Знакомство Петра I с Европой началось с путешествия инкогнито в составе Великого посольства 1697-98 годов. Мы уже говорили с вами об этом в предыдущей лекции. Но в 1716 году царь предпринял ещё одно большое путешествие на Запад, во время которого добрался до Парижа. Эта поездка Петра редко попадает на страницы исторических трудов, и сегодня мы постараемся пополнить ваши знания по этой теме.
На этот раз Пётр ехал за границу, чтобы договориться со своими союзниками о дальнейших совместных действиях против Швеции.
В 1715-17 годах союзники при поддержке русских войск вытеснили шведов из Германии. Но дипломатические недоразумения мешали единству союзных действий. Датчане и немцы боялись русской армии не меньше шведской, подозревая Петра в намерении захватить Германию. Пётр действительно держался перед союзниками с большим достоинством и давал им почувствовать свою силу. Благодаря этому он стал любимым персонажем политических памфлетов, где ему приписывались самые чудовищные завоевательные планы. Позднее эти выдумки были оформлены в фальшивку под названием «Завещание Петра I», в которой России приписывалось намерение поработить всю Европу.
Официальная цель поездки не позволяла ему скрыться по обыкновению за инкогнито, поэтому Пётр путешествовал под своим именем, в сопровождении свиты из 60-ти человек.
К сожалению, карта этого путешествия никем не нарисована и нам придётся положиться на ваши географические знания о Европе.
Пётр ехал на Запад медленно, с продолжительными остановками. Его терзали бесконечные приступы лихорадки, на несколько недель укладывавшие его в постель. Екатерина лично следила за здоровьем мужа; кроме неё, рядом с царём находились его старые сотрудники – Головкин, Шафиров, Толстой – и быстро поднимавшиеся в гору молодые Остерман и Ягужинский. Доктора советовали Петру пройти курс лечения в Пирмонте, где вода была значительно мягче карлсбадской. Так к основной цели поездки – встрече с союзниками – прибавилась ещё одна – лечение.
Помимо этого, Пётр собирался присмотреть за свадьбой своей племянницы Екатерины, дочери покойного брата, царя Ивана.
Екатерина выходила замуж за иностранца – Карла Леопольда герцога Мекленбургского. Этот «деспотичный грубиян и один из самых отъявленных мелких тиранов», как его характеризовали современники, нуждался в сильном покровителе, чтобы сохранить свои скромные владения, затерявшиеся между Померанией, Бранденбургом и Голштинией. Пётр же этим браком надеялся получить право вмешиваться в германские дела.
В Данциг, где должна была состояться свадьба, царь приехал в воскресенье, 18 февраля 1716 года, и сразу же отправился на службу в лютеранскую церковь. Во время проповеди, почувствовав сквозняк, Пётр, ни слова не говоря, протянул руку, снял парик с головы стоявшего рядом бургомистра и нахлобучил себе на голову. После службы он с благодарностью вернул парик владельцу. Царская свита пояснила изумлённому бургомистру, что дома Пётр редко носит парик и при холоде обычно заимствует его у первого попавшегося под руку.
Обсуждение условий брачного договора заняло больше двух недель. 8 апреля свадьба состоялась. Жених явился в парадной форме и при шпаге, но без манжет, которые в спешке забыл надеть.
Свадебный кортеж проследовал по улицам города к маленькой православной часовне, выстроенной специально для этого случая. Обряд венчания совершал русский епископ. Все это время – около двух часов – Пётр расхаживал между гостями, подсказывая забывшим слова Псалтири и громко подтягивая певчим. На обратном пути из часовни толпа, наконец, заметила несуразность герцогского костюма и, не дожидаясь, пока об истине возвестит ребёнок, как это произошло в известной сказке Андерсена, радостно завопила: «Смотрите-ка! Герцог-то без манжет!»
Вечером был пир и фейерверк. Пётр сам пускал ракеты. Жених так увлёкся огненной потехой, что в час ночи первый министр Эйхгольц должен был напомнить ему, что невеста уже три часа как отправилась в постель.
На другой день довольные и счастливые новобрачные обедали у Петра. Хорошее настроение обоим государям испортили их приближенные, устроившие перебранку по поводу свадебных подарков. Дело в том, что придворные герцога поднесли русским подарки, в ответ же не получили ничего – «ни единой гнутой булавки». Мало того, русские вельможи сочли себя оскорблёнными и громко выражали неудовольствие кольцами, пряжками и прочими драгоценными безделками.
Отлучившись на три недели в Пирмонт, Пётр в мае вернулся к молодым супругам. Погода стояла самая благодатная, и герцог устраивал обеды на открытом воздухе, в саду, откуда открывался прекрасный вид на озеро. Петру нравилось сидеть за столом под цветущими деревьями, но его смешило, что вокруг стола стояли лейб-гвардейцы герцога, обладатели длиннейших усов. Царь просил хозяина отослать их, но Карл Леопольд упрямо мотал головой: никак нельзя, солдаты нужны для торжественности обстановки. Однажды Пётр нашёл для гвардейцев лучшее применение, чем дурацкое стояние навытяжку, попросив герцога приказать им положить обнажённые шпаги на землю и своими усами разогнать комаров, которые тучами вились над столом.
Тем временем, по приглашению царя, датский король Фредерик IV приехал в Гамбург. Царь поспешил на встречу с союзником. На переговорах Пётр пытался добиться от Фредерика согласия на совместное вторжение в Швецию – с юга и востока. Король уклонялся от прямого ответа и, чтобы заставить царя на время забыть о десанте, пригласил его посетить Копенгаген.
6 июля Пётр появился на улицах датской столицы. Толпы любопытных приветствовали царя, одетого в коричневый сюртук с розовыми пуговицами, узкие коричневые штаны, заштопанные шерстяные чулки и очень грязные башмаки; чёрный солдатский галстук на его шее был застегнут крупной серебряной запонкой с поддельным бриллиантом – как у какого-нибудь майора. Крепостные орудия встретили почётного гостя оглушительным салютом. «Я вчера в такой церемонии был, – писал Пётр жене, которая осталась в Ростоке, – в какой более двадцати лет не бывал».
Но торжества шли, а дело не двигалось. В начале августа Пётр сердито оповещал Екатерину: «Болтаемся тут». В ожидании решительного слова Фредерика царь посещал городские достопримечательности. В королевском естественно-историческом музее он облюбовал мумию и захотел её купить. Инспектор музея доложил об этом желании царя Фредерику. Последовал вежливый отказ, по той причине, что «мумия отличается особенной красотой и величиной, второй подобной нет в Европе». Когда при следующем посещении музея Пётр ознакомился с королевской резолюцией, то пришёл в совершенную ярость. На глазах у потрясённого инспектора он в неистовстве кинжалом изуродовал мумию, отрезал ей нос и выбежал, приговаривая: «Пусть теперь она у вас остаётся!»
