Ах, что за славная земля вокруг залива Коктебля:
Колхозы, бля, совхозы, бля, природа.
Но портят эту красоту Сюда наехавшие ту-
неядцы, бля, моральные уроды.
Владлен Бахнов
Песню из эпиграфа написал в 1963 г. поэт и сценарист Владлен Бахнов,
издеваясь над статьей лауреата Сталинской премии
писателя и журналиста Аркадия Первенцева "Куриный бог"
(газета "Советская культура", 24 авг. 1963), в которой
тот клеймил нонконформистскую молодежь, отдыхающую "дикарем"
Дух сотрудничества физиков (и не только) всей страны преследовал меня и на отдыхе. Наилучшие воспоминания связаны с Коктебельскими посиделками и попивалками. Начиная с 1979 года, я часто бывал в этом прелестном курортном поселке. «Страна голубых холмов», — именно так переводится название поселка.
Попав впервые в Коктебель, я снял комнату у местного шофера Валерия на улице Серова. Участок примыкал вплоть и даже забирался на киловую горку. Кил – это вулканический пепел, скопившийся при извержениях вулкана Кара-Даг. Невдалеке плато Тепсень - остатки древнего городища, расположенного на южной окраине поселка Коктебель, там сохранились едва различимые остатки жилых и хозяйственных построек, храмов и некрополей. Верхнюю точку участка венчает деревянная будка сортира, он господствует над всем поселком. Чуть ниже – кухня, далее пристройки для жильцов и, наконец, внизу дом хозяев.
Иногда удавалось достать путевку в писательский дом, принадлежащий Союзу писателей СССР. «Писдому», как его называли истинные «коктебельцы», принадлежала небольшая территория в посёлке, с хорошими номерами, неплохим тенистым парком с клумбами и даже бассейнами, теннисные корты, музыкальный салон, чайный домик. В 70-тых еще теплилась полоска галечного пляжа, сплошь состоящего из полудрагоценных камней. Кое кто увозил с собой домой целые коллекции сердоликов, агатов и аметистов. Очень неплохая столовая, имеющая выход на набережную напротив писательского дома, где обитали по вечерам художники, которые могли продавать свои картинки и акварельки всем желающим. Это было единственное место в СССР, где была разрешена (условно) свободная торговля произведениями искусства. Иногда туда заглядывала и милиции. Тогда художники отходили от своих картинок и нельзя было определить, кто собственно говоря, торгует этими произведениями искусства. Однажды один милиционер подошёл к стопке картинок и спросил чьи они, но никто не признался. Тогда один из фланирующих по набережной писателей сказал, что неважно кому принадлежат эти картинки и, если они не ваши, то вы их лучше не трогайте, и милиционер, пристыженный отошёл в сторону. Я там познакомился с несколькими художниками и художницами. Был один художник «пунктуалист», который ставил одну точку на холст в течение нескольких минут. Мои знакомые художницы боялись его. Когда меня спрашивали: «Вы тоже советский писатель?», я отвечал: «Скорее русско-советский!».
Был небольшой рынок, несколько столовых и ресторанов, палаточки, где жарили кебабы, называемые «мититяями». Как ответил мне мой шурин Гена, житель Калининграда, на мои рассказы о мититяях: Я не знаю, что такое мититяй, но я знаю, что такое Пагегяй! (Паге́гяй — город на западе Литвы.) Автоматы с разливным вином, иногда привозили разливной хороший портвейн из местного завода. Но все это было до 1987 года, до горбачевского указа об искоренении пьянства на Руси.
Как говорила моя соседка по квартире, артистка МХАТа, Алла Каштанова: «Коктебель - это не поселок, это - состояние». Dolce far niente – «прекрасное ничегонеделание», как у Э. Гилберт "Ешь.Молись.Люби".
