цели, все помогали друг другу, а шеф, был отличным организатором. Управленческий факультет МИФИ, с красным дипломом - это вам не халам-балам.

Быстро нашли место, где можно организовать выписку загранпаспортов и ставить выездные визы – Международный отдел Министерства культуры.

Пообещали сотрудникам бесплатное участие в круизе.

Была запущена реклама на Центральном телевидении, и народ повалил. На фирме образовалась очередь от желающих, как за хлебом. Там заполнялись подробнейшие анкеты, с указанием места жительства, работы и учебы родственников, делались фотографии на паспорт. За несколько дней необходимо было изготовить 730 паспортов. Все работали не покладая рук, и немного успокоились, когда стало понятно – успеваем.

ПОДГОТОВКА. КРУИЗ

Маршрут круиза был простеньким: Одессе – Стамбул – Лимасол (Кипр) – Александрия – Стамбул – Одесса. Всего две недели.

Когда дело с паспортами наладилось, то я отправился на Кипр.

Шеф дал мне контакт с лицом от фирмы, обеспечивающей портовое обслуживание судна, которая также занималось и туристическими экскурсиями.

Я прилетел в Ларнаку, за мной приехал англичанин-таксист и отвез меня на фирму. Там мы быстро обговорили условия туробслуживания, киприоты подвинулись на четыре доллара за человека, так, что я уложился в лимит шефа – 8 долларов.

Кроме того было обговорено, что все, кто пожелают, смогут во время стоянки теплохода, на два дня совершить поездку в Израиль в города Хайфу и Вефлием – родину Исууса Христа.

Подписали договор, и отправились отметить это событие в местный мясной ресторанчик. Все за счет киприотской стороны.

Там я узнал, что в кипрских ресторанах достаточно произнести одно слово: «Мезе», причем как в мясном, так и в рыбном ресторане, - и тебе принесут до сорока различных мясных (или рыбный) блюд , подаваемых на мелких розеточках.

Только напитки не входили в это слово. Было вкусно и не привычно.

Мне понравилось. За ужином мой контрагент поинтересовался, куда я теперь отправлюсь.

Мне надо было в Египет.

Он поинтересовался, с кем я договорился о встрече. Когда узнал, то покачал головой:

- Эта фирма государственная. Там, чтобы договориться о скидке, пройдет две недели на согласование. Причем их тарифы – самые дорогие в Египте, а обслуживание, ты не обижайся, как у Вас в России.

Он достал из портмоне визитку, протянул ее мне:

- Вот контакты фирмы, с которой мы давно имеем дело. Там все просто. Обслуживание на уровне.

Позвони, тебя встретят в аэропорту Каира и отвезут в Александрию. Там – Центральный офис.

Я взял визитку и вечером позвонил Г-ну Джону Н. Гаваласу.

Я немного засомневался, увидев, что грек мне рекомендует грека. Но попытка, - не пытка, как любил говорить наш легендарный Нарком.

Сообщил свою фамилию и номер рейса. Единственное, о чем спросил Джон:

- Какой будет корабль?

- «Собинов», ответил я.

- А народу?

- Полностью заполнен.

- Мы будем тебя встречать в порту Каира, не пройди мимо.

Я прошел паспортный контроль, таможню и попал в зал, полный встречающих. Не торопясь огляделся и увидел двух человек, стоящих почти рядом, на табличках которых значилась моя фамилия и название встречающей фирмы.

Я решился и пошел между ними. Когда я поравнялся с ними, то без слов взял за руку представителя греческой фирмы, и повел за собой. 0на называлась: “Nascotours Co.ltd” – переводилась, как «Североафриканское туристическое пароходство».

Пока я ждал свой чемодан, то по громкоговорящей связи несколько раз произнесли мою фамилию, и что меня ожидает представитель государственной туристической компании. Мы с моим спутником улыбнулись друг другу: бизнес, ничего личного.

Джон Н Гавалас оказался полным, шестидесятилетним человеком. Кроме того, звали его не Джон, а Яник, а «Н» в его фамилии – означало Никита, имя его отца.

Мы с ним долго разговаривали, оказалось, что он и его брат, живущий в Афинах - Кимон, воспитывались во дворе дипломатического дома в Каире, - отсюда знание: французского, английского, турецкого, арабского и, естественно, греческого языков.

А будучи мальчишками, они во дворе общались на смеси этих языков. Поразительно.

Короче мне удалось получить 6 долларов с человека за поездку на Пирамиды, посещение знаменитого каирского Египетского музея и обед в пятизвездочном отеле.

Распрощались, как старые друзья, он подал Мерседес, и меня отвезли в Каир, а это 220 километров, чтобы я мог успеть на вечерний рейс до Москвы.

Прилетев в Москву, я узнал, что у нас сложности с валютой. В те времена таможня пропускала всего сто долларов на человека.

Чтобы обойти это препятствие, шеф выдумал схему: пассажиры сдают на фирме русские деньги по нашему, завышенному курсу, которые мы обязались сконвертировать и выдать им на Кипре, в Лимасоле.

Многие ухватились за такую возможность, а люди подбирались небедные, и давали рубли на суммы от трех до десяти тысяч долларов США.

Мы с этими деньгами смогли попасть в пул банков, который собирался провести конвертацию. Но среди всех прочих, там оказалась и партийная касса КПСС. Компетентные службы операцию остановили, деньги арестовали.

Наши деньги зависли.

Мы нашли выход, но не в полном объеме, смогли компенсировать всего 30% от сданных средств. Эти деньги – около 150 тысяч долларов, взялся перевести на Кипр, - французский контрагент шефа по операциям купи-продай.

Шеф долго уговаривал Нелю поехать вместе с нами, она отказывалась, вспомнила свое состояние на пароме через Каспий, но, в конце концов, согласилась.

Я тогда не понимал эту настойчивость шефа, для себя объяснял добрыми между нами отношениями.

Круиз отправлялся из Москвы 2 сентября, для этого фирма арендовала целый поезд Москва-Одесса, и через две недели обратно.

Кроме того, фирма выпустила свои деньги, которые можно будет потратить на теплоходе в буфетах и казино, объясняя это тем, что пароходство тоже продает напитки, сигареты и шоколад, короче, тот же самый, что и у нас ассортимент, но за валюту. Наши бумажки шли как горячие пирожки.

Что-то еще забыл. А, на борту бесплатно были с нами, по нашему приглашению: человек десять люберецких бандюков, штук пять-шесть проституток вместе с их «мамкой» и артисты: в нашем случае – Катя Семенова и Александр Барыкин, с вечно обдолбанным сыном Георгием и собачкой.

Вот, теперь ничего не забыл. Сложное дело – круиз.

Моей же задачей было полететь на Кипр и получить, до прихода «Собинова» в Лимасол, эти 150 тысяч зеленых.

«Собинов» подошел к причалу Лимасола в 9 часов утра. Подали трапп. Я, с тяжелым кейсом в руке, вместе с представителями кипрской фирмы, поднялся на борт. Проследовали в люксовую каюту шефа, он кинулся считать деньги, после этого успокоился и сказал, что я с Нелей могу просто продолжать путешествие, в качестве обычных пассажиров.

- Отдыхайте, ни о чем не волнуйтесь. Вы свою работу сделали. Вам будет заплачено.

А договоренность была такая: суточные в командировках за границей – 250 долларов в день, а пребывание на теплоходе 1100 долларов.

Ну что ж, подумал я за неполные две недели работы – около трех тысяч, неплохо. Плюс «деревянные», в качестве оклада начальника Протокола.

Но не все было так просто, как казалось. Во-первых, пожаловалась Неля. Пока я не поднялся на борт с деньгами, она себя чувствовала в качестве заложницы, За ней неотступно ходил кто-нибудь из «люберецких». Боялся все же шеф, что я не появлюсь с деньгами в Лимасоле.

СЛОЖНОСТИ

Неприятности начались сразу, как только стали раздавать, привезенные мной деньги. Их явно не хватало, выдавали на 70% меньше, чем договаривались. Шеф отбивался, как мог. Объяснял возникшие трудности тем, кто в состоянии был что-то понимать.