Прибытие английской эскадры адмирала Норриса подало Петру надежды на успешное окончание переговоров с датчанами. В копенгагенском порту скопился огромный союзный англо-датско-голландско-русский флот. Норрис, голландский шаутбенахт (адмиральский военно-морской чин в Нидерландах), датский адмирал Гильденлёве и русский вице-адмирал Пётр Алексеев (как вы помните, это инкогнито Петра I) обменивались визитами на флагманах, с которых то и дело раздавались залпы корабельной артиллерии, приветствовавшие гостей. Царь осыпал союзников алмазами и соболями. Затем Норрис предложил совершить совместную морскую прогулку – демонстрацию военной мощи. Уставший от безделья, Пётр охотно согласился. Поскольку ни Норрис, ни Гильденлёве не желали уступить друг другу первенство, командование объединённой эскадрой было вручено царю. 16 августа Пётр поднял флаг на 64-пушечном «Ингерманланде». Никогда ещё Балтика не видала такого великолепного и такого странного зрелища – 69 военных кораблей, среди которых на 21-м развевался Андреевский стяг, на полных парусах курсировали вдоль шведского берега, и возглавлял эту армаду моряк-самоучка из страны, ещё двадцать лет назад не обладавшей ни одним военным кораблём.
Командование четырьмя флотами оставило у Петра приятные воспоминания, но лишь в одном отношении: «Такой чести повелевать флотами чужестранных народов и своим вместе едва ли кто на свете удостаивался. Я с удовольствием вспоминаю доверенность тех держав». Но ему больно было наблюдать, как вся союзная армада изо всех сил уклоняется от сражения с двадцатью кораблями шведской эскадры. Много холостых залпов было выпущено во время приветствий и салютов друг другу, но по неприятелю – ни одного. Пётр раздражённо писал Апраксину: «Бог ведает, какое мучение с ними! Сущее надобное время пропускают и будто чужое дело делают».
Прошёл сентябрь, благоприятное время для высадки десанта было упущено. Пришлось отложить вторжение в Швецию до весны. Чтобы утешить царя, Норрис в день, когда Пётр отмечал викторию при Лесной, салютовал победителю всеми орудиями английской эскадры.
В октябре русские полки ушли зимовать в Польшу, флот возвратился на зимние стоянки в Ригу, Ревель и Кронштадт. Пётр простился с датским королём и покинул Копенгаген, выехав в Хафельсберг на встречу с прусским королём Фридрихом Вильгельмом.
Прусский король был чрезвычайно раздражительным человеком. Подобно своему русскому собрату, он часто пускал в ход дубинку и порой калечил избиваемого – ломал ноги или выбивал зубы. Почти постоянное дурное настроение короля объяснялось его необычной болезнью, унаследованной от предков. Порфирия – так называлось его заболевание – была вызвана нарушением обмена веществ, из-за чего Фридриха Вильгельма мучили беспрестанные мигрени, подагра, фурункулёз, геморрой и страшные кишечные колики, доводившие его до помутнения рассудка. По той же причине уже в молодости он растолстел, а его кожа приобрела оттенок и блеск полированной кости.
Единственную подлинную радость в жизнь короля привносила его гвардия – «Потсдамские великаны».
Фридрих Вильгельм был без ума от рослых солдат и не жалел никаких средств на их приобретение. Его «синие пруссаки» – шестифутовые молодцы в синих мундирах (182 см), и «красные пруссаки» – семифутовые в красных (213 см), получали жалованье, превышавшее оклад профессора Берлинской академии наук. Правда, пытаясь сэкономить, король пробовал «разводить» великанов, женя специально подобранные высокорослые пары, но в конце концов признал этот способ непрактичным: ожидание результата затягивалось лет на пятнадцать, и в большинстве случаев великаны производили обыкновенных людей, а то и вовсе недомерков. Когда на короля находили приступы болезни, «Потсдамские великаны» с развёрнутыми знамёнами проходили через его покои, гремя медными тарелками и стуча в барабаны, – это приносило больному большое облегчение.
Фридрих Вильгельм мечтал поживиться за счёт Ганновера, поэтому встреча с царём прошла как нельзя лучше. «Я буду решительно поддерживать моего брата Петра», – заверял король. Сближению обоих государей способствовало и сходство их привычек и вкусов. Оба были драчуны, оба скряги, оба предпочитали простые и зачастую грубые развлечения. Вечером Фридрих Вильгельм приглашал Петра на кружку пива и трубку в компании министров и генералов. Во время этих посиделок они развлекались тем, что изводили придворного историка, безобидного педанта, которого однажды умудрились даже поджечь. Расстались хозяин и гость лучшими друзьями. Пётр пообещал прислать в Берлин русских великанов для пополнения рядов королевской гвардии, а Фридрих Вильгельм подарил царю роскошную яхту и бесценную Янтарную комнату.
Между тем приближалась зима, в воздухе чувствовалось дыхание стужи, глубокие колеи на дорогах сковал мороз. Екатерине, снова беременной, трудно было ехать в Петербург, и Пётр решил не возвращаться в Россию, а перезимовать в Амстердаме – городе, который он не видел уже восемнадцать лет.
Предоставив жене двигаться не спеша, Пётр с обычной скоростью покатил через Гамбург, Бремен и Утрехт в Голландию. 6 декабря он был уже в Амстердаме.
Зимняя дорога дала себя знать – царь свалился в лихорадке. 2 января 1717 года, все ещё лёжа в постели, он получил от Екатерины известие о рождении сына, которого они заранее договорились назвать Павлом. Пётр откликнулся радостным письмом, но уже на следующий день другое известие вдребезги разбило его отцовское счастье – младенец умер. На письмо Екатерины, полное отчаяния, он ответил: «Я получил твоё письмо о том, что уже знал, о неожиданной случайности, переменившей радость на горе. Какой ответ могу я дать, кроме ответа многострадального Иова? Бог дал, Бог и взял, да будет благословенно имя Божие».
Горестные переживания усилили его лихорадку и ещё на целый месяц приковали Петра к постели. В таком состоянии и нашла его Екатерина, наконец добравшаяся в феврале до Амстердама. Болезнь помешала Петру встретиться с английским королём Георгом I, который был в городе проездом из Англии в Ганновер.
К весне царь стал поправляться. Вдвоём с Екатериной они совершали прогулки по Амстердаму – Пётр хотел показать жене те места, где он бывал в молодости: верфи, мануфактуры, мельницы. Не удержался он и от осмотра каморки, где жил во время работы на верфи Ост-Индской компании.
Здесь его ждал приятный сюрприз. Едва он переступил порог, как услыхал:
— Добро пожаловать, мастер Питер!
Какая-то женщина, улыбаясь, смотрела на него из глубины комнатки.