Итальянская философия жизни гласит: наслаждайся каждым моментом и не спеши. И, наконец, можем же мы, наконец, расслабиться в отпуске, не думать о работе, не грузить себя задачами, которые не всегда сможем и не успеем выполнить, а просто отрелаксировать и набраться сил? Дела, как я успел убедиться за свою жизнь, или идут сами по себе или просто поджидают нас, пока мы отсутствуем. Il bel far niente - это искусство отключать рассудок и забыть на время все, вызывающее стресс и фрустрации.
Не всякий, как говорила Алла, может испытывать это состояние. Ты — относишься к коктебельскому типу, а вот Боря нет. Борис Быстров - муж Аллы, артист театра имени Ермоловой, хороший компанейский мужик, мастер рассказывать анекдоты. Когда-то он снялся в главной роли в фильме "Волшебная лампа Аладдина", а теперь, на склоне лет, занимается вместе со своей последней женой Ириной Савиной, тоже артисткой театра им.Ермоловой, озвучкой сериалов и мультфильмов.
Когда я впервые вошёл во двор своей будущей резиденция на улице Серова, я был взъерошен, жара доконала меня, и я был рад что смог наконец сбросить свои вещи, помыться, успокоится и отдохнуть. Здесь меня радушно встретили другие жильцы этого дома. Это был Миша Киселевич со своей женой Аллой. Мы очень подружились, вечерами играли в домино, в карты, пили местное вино и коньяк. В Москве Киселевич был художником оформителем, он рисовал всевозможные плакаты и зарабатывал на этом вполне достаточно, чтобы можно было месяц-два в сезон отдыхать в Коктебеле. Жил он в Москве на «правом берегу» Арбата. По-моему, дом 42 или 46. Внутри двора стоял мезонин. Миша занимал половину первого этажа, это была трёхкомнатная квартира с мастерской и такое одиозная расположение, что к нему его друзья заходили даже через окно. В конце 80-х его, к сожалению, его выселили куда-то в Ясенево и мы с ним больше не виделись.
Количество знакомых в Коктебеле может удваивается и даже утраиваться каждый день, это как цепная разветвленная реакция. Однажды с моим приятелем из института химической физики, теоретиком Геной Голубковым мы собирались пойти вечером в кафе. Проходя мимо окна одной из квартир, сдаваемых в наём мы увидели двух студентов, которые стали махать нам руками и приглашать войти. Оказалось, что гости, которых они пригласили не пришли, и они решили, чтобы не скучать, пригласить нас, казалось бы первых встречных. Мы посидели с ними часа два, наставили молодёжь на путь истинный и пошли дальше. Через некоторое время в одном из двориков мы обнаружили семинар на тему о даосизме, проводимый астрологом Мишей Левиным, я кстати с ним пересекался в Москве, в самом начале своего увлечения астрологией.
Мы посидели и там, послушали, попили вина. Вино здесь продавалась по 20 коп. за стакан и днём это вино из автоматов собирали в трёхлитровые банки, количество банок зависело от состояния и настроения угощающего. Там к нам присоединился Саша Чалтыкян, сын главного режиссера тбилисского Русского драмтеатра. Саша в то время находился во Всесоюзном розыске по причине участия в краже джинсов у какого-то москвича. Я был знаком с его отцом и недавно с ним виделся в Тбилиси. Я передал Саше, что его отец очень страдает по причине его криминальной деятельности, и просит его явиться с повинной, что Саша и сделал по приезде в Москву после коктебельского отдыха.
На утро мы с Голубковым пошли играть в теннис на корты писательского дома. Рядом находился музыкальный салон, откуда раздавалась неплохая фортепиано музыка. Мы зашли туда и обнаружили молодую пианистку, играющую Шуберта и Шопена. При знакомстве оказалось, это была вновь принятая в Московскую государственную консерваторию студентка Катя. Мы договорились вечером встретится на променаде около писательского дома. Когда мы увидели её под руку с её мамой, побежали за ними крича: «Катя, Катя». Мама обернулась и сказала: «Ребята, я вас не знаю!». На что я заметил, что у меня тоже есть хорошая знакомая, которая в этом году поступила также в консерваторию. Кто же это, поинтересовалась мама, я там всех знаю. Я ответил, что это дочь нашего главного конструктора Коли Чебуркина, Марина, поступившая туда по классу органа. Ну, тогда это меняет дело – сказала мама, присоединяйтесь к нашей компании. Впоследствии мы часто бывали на презентациях и представлениях Кати и Марины в малом зале Консерватории.