С теми, кто ничего не хотел слушать, был разработан специальный алгоритм действий:

1. Подставляли проститутку, и обещали вернуть деньги в Москве.

2. Тех, кто шумел, грозился, - передавали «люберецким»

3. Кто обещал разобраться в Москве, показывали ему его анкету, где значилось его место жительства, номер школы, куда ходили дети, место работы супруги, если она осталась дома. Обещали им неприятности прямо сейчас, пока мы здесь.

4. Ну а самое радикальное средство заключалось в том, что буяну показывали на компьютере судовую роль (список пассажиров), демонстративно удаляли человека, показывая, что нумерация не изменилась, просто количество пассажиров стало на одного меньше. Затем брали его паспорт, и говорили, что он вместе со своим паспортом быстренько окажется за бортом.

Один из вышеприведенных способов обязательно действовал и бунт на корабле был подавлен в зародыше. Да, еще забыл. Количество завезенных нами товаров на теплоход в разы не соответствовало проданным бумажкам, деньгам фирмы. Товары заканчивались за три дня путешествия, наши буфеты закрывались, а в конце путешествия весь пол морского вокзала Одессы был усеян невостребованными бумажными квадратиками, на которых стояла печать нашей фирмы.

Оказалось, что существовало большое количество способов, зарабатывать нечистые деньги, кроме продажи путевок и завышение стоимости экскурсий.

Основным, конечно, был расчет с Пароходством. Мы оплачивали фрахт, обслуживание в портах, и бункеровку (загрузка судна топливом).

Первые два мы оплачивали живыми деньгами, а вот третий был предметом бартера. В первом случае мы поставили Пароходству оговоренное количество мазута. Для второго круиза – это была тушенка. Которая, впрочем не была нами поставлена.

За заключение договора клерк Пароходства брал с нас взятку в размере десяти тысяч, не рублей, конечно. В третий раз он возмутился, что тушенка пока еще не поставлена, и он, мол, не может… Тогда ему сунули его десять тысяч и сказали, чтобы он заткнулся, иначе будем разговаривать в прокуратуре. И показали ему запись первых двух передач денег. Он сник, деньги взял. Договор выдал. Таких круизов наша фирма сделала за 91-92 годы тринадцать штук, почти по одному в месяц.

В итоге, к окончательному развалу Союза, мы остались должны Пароходству около двух миллионов Долларов США.

Насколько я знаю, то долг так и не был погашен.

В Одессе Черноморское пароходство больше не существует. Теплоходы распроданы или распилены на металлолом.

Мне же пришлось осенью 91 года 9 раз бывать на Кипре: - открывать счета, фирму для шефа.

В один из моих приездов в Лимасол, специально для встречи со мной, туда прилетели братья Гаваласы. Посидели в рыбном ресторане, и там, за ужином, они мне предложили создать совместное предприятие в Москве.

Через два месяца все было готово. До 93 года мы поставляли в Москву и не только, греческие шубы их животиков опоссума, лапок норки. Я заключал договоры в Москве. Шубы отсылались в адрес покупателей.

Прибыль СП могла бы быть приличной, все налоги оставались бы в Греции, если бы отбор шуб на месте, в городке Кастория осуществлялся бы не женой Кимона, актрисой греческого драмтеатра Афин, а кем-то более компетентным, то есть более ответственно.

А так мы нарвались пару раз на возврат товара покупателем. Появились хозяйственные споры. Прибыль постепенно съехала на нет, и мне оставалось, только слетать в Афины и забрать ту малую толику, что еще оставалась.

А затем изменились таможенные правила ввоза товаров в Россию, и работать стало вовсе не выгодно. На этом, наше СП, проработав всего около одного года, прекратило свою деятельность.

А мой шеф, когда узнал, что я работаю с греками, меня выгнал, посчитав, что я могу выболтать секреты работы фирмы.

Со своей точки зрения, он, естественно, был сто раз прав.

Но я, вкусив запах свободы, был этому только рад. Не мне пришлось принимать решение об уходе. Зная себя, я представляю сколько нервов и времени вытянул бы из меня этот шаг.

А так, Да здравствует свободное плаванье, без всяких "шефов", без руля и ветрил.

Знать бы тогда, насколько преждевременен был мой оптимизм, то поумерил бы свой пыл.

КИДНЯК

Дело было в 1993 году. Времена были тяжелые, для меня безденежные. И, как всегда в такой ситуации, все помыслы были направлены на то, что и как делать, чем заняться. На мысль навел друг, с которым мы отработали три года в АНДР, приехавший в гости из Самары. Поговорили о том, о сем, вспомнили наших друзей-приятелей, кто кем и где работает. Среди прочих, я узнал, что бывший руководитель нашего контракта, теперь работает начальником Облэнерго в одной из областей России.

Эта информация не сразу обрела форму конкретных действий, но засела, прокручивалась в голове и, в конце концов, родилась идея.

Я ему позвонил, и мы договорились встретиться в Москве, куда он как раз собирался подъехать на совещание. Главное, что я у него узнал, было то, что у них в области, как и по всей стране, основной бедой в то время были неплатежи, вызванные отсутствием денег у предприятий.

Процветал бартер.

Все это полностью подтверждало мои догадки, и облекало мою мысль в реальное предложение. Я выложил ему схему взаимодействия, по которой он получал бы реальные деньги со своих предприятий-должников, причем без всякого криминала.

Тем более, что и они рада бы платить, да было не чем, а задолженности перед Облэнерго грозили, в худшем случае, остановкой производства.

Мы договорились на следующих условиях. Он пишет письма свои должникам, что задолженность будет погашена в тот момент, когда они передадут на мою фирму свою продукцию на сумму долга, причем товар должен был мне передаваться по себестоимости, без заводских накруток.

Я же, со своей стороны, обязался перечислить на его расчетный счет денежные средства в размере 82% от стоимости полученного товара в срок не более 60 рабочих дней после получения товара.

От отката он отказался, сославшись на то, что просто появление денег на его расчетом счету и так огромный подарок.

Начинали с маленького. Детские, подростковые велосипеды, соковыжималки, стиральные машины и много, много другой мелочевки, которая уходила в Москве влет, потому, что я к отпускной цене завода прибавлял всего лишь 1,5% для налоговиков, и затраты на перевозку. Получалось сверх дешево, а 18% итак, по Договору, уже были мои.

Дальше – больше. Добрались до двигателей к «Газ-24», а затем, через их долги, и к самим автомобилям «Волг Газ-24».

Двигатели и автомобили сдавались в салоны, на реализацию, сроком на один месяц.

Но апофеозом всего стали долги РЖД, которая в итоге расплатилась мазутом.

Мой компаньон постоянно находился в области и занимался письмами и отсылал товар. Я же с персоналом в Москве занимался реализацией.

Короче, через год или чуть больше , на нашем счету было что-то около миллиона «зеленью». Сейчас это крохи, а тогда – были приличные средства.

Но мы решили быстренько удвоить, а если получится, то и утроить наш капитал. Дело было в том, что к этому времени, А.Чубайс ввел в качестве платежного средства в систему взаиморасчетов между РАО ЕЭС и предприятиями, - векселя, что просто похоронило весь наш бизнес.

Но мы и так были довольны достигнутыми результатами. Надо было двигаться дальше. Моим партнером был еврей, с которым мне еще в Ташкенте в свое время пришлось не один пуд соли съесть. Так что доверие и взаимопонимание было полным. Так и оказалось.

На мой факс пришло сообщение от одного моего знакомого, что такая-то фирма предлагает поставки сливочного масла из Голландии. Созвонились, приехали в офис фирмы. Все было пристойно: мебель, секретарша - ноги от шеи, кофе, а главное цены. Можно было два, а если постараться, то и три конца сделать. Мы вязли тайм-аут на пару дней, Боря, мой компаньон, где-то что-то разнюхал, поспрашивал, его вердикт был:

- Все «по-чесноку», кидняка, - так он и выразился, - не будет.

На том и порешили. Подписали Договор: деньги – после получения нами всего груза; открываем аккредитив, сейчас уже не помню подробностей, но со всеми правильными оговорками.