— Откуда ты меня знаешь? – удивился царь.
— Я жена мастера Поля, и вы часто обедали в нашем доме.
Пётр обнял седую вдову того самого Геррита Клааса Поля, который в 1697 году выдал ему памятный плотницкий аттестат.
Не одним воспоминаниям предавался Пётр в Амстердаме. Он в полной мере сохранил живую любознательность, юношеский интерес к чудо-городу, по-прежнему не желал упустить ничего достойного внимания. Однажды он перелез через хлев, чтобы получше осмотреть крахмальный завод, находившийся за ним, отведал кислую воду, в которой мочат пшеницу для изготовления крахмала, и съел горсть готового продукта. В эту поездку вкусы его даже расширились, в поле его зрения оказалось изящное искусство – Пётр накупил у голландских живописцев множество картин, в основном на морские сюжеты. Ничего не имел царь на этот раз и против толпы зевак, которые всюду его сопровождали.
Впрочем, в разговорах с плотниками и матросами царь уже не смотрел им в рот с восторгом новичка, а демонстрировал зрелую сдержанность бывалого моряка и опытного флотоводца. Однако, если замечал в собеседниках стеснение, тут же предлагал: «Давайте говорить по-нашему, по-плотницки».
В эту вторую заграничную поездку Петру удалось, наконец, через своего лейб-медика Арескина склонить знаменитого учёного, Фредерика Рёйса, достигшего удивительного совершенства в приготовлении анатомических препаратов, к открытию профессиональной тайны — каким образом он приготовляет свои превосходные анатомические препараты и бальзамирует трупы.
Напомню, что в 1697 году молодой царь посетил в Амстердаме анатомический кабинет Рёйсса. Вот примерный перечень того, что увидели царь и его спутники в этом музее, согласно анонимному автору «Журнала путешествия по Германии, Голландии и Италии в 1697—99 гг.»:
«Видел у доктора анатомии кости, жилы, мозг человеческий, тела младенческие и как зачинается во чреве и как родится; видел сердце человеческое, лёгкое, почки, и как в почках родится камень, и вся внутренняя разная: и жила та, на которой печень живёт, горло и кишки, и жила та, на которой лёгкое живёт, подобно, как тряпица старая; жилы те, которые в мозгу живут; видел 50 телес младенских, в спиртусах от многих лет нетленны… Видел кожу человеческую, выделана толще барабанной, которая на мозгу у человека живёт, вся в жилах...» и т.д.
Обычного человека в подобного рода заведениях охватывает приступ тошноты. Есть люди настолько любопытные, что они преодолевают в себе страх и отвращение. Есть просто индивидуумы с крепкими нервами, которых ничем не проймёшь. Но то, что сделал Пётр, превосходит любую реакцию нормального человека. Он пришёл в неописуемый восторг. При виде забальзамированной четырёхлетней девочки в роброне и золочёных туфельках, сохранённой с таким поразительным искусством, что застывшая на губах улыбка делала этот препарат как бы живым, царь настолько преисполнился чувствами, что поцеловал трупик прямо в эти улыбающиеся уста.
На мой взгляд, это один из самых страшных поцелуев в истории. От него по коже невольно пробирает морозец.
30 тысяч гульденов, которые царь выложил за музей Рёйса, сделали своё дело: старик открыл Петру свою тайну. Впоследствии, по смерти Рёйса, государь сообщил её лейб-медику Блюментросту. Почти одновременно с покупкой кабинета Рёйса Пётр купил в Амстердаме за 10 тысяч гульденов у аптекаря Альберта Себа не менее редкое и многочисленное собрание всех известных водяных и земных животных, птиц, змей и насекомых из Ост- и Вест-Индии. Эти два богатейшие собрания послужили основанием естественному кабинету при Академии наук. Вместе с другими экспонатами в Петербург переехала и царская любимица — четырёхлетняя мумия в поблёкшем роброне и золочёных туфельках, так восхитившая Петра двадцать лет назад.
Здесь мы переходим к светлой стороне страстного увлечения царя медициной. Пётр много содействовал развитию врачебного искусства в России. При нем с 1706 по 1717 годы в столицах и других городах были учреждены госпитали и хирургические училища, анатомические театры и ботанические сады, заведены казённые аптеки. В 1717 году велено было озаботиться приисканием в России минеральных источников. Открытые раньше Липецкие и Олонецкие железные воды получили должное устройство.
В Амстердаме Пётр узнал, что Франция готова выступить посредницей между Россией и Швецией в мирных переговорах. Царь решил ехать в Париж.
Разъезжая по Европе, Пётр ещё ни разу не посетил прославленной столицы Людовика XIV. В глазах царя Франция не представляла для России никакой ценности – ни политической, ни военной, ни промышленной. «Русскому нужен голландец на море, немец на суше, а француз ему совсем ни к чему», – говорил Пётр. Да и в представлении всехристианнейшего короля-солнца, до самой его смерти, Московия продолжала оставаться дикой страной: имя победителя Карла XII даже не значилось в списке европейских государей, ежегодно печатавшемся в Париже. Правда, после Полтавы кое-что в отношениях двух стран стало меняться. Пётр выписал для благоустройства своего парадиза (то есть рая, так он называл Петербург) знаменитых французских архитекторов – Растрелли, Лежандра, Леблона, Каравака; барон де Сент-Илер заведовал невскими верфями, граф де Лоне значился среди камер-юнкеров царя, а его супруга состояла статс-дамой при молодых царевнах, дочерях Петра и Екатерины. В Петербурге, на Васильевском острове, была основана французская церковь, и её настоятель отец Калю принял звание «духовника французского народа», проживающего в северной столице. В свою очередь в портовых городах Франции появились русские навигаторы – командированные дворянские дети, обучавшиеся морскому делу.
И вот теперь сам русский царь ехал в центр европейской цивилизации и культуры, слава о котором гремела по всему свету.
Людовик XIV умер 1 сентября 1715 года, в возрасте 76 лет. Таким образом, на протяжении 33 лет он и Пётр были товарищами по délicieux metier de Roy (восхитительному ремеслу монарха). Но если слава и мощь России за это время постоянно росли и крепли, то сияние короля-солнца неудержимо меркло. Последние годы его жизни были омрачены военными катастрофами и всеобщим разорением Франции.
К бедствиям государства присоединилась семейная трагедия. В 1711 году внезапно умер дофин. Его сын, герцог Бургундский, объявленный дофином, скончался в следующем году – оспа унесла его за неделю. А спустя несколько дней сын герцога Бургундского последовал за отцом.
У Людовика XIV остался последний отпрыск по прямой линии – другой правнук, Луи. Он тоже переболел оспой, но поразительным образом выздоровел, – быть может, потому, что его нянька заперла двери его комнаты и не пустила к нему врачей с их кровопусканиями и рвотными. В момент смерти Людовика XIV его правнуку, будущему Людовику XV, было пять лет.
Регентом королевства был провозглашён племянник Людовика XIV – Филипп герцог Орлеанский. Это был 42-летний приземистый здоровяк и отчаянный бабник.
Он готов был любить всех женщин без изъятия – худых и полных, высоких и низких, красивых и дурнушек, розовощёких крестьянок и томных принцесс. Его мать говорила: «Он до женщин сам не свой. Ему дела нет, каковы они собой, лишь были бы веселы, не скромничали, любили поесть и выпить». На её упрёки во всеядной чувственности регент пожимал плечами: «Ах, матушка, ночью все кошки серы».
С началом его правления по Франции распространилась эпидемия чувственности и сладострастия. Двор мгновенно перебрался из чопорного Версаля в весёлый и легкомысленный Тюильри. Ходили слухи об оргиях у регента, во время которых все приглашённые сидели за столом обнажёнными. У себя дома герцог Орлеанский был так непристоен, что его жена не смела пригласить гостей на семейные обеды. При всем этом регент и не думал надевать на себя хотя бы личину благопристойности, открыто демонстрируя своё презрение к морали и равнодушие к религии. Однажды, соскучившись во время мессы, он открыл книгу Рабле и стал вслух читать её, захлёбываясь от хохота.
Подражателей у регента нашлось предостаточно. Во Франции и в Европе наступала эпоха Ловеласов и Казанов.
На малолетнего короля – обворожительного мальчика с длинными белокурыми волосами, пушистыми ресницами и длинным носом Бурбонов – народ смотрел как на свою надежду. Не дай бог, если он умрёт и королём станет регент! Но здесь французы обманывались: в ожидании лучшего, они не обращали внимания на хорошее. Восьмилетнее правление герцога Орлеанского стало если не самым счастливым, то самым спокойным временем в истории Франции. В отличие от Людовика XV, который вырос сухим, бессердечным эгоистом, регент был гуманным, сострадательным человеком, без капли зависти и тени честолюбия. Он не только покровительствовал наукам и искусствам, но и первым позволил учёным и поэтам сесть за один стол с собой. Безраздельно преданный малолетнему королю, он и в мыслях не имел посягнуть на его права. К своим государственным обязанностям он относился со всей серьёзностью. В восемь часов утра, как бы ни была бурна предыдущая ночь, герцог Орлеанский неизменно садился за рабочий стол. Этот донжуан не терпел вмешательства женщин в политику и не позволял своим любовницам вершить государственные дела. Погремушки славы никогда не шумели у него в ушах. Хорошо понимая разорительность войн, он ни разу не потребовал от французских солдат покинуть казармы. Мир, мир и мир – к чему пачкать кровью белые лилии Бурбонов?
Опрокидывая устои морали, регент не щадил и традиций внешней политики. Он неожиданно сблизился с Англией – многовековым врагом Франции, а после поражения Карла XII, которого Людовик XIV использовал в качестве противовеса Австрии, регент начал поиски нового сильного союзника на Востоке. И вполне естественно, что взгляд его остановился на России. В свою очередь и Пётр, наконец, уяснил себе, какой практический интерес для России может представлять Франция. Посредничество в мире со Швецией – за такую услугу царь был готов взять на себя любые обязательства. Стремясь как можно крепче привязать к себе неожиданного союзника, Пётр предложил скрепить союз династическим браком: восьмилетняя Елизавета и семилетний Людовик – чем не пара!
Однако сближение с Россией вызвало протест кардинала Дюбуа, в чьих руках находилась внешняя политика Франции. Он был сторонником крепкого англо-французского союза и понимал, что Англия никогда не потерпит усиления русского могущества на Балтике. Отговаривая регента от чересчур тесного сближения с царём, Дюбуа твердил: «Царь страдает хроническими болезнями, а его сын (Алексей) никаких обязательств отца выполнять не станет». И регент не мог не чувствовать, что кардинал довольно трезво смотрит на вещи.
Пётр надеялся уладить противоречия в личной встрече. Намерение царя посетить Париж привело регента в большое волнение: предстояли большие расходы. Но отказать монарху в гостеприимстве было невозможно. И вот в Кале отправилась большая депутация придворных во главе с господином де Либуа из ближайшего королевского окружения – встречать незваного гостя.
Пётр пересёк границу Франции в сопровождении свиты из шестидесяти человек. Екатерина осталась дожидаться мужа в Гааге.
С самых первых шагов царя по французской земле де Либуа понял, что угодить северным варварам не так-то просто. На содержание свиты царя было выделено 1500 ливров в день – как и любому другому посольству. Однако князь Борис Куракин сразу восстал против этой суммы, показавшейся ему оскорбительной для царского величества, и своими притязаниями вверг де Либуа сначала в молчание, а потом в отчаяние, тем более что француз и так хватался за сердце, видя, как царский повар подаёт на стол Петру восемь блюд вместо полагавшихся по рациону трёх. Де Либуа пытался внедрить экономию, но его требование «прекратить ужины» вызвало у русских негодование – они не привыкли ложиться спать голодными! К счастью, из Тюильри прислали дополнительные средства с указанием, что «не следует стесняться в расходах, лишь бы царь остался доволен».
Но и после этого де Либуа приходилось нелегко. Утончённая французская гастрономия была не по вкусу лужёному желудку Петра. Де Либуа докладывал регенту: «Царь встаёт рано утром, обедает около десяти часов, ужинает около семи и удаляется в свои комнаты раньше девяти. За ужином он ест мало, а иногда и вовсе не ужинает, но между обедом и ужином поглощает невероятное количество анисовой водки, пива, вина и всевозможной пищи: любит соусы с пряностями, пеклеванный и даже чёрствый хлеб, с удовольствием ест горошек, съедает много апельсинов, груш и яблок. У него всегда под рукой два-три блюда, приготовленные его поваром. Он встаёт из-за роскошно сервированного стола, чтобы поесть у себя в комнате; приказывает варить пиво своему человеку, находя отвратительным то, которое подают ему, жалуется на все... Это обжора, ворчун». Впрочем, де Либуа находил в характере царя «задатки доблести», но в «диком состоянии». Царские вельможи, по его словам, проявляли не меньшую требовательность: «Они любят все хорошее и знают в том толк». Другими словами, французский царедворец признавал, что эти московиты не такие уж дикари.