Но тут нас бес попутал. Решили заработать больше – жаба давила. И мы взяли кредит на один миллион долларов под 200% годовых. Тогда такие ставки считались нормальными, ну чуть завышены, за срочность. Банк был бандитский, то есть существовал на средства «общака».

Короче, выставили мы аккредитив в банк продавца на сумму два миллиона долларов США.

Не знаю, что меня толкнуло, видать судьба, поехать, буквально на следующий же день, в этот банк, узнать судьбу нашего аккредитива, - пришел ли он.

Тут у меня, как говорится, матка опустилась. Как обухом по голове. С негодованием, операционистка мне сообщает:

- А что это Вы, собственно, волнуетесь. Товар в полном объеме, Вы еще раньше получили, деньги с вашего аккредитива вчера были сняты, отконвертированы и отправлены по указанию продавца не его расчетный счет в Польшу.

И говоря все это, показывает мне акты приемки передачи груза, транспортные накладные и все остальные, определенные в аккредитиве документы. Везде стоят наши печати и моя подпись

- все фальшивое, полная липа.

Я тут же поднялся к управляющему отделением банка, объяснил ему ситуацию. Он быстро все сообразил и незамедлительно стал названивать в Нью-Йоркское отделение «Сити» банка, через который прошел платеж. А вдогонку послали по SWIFTу письмо, с подробным объяснением случившегося.

Тут все завертелось, как в кино. Прямо покадрово:

Из банка я поехал в РУОП и там написал заявление.

Они заявились в банк на следующее утро, и произвели выемку документов.

В Варшаве, Боря дозвонился до своего друга -опера, и попросил его какое-то время подежурить в отделении банка, куда были посланы наши деньги, проследить за тем, кто придет их получать.

Но эта услуга оказалась излишней.

Американцы проявили завидную оперативность и вернули деньги в «Сити» банк. Они послали в польский банк запрос с просьбой вернуть платеж, как ошибочно засланный и им, полякам, не принадлежащий.

Засада оказалась в другом, там, где мы, и ожидать ее не могли.

В РОУПе оперативно выяснили, что такая быстрая операция была произведена в банке продавца при помощи и непосредственном участии главного бухгалтера отделения.

Ее задержали и открыли уголовное дело.

А нам в банке, обидевшись, сообщили, что нам вернут наши деньги, как только закончится следствие.

А то, мол, окажется, что вы сами все замутили, нас обвиняете, а на самом деле, просто между собой поссорились, и не смогли поделить выведенные за рубеж деньги.

С этим мы ничего поделать не смогли.

Следствие продлилось чуть меньше шести месяцев.

Деньги, наконец, нам вернули.

А мы выплатили все, что у нас было, тому банку, где брали кредит. За полгода проценты составили один миллион долларов.

Как ни странно, но в тот момент, мы были рады такому исходу событий. Просто не сносить бы нам головы, если бы мы не смогли вовремя вернуть деньги из Польши.

Да, а там, где располагалась респектабельная фирма-импортер, на ее двери, висел амбарный замок.

Соседи сказали, что там посуетился кто-то пару вечеров, вывозя мебель, но с тех пор никто не появлялся.

Со временем, мы с Борей узнали, кто тот паук, что раскинул эту сеть.

Прошло слишком мало времени, всего 29 лет, чтобы предпринимать какие- либо действия.

Что-то там говорят, что месть надо подавать в холодном виде.

КРАЖА

Мы едва пришли в себя после того, как у нас увели кучу денег, вытерли пот со лба, довольные тем, что все остались целы и никто не пострадал, как на нас навалилось новое горе и мерзость, но уже внутри нашей семьи.

В ноябре 93 года нам сообщили, что Нелина нянька, которая оставалась жить в Ташкенте в квартире, где она раньше она жила вместе с Нелиной мамой, серьезно заболела и требуется наша помощь.

Мы полетели в Ташкент, но ситуация была уже сильно запущена и спасти ее не смогли. Похоронили и вернулись в Москву. Через несколько дней позвонил Шурик – старший Нелин брат:

- Послушай, тут завещание на тебя, ведь квартира была приватизирована. Нянька, после смерти нашей мамы, оставалась единственной собственницей. Вот она и отписала все тебе. Что будем делать?

Неля подумала и говорит:

- Надо, по-моему, сначала мне вступить в права, оформить квартиру на себя. Я не собираюсь ее забирать себе, мы должны поделить между нами поровну. Потом продадим и поделим. Согласен?

- Да, конечно.

- Тогда ты займись оформлением всех документов. Когда я буду нужна то приеду, все подпишу.

Через полгода квартира была переоформлена на Нелю. Мы посоветовались, уж больно мне не хотелось заниматься продажей в Ташкенте, и мы решили, что выдадим Шурику генеральную доверенность. Пусть занимается, раз уж он там, на месте.

Тут нужно знать, что Нелин брат, при СССР занимал высокий пост в Минводхозе Узбекистана, - был в ранге зам. Министра, начальником КРУ.

После развала Союза, его потихоньку подвигАли и, в итоге, он остался на должности курьера, но его продолжали приглашать на все коллегии Министерства. Кто-то должен был за узбеков, принимать правильные решения.

Ему, не говорящему на узбекском языке, приходилось тяжко. Каждый клерк считал своим долгом уколоть его, обращался к нему по-узбекски, цокал языком, мол, пора и выучить.

Мы оформили у нотариуса в Москве Генеральную доверенность на продажу квартиры на его имя, потом в Консульстве Узбекистана, перевели все документы, начиная с завещания на узбекский язык, заверили там же перевод и отправили Шурику.

Стоило это нам около 400 долларов.

Старший сын Шурика - Володя, служил в армии, был майором, в Гатчине, не далеко от Питера.

Мы время от времени созванивались. Шурик говорил, что собирается перебраться к Вовке. Но с продажей не все так просто, покупателей почти нет, а отдавать задаром не хочется. К то му же надо продавать и свою квартиру, дачу и гараж, чтобы переехать к сыну.

Но первой двинула из Ташкента старшая сестра жены Шурика Валентины, - Лида. Она со всем свои семейством, распродав все имущество, собралась к сыну в Петрозаводск. Шурик с Валей и Андрюшей, младшим сыном Шурика, поехали их провожать.

Так нам рассказали, когда они неожиданно появились в нашей московской квартире. Причем приехали Шурик с Андрюшей, а все остальные остались на ночь на вокзале – поезд был утром.

За ужином выпили, Неля отведя Андрея невзначай в кухню, - узнала, что на самом деле они все переезжают из Ташкента: Шурик с семьей – в Гатчину, а Лида в Петрозаводск.

Мальчишка был простой, неискушенный во взрослых делах и рассказал, что они продали все, в том числе и бабушкину (Нелину) квартиру. Продали за шесть тысяч долларов.

За столом Шурик вел себя непринужденно. Легли спать, но мы от таких известий сна лишились напрочь.

Утром, Неля сидела на кухне, когда в шест утра, Шурик на цыпочках, старался выскользнуть вместе с Андреем из нашей квартиры.

Неля у него спросила про деньги – ее часть наследства. Шурик потупился, и сказал, что деньги у Вали, а они уже ночью уехали. А их поезд с Андрюшей уходит в Питер в 9 утра.

Неля скандала закатывать не стала, просто сказала:

- Меньше всего в жизни можно надеяться на родственников. Ведь я могла сама продать и тебе ничего не должна была давать.

Это было мое желание с тобой поделиться, ведь ты – родной брат. А ты наплевал на меня, и просто обокрал.

Они уехали. Мы, как оплеванные ходили некоторое время, потом обида поутихла и мы, за другими заботами, почти забыли эту историю.

Хотя времена были не легкие, с деньгами у нас было туговато. Какое-то время мне приходилось выезжать на улицы Москвы и заниматься тривиальным извозом.

Прошло семь лет. От Нелиного брата не было ни слуху, ни духу. Мы не знали ни где он устроился, ни в каком городе живет, ни что делают его сыновья, да, откровенно говоря, нас это мало волновало, меня по крайней мере.

Единственно, что мы нового узнали, так это то, что он и своей семье соврал за сколько он продал Нелину квартиру. Его Сын нам сказал, что за 6 тысяч, значит, такая сумма прозвучала когда-то еще в Ташкенте, в разговоре между родителями.