Ещё труднее было уладить вопрос о средствах передвижения. Царь непременно желал доехать до Парижа за четыре дня. Но это представлялось невозможным – нельзя было достать столько упряжек, а предоставленные экипажи исторгли у русских крики негодования. Князь Куракин заявлял, что ещё не было видано, чтобы русский дворянин путешествовал в катафалке. Пётр привередничал ещё больше – он требовал не карету, а одноколку, на которой привык разъезжать в Петербурге. Такой повозки не оказалось ни в Дюнкерке, ни в Кале, а когда де Либуа, выбившись из сил, где-то раздобыл требуемый экипаж, царь вдруг переменил своё намерение. Он тронулся в путь в необычном экипаже, который сам для себя придумал. На носилки был поставлен кузов старого фаэтона, найденный на каретном дворе в Кале среди разного хлама, и все это сооружение было укреплено на каретных дрогах. Напрасно маркиз де Майи, приехавший с приветствием от регента, истощал своё красноречие, доказывая опасность путешествия в таком ненадёжном (и видит бог, дурацком) экипаже, – Пётр не хотел ничего слушать. «Люди обыкновенно руководствуются рассудком, – раздражённо писал в Тюильри маркиз, – но этот человек, если можно назвать человеком того, в ком нет ничего человеческого, вовсе не признает рассудка. – И добавлял: – Я желал бы от всего сердца, чтобы царь скорее прибыл в Париж и даже выехал уже оттуда».
Из Дюнкерка посольство приехало в Кале и здесь задержалось на несколько дней, чтобы отпраздновать православную Пасху. Под влиянием праздника царь сделался более обходительным с французами – посетил порт, произвёл смотр гарнизону и флоту, осмотрел крепость, магазины и фабрики. Обаятельность царя, по мнению де Либуа, представляла серьёзную опасность для чести госпожи президентши, на которую была возложена забота по приёму гостей. Впрочем, француз тревожился напрасно, так как по случаю Пасхи Пётр каждодневно бывал мертвецки пьян и заканчивал вечер в каком-нибудь из местных трактиров.
4 мая тронулись дальше. Пётр возвышался в своём паланкине и с любопытством осматривал местность. Увидев за Кале множество ветряных мельниц, указал на них с улыбкой: «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы!» Больше всего он был поражён нищетой простонародья – последствием разорительных войн короля-солнца – и делился своими впечатлениями с женой: «А сколько дорогою видели, бедность в людях подлых великая».
На другой день должны были проехать Амьен. Местный епископ сбился с ног, чтобы устроить царю торжественную встречу – с обедом, фейерверком, иллюминацией и концертом. Но когда все было готово, разнеслась весть, что царь потихоньку обогнул город и остановился в придорожном трактире, где истратил всего 18 франков на ужин для себя и свиты из тридцати человек, причём, сев за стол, вытащил из кармана платок и постелил его вместо скатерти. На просьбы епископа почтить Амьен высочайшим присутствием и отобедать в его доме чем бог послал Пётр отвечал, что он солдат и для него довольно сухаря и воды. Насчёт последней царь кривил душой. В эти же дни он писал Екатерине: «Благодарствую за венгерское, которое здесь зело в диковинку, а крепиша (водки) только одна фляжка осталась, не знаю, как быть».
Ещё Пётр жаловался ей на бессилие и одолевавший его почечуй (геморрой). Он чувствовал, что стареет, что нравиться женщине, почти наполовину его моложе, – дело трудное, и в качестве самозащиты трунил над своей фигурой и годами. А чтобы распотешить свою Катеринушку, недужный «старик» Пётр осыпал её подарками, не столько ценными, сколько выражавшими его всегдашнюю заботу и внимание к ней: дарил ей попугаев, канареек, мартышек, слал то материю на платье, то кружева, то цветы, то карлу-француза. Екатерина благодарила и отдаривалась клубникой, сельдью, рубашками, галстуками, не забывала о крепише и венгерском и вздыхала в письмах по муженьку – вот если б он был при ней, она б ему нового «шишечку» сделала (так они называли своих сыновей).
В полдень 7 мая в Бомоне-на-Уазе Петра встретил маршал Тессе, присланный регентом. Для встречи царя и его свиты был подготовлен целый поезд королевских карет. Триста кавалеристов в красных мундирах из личной охраны короля составили почётный эскорт. Приветствуя царя, Тессе тщательно подмёл шляпой землю.
Пётр разместился с Тессе на мягких, обитых штофом подушках одной из королевских карет. Как только закрыли дверцы, и карета тронулась, маршал достал из-за широкого обшлага надушенный платок и поднёс его к носу – причиной тому была любимая чесночно-луковая подлива царя.
В девять часов вечера кортеж подъехал к Лувру. Царю отвели покои в апартаментах королевы-матери. Специально к приезду почётного гостя во дворце освежили позолоту и штукатурку, стены увешали картинами знаменитых маринистов, в спальне приготовили кровать, некогда заказанную госпожой де Ментенон для короля-солнца, – «самую богатую и великолепную вещь на свете».
Пётр вошёл в залу, где для него и свиты был накрыт стол на шестьдесят персон, бросил вокруг рассеянный взгляд и объявил, что это помещение слишком роскошно и чересчур освещено. Затем, подойдя к столу, он отведал несколько сортов вина, выпил два стакана пива, закусил хлебом с редиской и направился к выходу. Его свита, оглядываясь и сглатывая слюну, последовала за ним.
Царя повезли в отель «Ледигьер» (до наших дней не сохранился).
Здесь он также остался недоволен чрезмерной роскошью, но смирился с этим и только распорядился принести свою походную кровать, на которой и устроился в гардеробной.
Наутро приехал регент. Пётр вышел в приёмную, обнял его, потом повернулся спиной и направился в свои покои, предоставив гостю с князем Куракиным, который был за переводчика, следовать за ним. Свита герцога Орлеанского была оскорблена и фамильярным объятием, и шествием царя впереди регента: в поведении царя французы увидели «надменное высокомерие» и «отсутствие всякой любезности». Знали бы они, что Пётр ещё сдерживался и ради важности визита стремился строго соблюдать этикет, которому был столь привержен французский двор!
Царь и герцог сели в кресла друг напротив друга; беседа длилась около часа. Затем они вышли из кабинета – Пётр снова шёл впереди. В приёмной царь отвесил регенту глубокий поклон (довольно неуклюжий, по мнению французов) и расстался с гостем на том же месте, где и встретил его.
Следующие три дня Пётр провёл затворником. Ему страстно хотелось погулять по Парижу, но он заставил себя дождаться официального визита короля. Впрочем, когда карета Людовика XV въехала во двор отеля «Ледигьер», Пётр, увидав хорошенького белокурого мальчика, вмиг позабыл об этикете и в порыве нежных чувств подхватил царственного ребёнка на руки, затормошил и зацеловал. Обмен приветствиями в приёмной занял не более четверти часа, после чего царь на руках отнёс терпеливого Луи в карету.
Екатерину Пётр известил: «Объявляю вам, что в прошлый понедельник визитовал меня здешний каралище, который пальца на два больше Луки нашего (имя царского карлика), дитя зело изрядное образом и станом, по возрасту своему довольно разумен...»
На следующий день он тем же манером отдал визит королю – взяв вышедшего навстречу Луи на руки, поднялся с ним по ступеням лестницы в приёмную.
С официальной частью пребывания Петра в Париже на этом было покончено, этикет соблюдён. Наконец-то он свободен! И вот на улочках Парижа появился высокий человек в сером сюртуке из плотной материи и серой жилетке с бриллиантовыми пуговицами, без галстука, без манжет, без кружев у обшлагов рубашки; поверх сюртука была перекинута портупея, отделанная серебряным позументом, на поясе, по русскому обычаю, висел нож; тёмный – по испанской моде – парик был сзади обрезан.
Этот костюм сразу вошёл в моду среди парижан под названием «одежда царя», или «костюм дикаря».
Париж с его полумиллионным населением был третьим по величине – после Лондона и Амстердама – городом Европы. Большие дворцы – Тюильрийский, Люксембургский – и дома вельмож большей частью располагались на тогдашней окраине Парижа, в местах довольно пустынных – за Монпарнасом уже простирались поля и пастбища. Подлинная жизнь города сосредоточивалась вокруг Сены. Пять мостов связывали северную и южную части Парижа с их путаницей узких улочек, четырёх- или пятиэтажными домами с островерхими крышами и тремя площадями – Королевской, Вандомской и площадью Побед.
Тесные проходы между домами были забиты людьми и экипажами. Грохот колёс с железными ободами, крики возниц и прохожих с непривычки просто оглушали. Среди первых неприятных впечатлений были и нестерпимая вонь, и грязь, поскольку мусор, человеческие испражнения и внутренности забитых животных вываливались из окон домов прямо на мостовую, которую каждый день устилали свежей соломой. Треть населения города составляли нищие, воры и проститутки. С наступлением ночи власть над Парижем полностью переходила в их руки; поэт Буало писал, что самый тёмный и безлюдный лес может считаться по сравнению с Парижем безопасным местом. Но до полуночи кафе, трактиры, рестораны и театры были полны посетителями, любители погулять расхаживали по Кур-ля-Рен – длинной дорожке вдоль Сены, на илистых берегах которой женщины стирали белье, а также в Пале-Рояле, Люксембургском и Ботаническом садах на Елисейских Полях укрывались влюблённые.
Расширяя и благоустраивая Париж, Людовик XIV распорядился снести городские укрепления, возведённые ещё во времена Столетней войны для защиты от англичан. К началу XVIII века только бастион Святого Антония с его восемью башнями продолжал возвышаться над северо-восточной частью города – это была знаменитая Бастилия.
Однако фривольный дух регентства проник и за стены некогда грозной тюрьмы: здесь между узниками и узницами возникали страстные любовные романы, а верные дамы, подкупив охрану, смело посещали своих возлюбленных. Впрочем, теперь Бастилия в основном пустовала, лишь изредка в ней со вкусом устраивался на несколько недель какой-нибудь герцог, наказанный за дуэль, да рассерженные отцы семейств помещали сюда для исправления своих распутных сыновей, которые коротали время, играя на гитаре, сочиняя стихи, занимаясь атлетическими упражнениями в комендантском саду и выдумывая меню для друзей и любовниц.
В дни, когда Пётр гулял по Парижу, в Бастилии сидел всего один узник – 23-летний Вольтер. Молодой человек, хорошо принятый в компании герцога Орлеанского, искупал здесь свой грешок – ему вздумалось позабавить парижан игривыми стишками по поводу добродетели регента и его дочери, герцогини Беррийской.
В 1717 году он ещё носил своё настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ. В этом году появился анонимный стихотворный памфлет «Я видел», направленный против регента и его любовницы герцогини Беррийской, славившейся невероятным распутством.
В памфлете были такие строки: «Я видел то, видел это, видел все злоупотребления, совершенные и предполагаемые... Я видел это зло, а мне только двадцать лет». Аруэ было немногим более двадцати, он был уже известен при дворе, как поэт и остроумец, чувствовавший себя как рыба в воде на весёлых ужинах в Версале — этого оказалось достаточным, чтобы счесть его автором сатиры. Примечательно, что друзья поэта, находившие поэму превосходной, подтвердили, что видели, как Аруэ писал её. Между тем впоследствии выяснилось, что её настоящим автором был поэт Лебрюн. Справедливости ради надо заметить, что Аруэ был не совсем безгрешен — его перу принадлежала другая сатира: «Регент-Пьеро», появившаяся почти одновременно с «Я видел».
Герцог Орлеанский решил проучить предполагаемого автора памфлета. Встретив Аруэ у Пале-Рояля, он подозвал его и сказал:
— Месье Аруэ, я бьюсь об заклад, что заставлю вас увидеть то, чего вы ещё не видели.
Поэт понял, на что намекает регент, но с самым невинным видом осведомился:
— Что же это, монсеньор?
— Бастилия.
— А, монсеньор, оставьте её для тех, кто уже видел!
Когда Аруэ желал отказаться от приписываемых ему анонимных произведений, он приводил один-единственный довод, который казался ему неотразимым: «Я не мог написать таких плохих стихов». Это доказательство вовсе не казалось регенту таким уж неоспоримым, и 17 мая последовал его приказ арестовать поэта. В бастильском журнале за этот день находится следующая запись: «Франсуа Мари Аруэ, 23 лет, родом из Парижа, сын Аруэ, казначея счётной экспедиции, посажен в Бастилию 17 мая 1717 года за сочинение оскорбительных стихов на Регента и герцогиню Берри».
Полицейский комиссар Изабо, пришедший в крепость для допроса Аруэ, спросил, где находятся его бумаги.
— В моем бюро, — ответил арестант.
— Не верю, — настаивал комиссар. — У вас есть списки памфлета. Где они?
Тут в голове у насмешливого Аруэ родилась одна идея.
— Мои бумаги спрятаны в уборных, — сказал он.
Поэт отказался уточнить, в каких именно уборных он прячет антиправительственные произведения, и полиция насмешила не одну сотню парижан, обыскивая подряд все уборные, пока Изабо наконец не догадался, что попался на розыгрыш.
Хотя Аруэ содержали не очень строго, все же это была тюрьма, и узник, привыкший к комфорту, страдал от отсутствия предметов туалета. В письмах родным он просил прислать «два индийских платка — один для головы, другой для шеи, ночной чепец, помаду...», а также Гомера и Вергилия, его «домашних богов».
Но все неприятности забывались за работой. Несмотря на то, что ему не давали ни перьев, ни чернил, ни бумаги, он начал в тюрьме «Генриаду», — записывая строки эпоса, вскоре составивших славу французской литературы, карандашом на полях книг. Полицейский Эро в мемуарах свидетельствует, что поэт сочинял, засыпая на жёсткой тюремной постели, а, просыпаясь, вновь принимался за работу.