Но у нас были друзья, - Зоя и Жора, мы их попросили навестить новых владельцев квартиры, прямо и честно объяснить ми ситуацию, тем более, что продавалась она по доверенности, а в исходных документах стояла Нелина фамилия.

Зоя позвонила нам несколько дней спустя, и рассказала, что там живут две женщины, приняли их доброжелательно, выслушали их историю и сказали:

- Нам врать незачем. Да и документы, оформленные у нотариуса, где-то хранятся. Мы купили эту квартиру за девять тысяч.

Для нас вся картина становилась с каждой новостью все более омерзительной.

И вот, по прошествии семи лет, раздался звонок от Шурика. Он был уже рядом, - в городе Железнодорожном, у старшей сестры своей жены, у Аллы. До нас ехать пятнадцать минут. Я сказал, что сейчас подъеду за ним.

Я к тому времени, прилично зарабатывал, да, что там прилично, - я очень хорошо зарабатывал.

Сказать, что встреча была холодной – ничего не сказать.

- Здравствуй, - он,

мы - здравствуй, как дела?

как будто ничего не было, и не было этих семи лет.

И тут он не выдержал, буквально, встал перед сестрой на колени и стал просить прощения, называя себя подлецом и негодяем. Потом выдавил, что иначе он не мог, не знали, хватит ли денег на покупку квартиры в Великом Новгороде. А когда хватило, то надо было покупать машину, без нее там не обойтись. На окраине, автобусы почти не ходят, даже до ближайшего продовольственного магазина, пешком не дойдешь.

Мы остановили этот поток и задали один единственный вопрос, вопрос, который вертелся у нас на зубах вот уже семь лет:

- Шурик, неужели мы настолько для тебя чужие люди, что нельзя было просто поговорить, объяснить и попросить взаймы?

Он подумал и потом все же сказал:

- я думал, но не был уверен, а мне нельзя было рисковать.

Да, конечно же, мы его простили, по крайней мере Неля, на словах.

Сели ужинать и теперь говорили только о том, как они живут, что за квартира, Как устроен Андрюша и т.д. и т.п. в том же духе.

Он рассказывал, как они купили свою квартиру в рабочем поселке в пригороде Новгорода, что он пристрастился к рыбалке и ездит за десяток километров за щучками, что это очень помогает жить в материальном плане, что Андрей собрался жениться, и пришлось продать машину, - денег совсем не было. А теперь он ездит на рыбалку на велосипеде.

Проговорили всю ночь и, казалось бы, что эта ночь стерла все прошлые углы.

Но я все же решил поставить маленькую грань между нами, показать, что такое настоящие человеческие отношения, особенно между родственниками. Хотя, мне он никаким родственником не был.

Никому ничего толком не объяснив, Неле буркнул, что это по делам, я уехал в Москву.

Там заехал к нашему приятелю – Артуру, нашему соседу, тоже собачнику, с которым мы были в очень хороших отношениях.

Заехали в одно место, потом в другое и часа через три, уже вдвоем ехали ко мне в лес.

Приехали, я загнал машину в гараж, пошел вместе с Артуром домой. Там Неля с Шуриком сидели за столом, пили чай, увидев меня она, так негодующе:

- Ты куда смылся, у нас гости, все в доме есть, сегодня суббота, какие такие дела могут быть?

Я ничего не ответил, поманил Шурика рукой, потом все же сказал.

- Там у калитки тебя ждут, хотят познакомиться.

Он, ничего не понимая, пошел за мной вышел со двора:

Там, увешанный воздушными шариками, стоял «ВАЗ-2106», цвета морской волны, новенький, с иголочки. На капоте лежали документы, оформленные на меня, но с доверенностью на него без права передоверия и передачи руля.

- Это наш с Нелей тебе подарок, тебе и Вале. Дети обойдутся, Ты не можешь его ни продать, ни передоверить, ни, даже, дать покататься. Это наша вам помощь в жизни. Без машины вам нельзя. Доверенность на три года. Потом дам новую.

Нелча – плакала, Шурик, опять принялся извиняться, А я мед пил,- моя взяла. Наверное, где-то внутри меня затаился садист.

Кстати стоил этот «жигуленок», примерно столько же, сколько украл у Нели Шурик.

С того времени наши отношения восстановились полностью. Шурик приезжает на каждый день рождения, бывает и без повода, просто отдохнуть, покупаться в бассейне, пообщаться.

Но, как говорят французы:

“Nous avons pardonne, mais nous n’avons rien oublie”.

«Мы простили, но не забудем никогда».

Этот лозунг, эта позиция, когда-то униженного народа, присутствует на каждом торжественном мероприятии во Франции, посвященных Победе над Германией.

СПОКОЙСТВИЕ И УВЕРЕННОСТЬ

В предыдущей главе мне невольно пришлось перескочить через семь лет своей жизни.

Но ничего, у нас есть машина времени - наша память, которая нас вернет в лихие девяностые, показавшие свои клыки в главе «Кидняк».

Менее опасное существо, с ограниченными возможностями, но с такими же амбициями, повстречалось на нашем пути и в главе «Кража», но там мы быстро осознали угрозы, погрозили пальчиком, прижали к груди и даже морально вышли победителями, несмотря на материальные потери.

Дальше были два проекта, где денег заработать не удалось: в одном случае из-за непорядочности человека, которого представили мне уважаемые мною и достойные люди. Сам-то он заработал, но то, что он сделал, граничило с криминалом.

Короче, ситуация простая: ему кредитовали 4,5 тысячи тонн мазута, поставили, он продал, а денег не заплатил – пропал. И мне не заплатил, за проделанную работу, сняв с меня все моральные обязательства.

Выпрашивал этот мазут, аргументировал беспроигрышность сделки – я.

В последний момент, Бог меня сохранил, и я не подписал ни одного документа. Службе безопасности фирмы-поставщика сдал мошенника со всеми потрохами и без зазрения совести.

Ребята, которые его мне рекомендовали, от меня получили естественное, в таких случаях «Фе», но друзья, есть друзья, и наша дружба на этом эпизоде не закончилась. А занимался я этим делом около полугода.

Второй проект принесли ребята с Украины. Они привезли письмо из Укрэнерго, которое обязалось, по определенной цене закупать российскую электроэнергию с правом реэкспорта в Словакию.

Мы с Борей пошли с этим предложением в РАО ЕЭС. Там сразу забраковали схему из-за того, что наша сеть, а тем более Украинская не держат необходимую для европейских стран частоту в 50 Герц.

Украинцы согласились с доводами и предложили поставку из Украины в Словакию производить в постоянном токе.

Когда эти вопросы были согласованы, мы в течение месяца высиживали у кабинета ответственного сотрудника РАО ЕЭС, чтобы подвинуть РАО ЕЭС в цене, и определить, кому, сколько, и по какой схеме будет производиться оплата, «выскакивающих» 15 копеек в месяц.

А при объемах, о которых шла речь, то одна копейка равнялась 200 тысячам долларов, тоже в месяц. Когда, наконец, он, решатель вопросов в РАО ЕЭС, принял нас всерьез и согласился на все, - то украинские друзья навсегда пропали с горизонта.

Что нам оставалось. Схема рухнула окончательно. Мы, ничтоже сумняшеся, просто тупо больше не пришли в РАО ЕЭС. Еще потеряно четыре месяца.

Как часто бывает в жизни, черная полоса чередуется с белой, но обязательно, через серую. Победы не приходят на смену поражениям, как-то так, сразу.

Им предшествуют неудачи, но уже не фатальные. Эти серые полосы подготавливают успех, в них содержится необходимый опыт. И если не пройти и через серые полосы, - победы не видать.

Этим отличается успешный человек от «лузера». Он идет вперед, не обращая ни на что внимания, зная, что впереди его ждет успех.

«Лузер» же опускает руки при первой неудаче, встретив первое препятствие.

Ну, вот, наконец, и у меня получилось. Держи удачу за хвост. В ноябре 96 года, я с двумя компаньонами, начали претворять в жизнь одну, многообещающую схему. Не хочу конкретики, люди – живы, многие до сих пор работают на своих местах.

Короче, был товар, товар в избытке. Фирмы, буквально, дрались между собой, чтобы его пристроить.

Надо было найти покупателя. Я нашел трех потребителей, мои компаньоны – одного, но крупного. Маржа была приличная.

Но мои компаньоны при дележе в расчет ввели еще одного человека, о котором раньше не было и намека, затем, когда я заметил, что даже с учетом этого четвертого, мне выплачена всего половина от того, на что я наработал.

Мне предложили потерпеть, так как у них свои проблемы и их надо решить в первую очередь.

Я взял предложенные деньги и сделал ребятам «ручкой».

Я сказал, что не согласен работать в таких условиях, и ухожу вместе со своими покупателями. Был разговор, почти скандал, но пришлось через это пройти.

Я уже им абсолютно не верил. Ребята были интеллигентные, и обошлось без смертоубийства.

С этими тремя покупателями я проработал восемь лет подряд. Залогом успеха было то, что товар поставлялся без предоплаты, а оплачивался через некоторое время – не более недели.

А самое главное, на мой взгляд, было то, что когда я им приносил их долю, то я расписывал в деталях на простой бумажке: сколько они купили, по какой цене, сколько я за это реально заплатил.

То, что оставалось – делилось пополам.

Помню, когда в ноябре 99 я слег с инфарктом, и провалялся сутки в забытьи, то первым , что я попросил у лечащего врача, - был мой сотовый телефон. Он замахал руками, запротестовал. Но я ему ответил:

- Доктор, если хотите, чтобы был повторный инфаркт, лишите меня телефона.

Был тот случай, когда работа не должна прекращаться ни на минуту.

Товар они покупали каждые десять дней. И вот, в течение восьми лет, я ни разу не забыл вместе с деньгами, вручить каждому из них ту заветную, все объясняющую бумажонку.

Мы зарабатывали приличные деньги. В зависимости от погодных условий от 15 до 18 тысяч долларов в месяц.

И ВНОВЬ ПРИШЛА БЕДА

Беда в мой дом пришла оттуда, откуда мы ее никак не могли ожидать. Я счастливый человек. У меня почти все зубы целые, кроме того, что я выбил на хлопке, да парочку я потерял еще в детстве. Остальные на мести и ни одной пломбы. И это в моем возрасте. Я в этом «виню» мой гастрит и пожирание соды килограммами, пока Артур, помните сосед-собачник, не посоветовал мне принимать препарат «Омез» - омепразол, - по научному. С тех пор я забыл о гастрите, о соде и об ограничениях в еде. Было мне тогда лет пятьдесят. Вот с тех пор и живу «полной грудью» Уже поздно получать кариес.

У Нели же с зубами, дело швах. Она долго настраивалась, боялась обращаться к стоматологу. Мы жили уже здесь, в доме. Не знали, куда обратиться.

Я даже с этой целью нанял девушку-посредника. Она как рыба в воде, разбиралась в современном московском рынке стоматологии. Попросила сделать рентген, и потом предложила несколько клиник, занимающиеся имплантацией, в том числе и комплексной.

Мы выбрали одну из них. Как и всем людям, нам хотелось, чтобы было сделано быстро и без особых мучений. В Москве на каждом углу висят объявления о стоматологии без боли.

Подкупало то, что они за один день удаляют оставшиеся зубы и ставят семь неразъемных имплантов, причем по новейшей западной технологии. А на третий день после операции они берутся поставить временный пластиковый протез, который прослужит полгода, пока приживутся импланты.

Затем пластиковый протез заменяется на метало-керамический. Фирма с виду солидная, с иностранным участием. Хозяин, так и вообще европеец.

Постоянно приезжает, проводит семинары и показательные операции. Имеет клиники почти по всей Европе. Все хирурги клиники прошли полугодовую стажировку у него в одной из европейских клиник.

Стоило это недорого: всего 245 тысяч рублей на первый этап, включающий установку пластикового протеза.

Мы согласились, подготовили все запрошенные хирургом необходимые для операции справки и анализы.

Нам назначили день операции.

Мы внесли деньги в кассу.

Операция длилась пять часов под местным наркозом. Неля вышла из кабинета с резиновой перчаткой, со льдом, и мы поехали домой.

К вечеру проявились обширные синяки и опухла нижняя часть лица. Кровотечение не прекращалось.

Я позвонил хирургу, он посоветовал препарат Дицинон в таблетках. Я помчался, купил, Неля стала пить.

К утру кровотечение прекратилось, но синяки стали еще более многочисленны и «сползли» вниз, в область шеи.

Опухлость еще больше усилилась, и форма Нелиной головы стала напоминать грушу. Я опять позвонил хирургу. Он меня успокоил:

- Послушайте, то, что вы описываете, -это нормальный процесс, называется послеоперационный отек. Через день все начнет приходить в норму.

Но Неле становилось все хуже и хуже. Глотать могла только жидкие кашки, дыхание стало затрудненным. Я вызвал из Москвы платную «Скорую помощь».

Врач с первого взгляда сказал:

- Если мы будем тянуть, мы ее потеряем. Это все, что угодно, только не послеоперационный отек. Нужно срочно показать ее этому вашему дантисту.

Мы поехали в стоматологическую клинику. Нелю осмотрел другой хирург и главврач. Решили срочно ее госпитализировать в «N» Городскую больницу и вызвали с дачи лучшего челюстно-лицевого хирурга.

Приехал, осмотрел, сказал, что мы успели, что он сейчас займется. Успокоил, - у него еще никто не умирал.

Сделает все, что возможно. Диагноз: флегмона дна полости рта. Просил свои службы срочно вызвать хирурга ЛОРа, для трахеостомии.

Вернулся в отделение через три часа, и первое, что он мне сказал:

- Я сделал, что мог. Теперь дело за Богом.

Я спросил, настолько ли все серьезно.

- Занесена инфекция, сплошной гнойник. Назначили лучшие лекарства, дышит через трубку.

Мы ввели ее в состояние медикаментозной комы, чтобы она не чувствовала боль. Самое главное сейчас – это температура и уход.

Я дал ему конвертик, там было сто пятьдесят тысяч рублей:

- Надеюсь, что этого будет достаточно для необходимого ухода.

Он посмотрел в конверт:

- Я буду делать все сам. Все будет хорошо. Вот вам телефон реанимации, там скажут, что нужно привезти, и всегда дадут необходимые справки. Помните, главное - это температура.

Все семь дней, что она лежала без сознания, я звонил, привозил воду и целый набор медикаментов, список которого был вывешен у двери реанимации,

Каждую ночь я приезжал к зданию клиники и просто сидел в машине, - рядом. Поехал в Елоховский собор, помолился, как смог, и поставил свечку.

Наконец ежедневное: «Состояние средне- тяжелое, температура – нормальная», сменилось на «Состояние среднее, температура нормальная. Пациент приведен в чувство».

На следующий день Нелю перевели в отделение. Там наш хирург не отходил от нее, сам делал перевязки, делал назначения.

Приезжал ежедневно, независимо от дней дежурства. Все врачи переглядывались, заметив токое его усердие. Ему было плевать.

Даже заведующая отделением во время утреннего обхода обходила Нелю стороной, однажды даже высказалась, увидев вопрос в ее глазах:

- А что вы удивляетесь, у вас есть собственный врач.

Но ревность все же не позволила ей пройти мимо: она посоветовала ему использовать повязки с содержанием серебра.

Я нашел нужные повязки, в интернете и их привез в этот же день. Неля медленно, но неуклонно пошла на поправку, все было бы хорошо, если не два лишних шрама на лице красивой женщины. Это очень ее огорчало.

Но у меня были и другие задачи. Первым делом я обратился в «Общество прав пациентов» и нанял там адвоката.

Он был по образованию юрист, а также кандидатом медицинских наук.

Буквально на следующий день они, адвокат и председатель этого Общества, повезли меня в Останкино, для участия в передаче «Участок», которую вела Настя Мельникова.

И там, в прямом эфире, я рассказал все, что приключилось с моей женой. Правда, пока не назвал стоматологию, которая была всему виной.

Сказал, что пока мы не решили по какому пути пойти: суд или досудебное решение конфликта.

Кроме того мы взяли предварительный эпикриз, где была однозначно указана вина хирурга-стоматолога.