Впрочем, первое заключение в Бастилии оказалось сравнительно кратковременным и только принесло славу ещё малоизвестному тогда поэту. 10 апреля 1718 года комендант Бастилии Бернавиль получил письмо за подписью восьмилетнего Людовика XV: «Я пишу Вам с ведома моего дяди герцога Орлеанского, регента, чтобы известить о моем распоряжении освободить сьера Аруэ, которого Вы по моему приказанию содержите в моем замке, Бастилии... За это я прошу Бога, чтобы Он воздал Вам...» На рассвете Аруэ покинул тюрьму.
При следующей встрече с регентом он сказал, поклонившись:
— Я прошу ваше высочество впредь не заботиться о моем жилище и пропитании.
После этой истории Франсуа Мари Аруэ принял имя де Вольтера.
Пётр, конечно, не мог знать, что этот легкомысленный юнец сорок лет спустя напишет первое историческое исследование о нем – «Историю Российской империи при Петре Великом».
Пётр предварительно составил перечень всего, что ему хотелось осмотреть в Париже, – список получился длинным. Сопровождать царя и следить за его безопасностью было поручено маршалу Тессе, как человеку прекрасно воспитанному и не знающему, куда девать время. Осмотр города начался 12 мая в четыре часа утра – Пётр встретил рассвет на Королевской площади, любуясь тем, как солнце багровым пламенем горит в окнах домов и дворцов.
На следующий день он перешёл на левый берег Сены и побывал в обсерватории, на знаменитой королевской мануфактуре по изготовлению гобеленов и в Ботаническом саду. Наскоро покончив с изящным – парками и дворцами, — оставшееся время он посвятил ремесленным мастерским и торговым лавочкам, где все внимательно разглядывал и обо всем дотошно расспрашивал.
В Доме инвалидов, где получали кров и уход четыре тысячи ветеранов и калек королевской армии, он отведал солдатского супа, выпил за их здоровье вина и похлопал по спине нескольких инвалидов, назвав их своими камрадами. Французская же армия не вызвала у него восторга. После смотра он поморщился: «Я видел нарядных кукол, а не солдат. Они ружьём финтуют, а в марше только танцуют».
Эти прогулки Пётр в основном совершал пешком, но иногда останавливал первую попавшуюся карету, высаживал седока и уезжал. В этих случаях бедный Тессе сбивался с ног, отыскивая исчезнувшего царя.
Пётр носился по городу очертя голову, пока его не свалил очередной приступ лихорадки. Тогда он сбавил темп и дал регенту увлечь себя в Оперу. В отведённой царю ложе герцог Орлеанский сам, стоя, прислуживал ему с подносом в руках, когда Пётр желал охладить себя пивом. Публику весьма удивляло и забавляло это необычное зрелище.
Основные сведения о личной жизни царя парижане получали от Вертона – повара в отеле «Ледигьер», которому было поручено кормить Петра и его свиту. «Невероятно, – рассказывал Вертон, – сколько царь съедал и выпивал, садясь за стол всего дважды в день, не говоря о том, сколько он поглощал пива, лимонада и прочих напитков в промежутке. Что до его свиты, то они пили еще больше: после еды каждый опустошал по крайней мере бутылку-другую пива, а иногда ещё – вина и крепких напитков».
Регент познакомил Петра со своей матерью – 65-летней сплетницей Елизаветой Шарлоттой. Пожилая дама была очарована царём. «Сегодня у меня был великий посетитель, мой герой – царь, – записала она. – Я нахожу, что у него очень хорошие манеры... и он лишён всякого притворства. Он весьма рассудителен. Он говорит на скверном немецком, но при этом объясняется без затруднения и скованности. Он вежлив во всем, и здесь его очень любят».
Действительно, многие французские вельможи меняли своё первоначальное неблагоприятное мнение о царе. Маршал Виллеруа писал старой фаворитке короля-солнца госпоже де Ментенон: «Я должен вам сказать, что этот монарх, которого называют варваром, вовсе не таков. Он проявляет великодушие и благородство, которых мы в нём никак не ожидали».
Париж делал своё дело.
Впрочем, старая владычица не разделила восторгов своего корреспондента. Дело в том, что, отправляясь в Версаль, царь и его спутники захватили с собой целый букет дам весёлого поведения, которых разместили в бывших покоях благочестивой старухи. Госпожа де Ментенон, жившая в монастыре, куда она удалилась после смерти короля-солнца, была потрясена осквернением своего храма добродетели. Личная встреча с царём лишь усугубила её неприязнь. Чтобы скрыть свой возраст, фаворитка приняла Петра в сумерках, задёрнув шторы и оставив лишь узкую полоску света. Но Пётр, войдя в комнату и желая получше рассмотреть бывшую красавицу, безжалостно раздвинул шторы, сел рядом с ней на кровать и в упор уставился на неё. Обоюдное молчание тянулось довольно долго. Наконец царь спросил, какой недуг её гложет. «Старость», – прошамкала старуха. Царь посидел ещё, потом встал и молча вышел.
В свою очередь, Пётр остался чрезвычайно недоволен своим посещением Фонтенбло, где его принимал граф Тулузский, один из внебрачных сыновей добродетельного короля-солнца. Хозяин уговорил царя поучаствовать в охоте на оленей. Вышел конфуз. Французские дворяне верхом носились по лесу, ловко перемахивая через ручьи и поваленные деревья, царь же насилу вынес бешеную скачку и, преодолевая одно препятствие, едва не свалился с лошади. Рассерженный и пристыженный вернулся он во дворец, во весь голос ругаясь, что охоты этой он не понимает, не любит и находит её слишком жестоким развлечением. В знак своего неудовольствия он отобедал один, без графа Тулузского, и в тот же день уехал. Сопровождавший царя герцог д’Антен не был допущен в царскую карету – и не пожалел об этом, так как дорогой от обильной еды и выпивки Петра вырвало.
Так прошло шесть недель пребывания Петра во Франции. Пора было знать и честь. В дипломатическом отношении визит был бесплоден – царю не удалось заключить ни военного союза, ни сосватать Елизавету за малолетнего «каралища». Да это и к лучшему, иначе Россия потеряла бы хорошую императрицу, а во Франции стало бы одной несчастной королевой больше. Вы, наверное, и без меня знаете, что за человек был Луи XV, сказавший своё знаменитое: «После нас хоть потоп».
Напоследок царь ещё раз сходил в обсерваторию, взобрался на башню собора Нотр-Дам и посетил больницу, где при нем соперировали катаракту. Искусство гораздо меньше интересовало его, а знаменитый зал Лувра, где хранились королевские драгоценности на сумму в тридцать миллионов ливров, вызвал у него презрительную гримасу – счёл, что деньги выброшены на ветер.