Там на главный вопрос о причине того, что произошло, кто виноват? Был дан однозначный ответ: «Хирург во время операции внес инфекцию».

Но у меня был еще один козырь. Я написал на русском, а затем перевел на французский язык письмо в адрес ВОЗ, в Швейцарии, второй экземпляр направлялся в стоматологический журнал, где доктор-иностранец был мною представлен, как «доктор Менгеле наших дней», проводящий опыты на людях в нашей стране.

Один из моих однокурсников по инязу работал в ВОЗе и обещал помочь, о чем он написал мне на электронную почту. Копия этого письма также была у меня с собой.

Собрав все эти бумажки, я отправился вместе с адвокатом к главврачу этой стоматологии. Показали ему все и предложили две возможности. 1. Суд с привлечением хирурга и всей клиники в качестве ответчика,; 2. Он выплачивает мне деньги за все его художества.

Он предпочел второе. В течение трех месяцев он выплатил мне два миллиона рублей.

Когда была подписана бумага о примирении сторон, и мы вышли на улицу, то адвокат мне сообщил, что судебная практика в России такова, что даже в случае смерти пациента, более ста пятидесяти тысяч рублей еще ни разу не присудили.

Значит, наша тактика давления по всем фронтам была верной. Я заплатил адвокату оговоренную сумму, и он просил обращаться, если с выплатами будут проблемы. Но все прошло, как надо.

Вы скажете, вот опять деньги.

Нет, не так. Ведь вопрос о компенсации встал только после того, как угрозы жизни моей жене уже не было. А до того, я с вами вполне откровенен, я был готов на все.

НАШ ДОМ

Мой удачный и, казалось вечный, бизнес кончился внезапно, его прикрыл указ Лужкова. Моим контрагентам запретили закупать этот товар у частных фирм, а только у государственных предприятий, учредителем которых была мэрия Москвы.

Но я не расстроился. Дело было сделано. Я не скопил миллионы, у меня, конечно, оставались приличные деньги. Но я и не потерял ни копейки. Сейчас объясню.

На какие-то деньги мы жили все восемь лет. Я никогда не считал, сколько у меня есть и сколько я потратил, - это в повседневной жизни. Деньги всегда лежали открыто. Каждый брал, сколько ему было нужно.

Но дело, не в этом. Ведь зарабатывая деньги, самое приятное – это их тратить, именно в этом я вижу кайф, - потратить, то, что ты заработал. Я и тратил.

Первым делом я сделал шикарный «евроремонт» в нашей трехкомнатной квартире на Таганке, соединил коридор, зал и кухню в одно функциональное помещение. Расширив в два раза площадь санузла, поставил джакузи и заменил батареи. Оставались еще два помещения: это была спальня и кабинет или детская. Застеклил трех камерными евро окнами лоджию, выходящую на проспект. Стало тихо.

Второе мы собрались купить дом. Та дача, что у нас была по Ленинградке, располагалась в еловом лесу, что мне, «инфарктнику», по заявлениям врачей, было категорически противопоказано – слишком много кислорода. Да и была она далековато – 80 километров от дома.

Купили ближе, 25 соток земли в 8 километрах от МКАД, но в сосновом лесу. Дом был построен, отшпаклеван, но требовал еще больших вложений: на обустройство, на забор свой и на забор общий, канализацию, прокладку асфальтированной дороги, строительство электроподстанции, проводку природного газа, подключения всего этого к городским сетям, пруд, фонтан и бассейн с фильтрацией и подогревом воды, дизайн дворовой. Дворовые постройки: гараж и летняя кухня. Меблировка, освещение, внутренне отопление и кондиционирование. Я расстроил свой дом, пристроил столовую, спальню и кабинет, и он стал одним из самых красивых домов в нашем поселке.

Одно время, это было в 2001 году, у меня работала украинская бригада, все родственники – «западэнцы», одним словом. Такие приятные на вид и в обращении ребята. Да и работали хорошо, добротно. Но вот однажды вышла незадача. Уехал я по своим делам в Москву, а приехал, помню, было уже поздно – вечером. Бригада жила на чердаке и «ляда» была открыта. Я услышал, что они там гуляют. У кого-то из них случился день рождения. Хотел, сначала, подняться к ним, - поздравить виновника торжества, но что-то меня удержало. Прислушался.

- Выпьемо за нэзалежность!, - провозгласил бригадир, Богдан.

Потом, через некоторое время, раздался голос его брата:

- Смерть москалям, - они загугукали и выпили по второй.

Это я вот сейчас пишу, все нормально. Жители Винницкой области и не могут себя иначе вести. А тогда, в 2001, для меня, - это было как обухом по голове. Не укладывалось в мозгах, как можно брать мои деньги и желать мне, ну, не мне конкретно, а людям, которые здесь живут, смерти. Это же какая лютая ненависть клокочет у них в глубине души? Пропало все: дружеское расположение, доверие. Люди враз стали чужими и опасными.

На следующий день, рано утром, я подозвал Богдана, посчитали сделанную работу. Я рассчитался с ним и сказал, чтобы они выметались из моего дома в течение часа. Он пытался поговорить, Ничего не понимал. Я молчал. Сказал только, что если они близко подойдут к моему дому, то получат заряд дроби. Он непонимающе пожимал плечами. Они собрались и ушли.

Только назавтра, Тоня, жена Богдана, подошла и спросила, за что я так с ними поступил.

- Тоня, вы нас ненавидите, тщательно это скрываете, но в душе вы черные. Чем я так перед вами провинился, что вы, когда выпиваете, желаете мне смерти. Я ведь тоже москаль. Я тебе советую, вы отсюда сматывайтесь. Вам здесь, в нашем поселке, больше работы не будет, я постараюсь. Будете упираться, пойду к ментам, но заявление в любом случае напишу. Ишь, что выдумали: «Смерть москалям!», вам здесь не Галичина.

Она повернулась и ушла. На следующий день они уехали. Куда? Не знаю. Этих людей я больше не видел.

Вот такое приключилось у меня на строительстве дома. Так, что украинские события 2014 года не были для меня особой неожиданностью. И еще раз подтвердило, когда-то сказанные папой слова, что на Украину нам нельзя, - мы там будем абсолютно чужими.

А еще, в течение двух первых лет у меня работал Сашок из Харькова, по фамилии Волков. Так, пятидесятилетний паренек. Я запрещал ему «употреблять» на работе, так он скрывался, отворачивался, говорил постоянно в сторону. Меня это смешило.

А однажды предложил 3 километра арматуры разных диаметров по цене в три раза дешевле рыночных. Сказал, что солдаты из соседней части предлагают. Эти сделки были в порядке вещей и я согласился.

Наутро, арматурные прутья лежали у меня во дворе. Я прикину объем, расплатился и забыл.

Лет через пять, Сашко уже давно куда-то пропал, шел даже слух, что он помер, другие поговаривали, что он у кого-то денег занял и скрывается. Как-то я разговорился на улице с прорабом соседей – белорусов, приглашал его поработать у меня. Слово за слово. И выяснилось, что лет пять назад, у него с белорусского участка пропала арматура, примерно три километра.

Это меня так рассмешило, что я долго не мог прийти в себя. Отсмеявшись, я рассказал ему историю с этой арматурой.

Всего за время строительства дома работало много народу, разного, в основном пьянь, но она долго не задерживалась. Многие брались за работу. А делать ничего не умели. Как-то раз явились человек пятнадцать таджиков. Просили любую работу, были голодные и безденежные. Пришлось накормить, выдал им лопаты, и с их помощью заложил на участке газон, около двадцати соток, по всем правилам: вскопали, просеяли все сорняки, добавили чернозем, удобрение песок, затем укатали грунт, разграблили, посеяли семена и еще раз укатали.

Вот уже пятнадцать лет газон стоит, радует глаз. Знай, вовремя подстригай, да поливай.

Работал какое-то время электрик – Ростик, паренек лет тридцати, бывший инженер, в настоящем полный синяк. Жил у меня на втором этаже над гаражом. Жрал черт знает, что, всякую дрянь, в основном мамалыгу. Тоже русский и тоже из Харькова.

Этого пришлось спасать. Случилось у него пробадение язвы желудка. С острой болью, еле довез его до больницы, пришлось врачам деньжат подкинуть. У него никаких документов, кроме паспорта украинского не было. Но прооперировали его вовремя и удачно.

За все это я с удовольствием платил; я знал, что, в случае необходимости, все вернется сторицей.

ДОЧЬ. ЧТО ВЫРОСЛО, ТО ВЫРОСЛО

Моя история была бы не совсем полной, если бы я не поведал вам о моих отношениях, вернее об их отсутствии, со своей дочерью.

Складывались они, вы это уже поняли, не совсем просто. Или, лучше сказать, - совсем не просто.

Скажу с самого начала, нам не в чем себя упрекнуть. Когда ей исполнилось двадцать пять лет, в 96 году, то Неля предложила мне пригласить мою дочь к нам в гости. Мол, возможно, что она уже набралась ума и есть шанс установить нормальные отношения. Я согласился, позвонил ей.

Она прилетела на неделю, просидела все время в кресле, отказывалась от предложений сходить куда-нибудь, за все время произнесла не более ста слов. Сидела и вязала. Когда я дал ей денег на маленькие радости, она поехала и купила две пары туфель, себе и матери.

Следующий приезд, через год, был копией предыдущего. С той только разницей, что вместо денег, Неля подарила ей целую кучу тряпок, и те, что я привозил с Кипра, со швейного производства, в качестве образцов для продажи, но дело не пошло, и свои, которые Неля когда-то покупала в «Березках» и они не подходили теперь ей по размеру. Она все забрала, поблагодарила сквозь зубы, и уехала.

Через год состоялся третий и последний ее визит в наш дом. Этот приезд был несколько другим. Мы с ней поехали на Ленинградку на нашу дачу, провели там неделю, Ей нравилось заботиться обо мне, даже один раз назвала меня «папой». Жаловалась, что она «бесприданница».

На этот счет у меня уже давно был заготовлен ответ. Я долго размышлял на эту тему, и пришел к единственному, с моей точки зрения, правильному выводу:

- Послушай, спокойно и постарайся меня понять. В том, что получилось, моей вины совсем нет. Да я не жил вместе с вами. На то были свои веские причины. Если тебе интересно, то порасспроси-ка об этом свою мать.

- Что касается «бесприданницы», то я тебе должен напомнить: четырехкомнатную квартиру в Ташкенте, я оставил тебе и твоей матери. Половина – твоя, и никому больше не принадлежит.

- Еще. Помнишь, в 86 году я привозил в Ташкент шесть тысяч рублей – твои алименты. Эти деньги тоже принадлежали только тебе, ни маме, ни папе, ни Кате, - только тебе. На эти деньги тогда можно было купить трехкомнатный кооператив или автомобиль. – Я помолчал.

- То, что у тебя ничего нет, виноват не я, а твоя мама и твой новый папа. Грубо говоря, они тебя обокрали. Даже не посоветовались с тобой, ни насчет денег, ни насчет размена квартиры.

Вернулись в Москву, и тут произошел грандиозный скандал. Спусковым крючком были слова Нели, мы только вернулись с работы:

- Ты знаешь, ты не стесняйся, если хочешь кушать, то холодильник…

Она не дала Неле договорить, набросилась, как фурия:

- Да что ты себе возомнила? Я здесь такая же хозяйка, как и ты. Я – единственная наследница!

Я сидел, слушал, молчал, но тут и я не выдержал:

- А откуда ты знаешь, что ты единственная? Да и о наследстве, как-то рановато говорить. Мы вот они, мы еще, как мне кажется, живы, и помирать пока, как бы, не собираемся.

Далее последовала тирада, лишенная всякой логики:

- Ах, так, раз я не единственная наследница, то мне здесь и делать больше нечего.

Начала собирать свой рюкзачок, но Неля не позволила:

- Сейчас уже вечер и отпускать тебя вечером, одну в Москве, - такого не будет. Переспишь, вот тогда и поезжай.

Утром, она собралась, и на прощанье повторила, что больше она к нам не приедет.

Мне не оставалось ничего иного, как сказать:

- Милая, для того, чтобы сюда приехать, нужно, как минимум, чтобы тебя пригласили. А этого, после того, что ты вчера устроила, - не будет.

С того момента сейчас прошло уже двадцать четыре года, ей уже 51 год.

Отношений нет. Не знаю, как она живет и где и кем работает. Знаю, что она одна растит сына, ему уже двадцать два года.

А у меня особых желаний принимать ни эту наследницу, ни ее отпрыска, получается моего внука, не наблюдается.

Сказала, в запале, что она не единственная дочь, а именно – единственная наследница. Оговорка получается по Фрейду, но значит именно это и сидит в голове.

Отравит еще.

Поэтому, мы всю недвижимость, что у нас есть, перевели на Нелю. Маленькая, но безопасность.

Кроме того завещание составил, где эту дочь своей волей лишил всех прав.

А так, нет у меня имущества, нет и наследства.

И, как следствие, – наследников.

И точка.

Вы скажете – не по-человечески, но иначе не могу. В конце-концов я себя не на мусорке нашел.

ПАПИНЫ ЧАСЫ

Я еще в первой части обещал не забыть рассказать вам о папиных золотых наручных часах, которые достались ему от его брата, потом их едва не украли.

Вспомнили?

Так вот пришло время вернуться к этому великолепному, замечательному предмету – предмету нашей семейной гордости.

После того, как папы не стало, часы какое-то время хранились у мамы. Но когда я заметил, что она распродает папины теперь ему уже не нужные вещи, уникальные, собранные за всю жизнь, кисти, краски, мастехины, палитры. Фотоаппараты, в том числе уникальные – предназначенные для работы с пластинками, немецкую «Лейку», стереоаппарат и стереоочки, для просмотра фотокарточек в объемном формате, микроскопы, эпидиаскоп и многое, многое другое.

Знакомые художники, как стервятники накинулись на такое «богатство» и раскупали все, просто за бесценок.

Даже, помню, чуть ли не подрались из-за набора, собранного папой за всю жизнь, еще дореволюционных колонковых кисточек, набранных волосок к волоску.

Я не выдержал, не стал далее терпеть и забрал себе эти часы:

- Ты все распродаешь. Я понимаю. Но и мне, что-то должно остаться от папы, как память. Я выбираю эти часы. Они все равно сломаны и не идут.

Что поразительно, часы встали почти сразу после смерти папы. Я пытался их завести, но они решительным образом отказывались идти.

Пружина была взведена до отказа, я их тряс, но без результата. Мистическим образом они умерли вместе со своим хозяином.

Часы были в ужасном состоянии: стекло, уже давно не родное, было приклеено кое-как, видимо, пропускало пары влаги, что привело к тому, что циферблат поржавел, остались видны, только золотые цифры.

«Коронка» или, как ее еще называют, заводное колесико, когда-то было заменено с золотого, на пластиковое.

Штанговые пружинные держатели браслета, вырванные с корнем, были заменены на припаянные простые, металлические перегородки.

Надпись черным на циферблате, указывающая на название завода-изготовителя, пропала совсем.

Так они и пролежали у меня в коробочке тридцать три года.

А вот в 2013 году ко мне в гости подъехал мой друг-приятель из Швейцарии, тот самый, что был у меня в гостях в Средней Азии и мы с ним ездили с моим двоюродным братом, Мишей, на охоту.

Вспомнили? Леша Бутенко.

Он уехал в 88 году работать переводчиком в Международный Почтовый Союз, да так и застрял там, и теперь уже ушел на пенсию.

Все это время мы практически не общались, так, на уровне новостей друг о друге.

Пенсионер – международный чиновник, это люди довольно хорошо обеспеченные. Пенсия около 4 тысяч зеленых в месяц. Но Швейцария, дорогая страна, к тому же, Леша все это время снимал там квартиру, что и раньше съедало приличную часть зарплаты, так теперь, эта часть выросла до половины.

Он был в курсе всех моих историй по смене нескольких мест жительства в Москве, по продаже и покупке дачи и дома.