Пошла череда прощальных визитов, которые закрепили двойственное отношение французов к Петру. Кардинал Дюбуа находил, что царь просто чудак, рождённый, чтобы быть боцманом на голландском корабле. Герцог Сен-Симон записал в своих знаменитых мемуарах, что это был монарх, «внушавший восхищение своей безграничной любознательностью ко всему, что имело касательство к управлению, торговле, просвещению, полицейским мерам и прочему... Его отличало дружелюбие, которое отдавало вольностью обхождения, но он не был свободен от сильного отпечатка прошлого своей страны».
Вольтер позже поставит французам в вину, что, рассмотрев в лупу странные манеры Петра, они не заметили великого человека.
При прощании Пётр изменил своей обычной скупости и пожертвовал 50 тысяч ливров своим телохранителям и ещё 30 тысяч – фабрикам, которые он посетил. Скудные чаевые, раздаваемые им в трактирах, были платой частного человека; теперь за гостеприимство расплатился государь.
Воскресным утром 20 июня Пётр незаметно и без эскорта покинул Париж. Его впечатления от прославленного города также были противоречивыми. «Жалею, – говорил он, – что домашние обстоятельства принуждают меня так скоро оставить то место, где науки и художества цветут, и жалею притом, что город сей рано или поздно от роскоши и необузданности претерпит великий вред, а от смрада вымрет».
В Реймсе Пётр сделал остановку, но осмотрел только собор, где хранилось знаменитое Евангелие, на котором веками приносили присягу короли Франции. К изумлению католических епископов и священников, царь нагнулся и вслух прочёл древние письмена: книга оказалась написанной на церковно-славянском языке – это Евангелие шестьсот лет назад привезла с собой княжна Анна Ярославна, дочь Ярослава Мудрого, выданная замуж за Генриха I.
21 июня Пётр прибыл на курорт в Спа, где провёл пять недель – пил воду и лечился. Екатерина скучала и звала его поторопиться, чтобы весело отметить окончание долгой разлуки. Пётр отвечал: «И то правда, более пяти (рюмок или стаканов вина) в день не пью, а крепиша (водки) по одной или по две, только не всегда: иное для того, что сие вино крепко, а иное для того, что его редко. Оканчиваю, что зело скучно, что... не видимся».
Встретившись в Амстердаме, дальше они поехали вместе. Следующую большую остановку сделали в Берлине. Пётр попросил Фридриха Вильгельма поселить его подальше от городского шума. Король отвёл ему загородный дворец своей супруги, которая, узнав об этом, чрезвычайно встревожилась: во дворце находилась богатая коллекция фарфора, дорогие венецианские зеркала, а разрушительные привычки царя были хорошо известны ещё со времён его проживания в доме адмирала Бенбоу. Чтобы избежать возможных убытков, королева приказала вывезти из дворца мебель и все украшения, которые могли легко разбиться.
Пётр и Екатерина прибыли в Берлин водным путём. Фридрих Вильгельм встречал их на берегу. Он помог Екатерине сойти; Пётр спрыгнул на землю сам и обнял короля: «Я рад видеть вас, брат Фридрих!» Он попытался обнять и королеву, но та оттолкнула его. Екатерина почтительно поцеловала у королевы руку и представила ей свою свиту – несколько десятков дам, которые все, собственно говоря, были горничными, кухарками и прачками. Каждая из них держала на руках богато одетого младенца и на вопрос королевы, чей это ребёнок, отвечала, кланяясь по-русски, в пояс, что это царь почтил её дитятей. Видя, что королева не удостоила её дам и взглядом, Екатерина в ответ высокомерно обошлась с прусскими принцессами.
Когда на другой день посланцы короля явились к царю с приглашением на приём у королевы, они застали Петра в объятиях двух фрейлин жены: царь ласкал их обнажённые груди и не прерывал этого занятия во все время, пока королевские придворные держали речь.
За столом у королевской четы Петра посадили рядом с королевой. Когда подали жаркое, он взялся за нож – и в этот момент с ним случился припадок: со страшным, искажённым лицом царь некоторое время размахивал ножом перед самым носом насмерть перепугавшейся супруги Фридриха Вильгельма. К счастью, все обошлось, конвульсии быстро прошли, и Пётр снова принялся за еду. С бала царь тайком улизнул и отправился пешком бродить по городу.
На следующий день Фридрих Вильгельм лично показывал гостю все достопримечательности своей столицы. Между прочими редкостями король похвастался собранием медалей и античных статуэток. Внимание царя привлекла одна фигурка в очень непристойной позе – в Древнем Риме такими статуэтками украшали дома новобрачных. Пётр не мог налюбоваться ею и вдруг приказал Екатерине поцеловать её. Екатерина брезгливо отвернулась. Глаза Петра засверкали бешенством. «Ты головой заплатишь за отказ!» – рявкнул он. Испуганная Екатерина поспешно чмокнула статуэтку, которую Пётр потом, не церемонясь, выпросил у Фридриха Вильгельма. Ему также понравился дорогой шкаф из чёрного дерева, приобретённый Фридрихом Вильгельмом за огромные деньги: Пётр увёз и его, к всеобщему отчаянию королевской семьи.
Царь погостил у брата Фридриха два дня. Едва он уехал, королева бросилась в свой загородный дворец – к её ужасу, картина, которую она застала, напоминала разрушение Иерусалима. Чтобы устранить последствия царского гостевания, ей пришлось чуть ли не заново обустроить весь дворец.
В Россию Пётр увозил свой портрет, сделанный в Спа Карлом де Моором: величавый государь, исполненный зрелого довольства своим делом, чувствующий себя повелителем всюду – на Сене, как и на Неве. Однако в изгибе губ и особенно в выражении глаз, как будто болезненном, грустном, почти страдальческом, Петру чудилась какая-то придавленность и усталость. Где былая неутомимость, юношеская самоуверенность, неоскудевающая весёлость? Видно, что устал человек, вот-вот попросит позволения отдохнуть немного.
11 октября он возвратился в Петербург. Девятилетняя Анна и восьмилетняя Елизавета ожидали его перед дворцом, одетые в испанские костюмы, а шишечка Пётр Петрович встретил отца в своей комнате, в офицерском мундирчике, верхом на маленьком исландском пони. Екатерина, стоявшая рядом с сыном, смеясь, представила Петру «хозяина Петербурга».
Рассмеялся и Пётр. Поднял сына на руки, потряс в воздухе. Да, его наследник, самодержец российский! Другого нет.
Для проявления душевной щедрости
Сбербанк 2202 2002 9654 1939
Мои книги
https://www.litres.ru/sergey-cvetkov/
У этой книги нет недовольных читателей. С удовольствием подпишу Вам экземпляр!
Последняя война Российской империи (описание и заказ)
ВКонтакте https://vk.com/id301377172
Мой телеграм-канал Истории от историка.