И считал меня опытным человеком в этой сфере жизни. Вот он и попросил помочь ему продать, принадлежащий ему участок земли в 15 соток, вот уже пятнадцать лет, абсолютно заброшенный, но расположенный в хорошем месте – по Ново Рижскому шоссе. Хотел он получить от продажи ровно 100 тысяч долларов.

Я созвонился со знакомым маклером их фирмы «Миэль – недвижимость» и тот подтвердил, что аппетиты у моего друга не запредельные. Леша выдал мне доверенность и улетел в Женеву.

За столом, как-то к слову пришлось, я показал ему папины часы, сказал, что выпустила их швейцарская фирма “International Watch Company”.

Что я уже списывался в 2004 году с заводом, теперь фирма называется сокращенно: «IWC», выпускает часы класса люкс, о возможности реставрации. Ответ был положительный.

Еще по моему запросу мне сообщили, что собрали эти часы в 1942 году (собрали, потому, что изготовление корпуса и механизма может производиться в разное время) и проданы в марте того же года, какому-то немцу, фамилию не помню, в Гамбурге.

А письмо, пришедшее по e-mail из фирмы, я по своей безалаберности, не сохранил, хотя и заплатил за информацию 50 швейцарских франков.

Всю эту информацию я вывалил Алексею, когда попросил его взять с собой эти часы, обратиться в представительство фирмы “IWC” вЖеневе. Возможно, они и на самом деле согласятся, привести их в порядок.

С этим и разъехались.

Продажа участка заняла почти месяц. Лешины сто тысяч мы получили, кроме того, « наварились» и маклера, с двух сторон.

Все были довольны.

Были и у меня кое-какие расходы. Недешево обошлись сбор документов, перевод на немецкий язык «Договора купли-продажи» и «Акта передачи», услуги нотариуса, - всего я потратил около тысячи зеленых, в рублях, конечно.

С часами все обстояло благополучно. Их взяли в ремонт-реставрацию. Определили срок – 19 недель. Стоимость работ, ориентировочная, – две тысячи швейцарских франков.

Леша с женой Аллой, прилетели в Москву по своим делам и привезли часы. Они не сдержались, и прямо в «Шереметьево», Алексей снял с руки и передал мне их.

Я их не узнал, вернее, узнал те часы, что носил папа, когда он и меня носил на руках.

Они были, как новые, с фирменным кожаным ремешком. Позже ребята мне выдали и фирменную коробочку, в которой находилась «Гарантия» завода на два года. Алла добавила, что этот ремонт они произвели за свой счет, как бы в подарок мне.

С этим я не согласился, и тогда сказал, что и мне, мои расходы по продаже участка не надо возвращать.

На том и порешили.

Я довез ребят до их московской квартиры, на Ростовской набережной, принадлежащей Алле, и договорились, что я подъеду к вечеру и вручу ребятам их доллары.

Вечером я отдал ребятам внушительную пачку «зелени», хотел быстро уехать, но они уволокли меня на кухню, и за чаем поведали о своих проблемах.

Дело в том, что Алла с момента своего отъезда в Швейцарию в 88 году, поселила, в этой квартире свою институтскую подружку, которая благополучно прожила в ней все двадцать пять лет, вырастила детей, - и все абсолютно бесплатно.

Оплачивала только коммунальные услуги.

Но, когда Леша ушел на пенсию, встал вопрос об оплате. Вопрос вроде бы согласовали. Но оплата шла неравномерно, через пень колоду.

Алексей пытался объяснить, что ему для жизни нужны деньги ежемесячно. Необходимо на что-то рассчитывать, составлять семейный бюджет и так далее.

Тогда сын подружки обиделся и сказал, что они съезжают с квартиры. Все взрослые люди, и прекрасно поняли, что дело не в регулярности платежей, а в оплате вообще.

Как это, двадцать пять лет не платили, а теперь на тебе. Да это же почти наша квартира. Было бы немного. прямо-таки чуть-чуть, понятна такая логика, если бы они за квартирой, хоть как-то ухаживали. Но нет, она выглядела так же, как и двадцать пять лет назад. Стены с оборванными кусками обоев, дощечки паркета где-то отсутствовали. Чувствовалась беспробудная московская бедность и полное безразличие.

Ребята приехали, чтобы все окончательно обговорить, поделить вещи и присутствовать при освобождении квартиры. А также нужно было найти кого-то, кто сделал бы ремонт.

Я, не раздумывая, вызвался им в этом помочь. Во-первых, я знал, как к этому приступить и у меня был мастер друг узбек Жора, который умел все от стен, потолков и полов, кроме укладки плитки. И то, говорил, что умеет, но я не был уверен.

Кроме того у меня был и другой свой резон. Жора в прошлом году занял у меня 5 тысяч долларов, на свадьбу своего старшего сына (у него всего семь детей), и, доверив ему такую работу, я гарантированно возвращал свои деньги.

Ремонт длился три месяца, в итоге мы свою часть работы выполнили.

Выровняли стены, и потолки, покрасили все в белый цвет, настелили новые полы из ламината, подготовили проемы под новые двери, построили новую стенку, заменили и спрятали в стены электропроводку.

Занимались балконами с дубовыми перилами и мраморными ступеньками.

Везде проложили латунные раскладки. Проложили в стенках подключения телевизоров, интернета, спутниковых тарелок и кондиционеров.

В итоге ребята смогли сдать свою трехкомнатную квартиру с видом на Москву-реку и здание Университета, англичанину за очень приличные деньги.

Вот такая история приключилась с папиными часами, и не только с ними. Да и я немного отвлекся от этого чертового «компа», подвигался, вспомнил тот свой период жизни, когда я строил свой дом, и целыми днями пропадал на строительных рынках.

Пообщался со старыми друзьями, вернул свои пять штук "зеленых", другими словами - кроме пользы, никакого вреда.

КОНЕЦ III ЧАСТИ

ЭПИЛОГ

Вот и закончилась моя история.

Я чувствую, знаю, я – зануда.

Все это, весь мой опыт никому не нужен. Каждый учится только на своем. А жизнь чужого дяди, я в этом глубоко уверен, не заинтересует никого.

Возможно, кого-то и привлекут те главы, где я касаюсь 50-60, и даже 70 годов. Кое-кто проявит интерес к обычаям и нравам послевоенного южного «хлебного» города и к образу жизни русских людей в Средней Азии.

Для меня лично, этой страны, города моего детства, моей малой Родины - больше не существует. Там живут другие люди, царят иные порядке. Весь город - перестроен. Все милые и дорогие моему сердцу места снесены, закатаны в бетон и асфальт. Все улицы, парки, площади переименованы, причем по нескольку раз. Все это мне невыносимо, и я, откровенно говоря, очень скучаю по городу, которого больше нет на земле.

Если заметили, то здесь, на страницах моего повествования, я всячески старался избегать называть этот город своим именем. Он для меня умер.

Да, совсем забыл.

Хотел с самого начала предупредить, но вылетело из головы. Но, в конце концов, как говорят французы:

- “Mieux vaut tard que jamais.” ( Лучше поздно, чем никогда).

Все имена собственные в этой книжке на 99% - вымышлены, а ежели и случилось какое-либо совпадение, то это не по злому умыслу, а по глупому, тривиальному недосмотру. За это автор просит отдельного снисхождения, не доглядел, значица.

И еще.

Мой ник, это не просто так набор буковок, полу имени и фамилии. С самого начала повествования я вам намекал, что с папиной фамилией, именем и отчеством, что-то не так.

Теперь признаюсь, что мой ник - это своеобразное воздаяние должного, вынужденно утерянной папой родовой фамилии. Его при рождении звали:

МАЧУЛА МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ.

Кажется, наконец-то ничего не забыл. Уфф!!!

Ну а теперь, остается только надеяться на будущие события, на новые истории, которые возможно еще, дай Бог, произойдут в моей жизни.

Деньжат последнее время как-то стало не хватать, все чаще за добавкой лезу в «тумбочку». Отсюда появляются всякие крамольные мыслишки.

Не подумайте чего дурного…

Вот, например, сегодня утром мы с Нелей подумали, а не съездить ли нам этим летом, скажем, в июле, на машине в Крым, и, несмотря на близкую войну, познакомиться, прицениться…

Москва, июнь 2022 год.