Кого только не встретишь на тесных улочках Коктебеля. Однажды, в жаркий полдень, на набережной Голубого залива мне навстречу шла белокурая красавица в красном платье, в красной шляпе с широкими полями и в белых перчатках. Оказалось, что это моя соседка по московской квартире Аллочка Каштанова, известная в посёлке как лучший специалист по изъятию дынь из торгового оборота. Рано утром она появляется на рынке, подходит к прилавку с дынями и выбирает лучший экземпляр. Затем кладёт её в сумку и с трагическим «Ах» удаляется. Торговцам ничего не остаётся, как только восхищаться её потрясающим актёрским мастерством, глядя ей вслед и цокать языком.
«Что это ты напялила перчатки в такую жару» спросил я? Видишь ли, Серёжа, меня в составе группы коктебельских подруг арестовали при «незаконном» сборе миндаля в садах Коктебеля. И под караулом отправили в наказание на чистку такового в заготовительный цех совхоза. Всем известно, что при чистке миндаля, при отделении его зелёнкой шкурки от собственно ореха, на руках остаются несмываемые днями чёрные следы. Вот я и надела эти перчатки, чтобы не оскорблять взгляды курортников таковыми. Так что заходи ко мне сегодня вечером, мы будем лакомиться только что начищенным мною и моими товарками миндалём, который я вынесла из закромов совхоза, и запивать его вином за приятной беседой.
Из знакомых и товарок Аллы в Коктебеле мне запомнилось Оля Солоухина, дочка писателя Владимира Солоухина. Он посвятил ей целую повесть, которая называлась «Прекрасная Адегине». Оля прекрасна танцевала и была вообще умненькая и симпатичная барышня. Уже в Москве они как-то угощали нас отменным берлинским печеньем из ресторана «Националь» на Манежной площади, где они были завсегдатаями.
В Коктебеле тогда были два ресторана. Оба средней паршивости. В одном из них мне однажды привелось быть тапером. Это случилось так. Чалтыкян подработал на продаже акварелек от уехавшего домой художника, рублей 40. Сережа, хочешь водки? спросил он. Настроение у меня было не «ахти» и я не отказался, от похода в ближайший ресторан. Там было пустовато, так как у оркестра был выходной. Мы сели за столик, заказали только не водки, а оказавшегося в меню хорошего коктебельского портвейна, что было редкостью в те времена. Настроение поднялось, и я сел, с разрешения метрдотеля за пустующий инструмент. Сыграл несколько вальсов и тут на пюпитре фортепьяно оказался полный фужер портвейна. Его принес Чалтыкян. Я сыграл «Мурку» и мой менеджер собрал неплохой урожай с публики, собирая заказы на исполнение популярных мелодий и довольных моей игрой за неимением лучшей. В общем, «хорошо повеселились, день прошел не зря!»
Как-то, а это было в 1989 году, мы с моим сотрудником Славой Зарудиным оказались по делам службы в Феодосии. И решили пожить недельку в Коктебеле. Сняли ту же комнату на улице Серова с кухней и с туалетом на одном из склонов киловой горки. Устав от курортного времяпрепровождения мы решили съездить на экскурсию в Старый Крым. Это небольшой городок, расположенный то другую сторону невысокого горного хребта, разделяющего Коктебель и Старый Крым. Погуляв по городу, мы решили обратно вернуться домой через горы, тем более, что этот путь я уже однажды совершал, но в другой компании. Слава - старый альпинист и он с удовольствием разделил нашу прогулку до Коктебеля. Надо было пройти по дороге мимо старого монастыря и идти по тропе всё время держась левее. Однако мы заблудились и пришлась шествовать по руслу пересохшего ручья, по которому сходят воды с гор по весне. В результате мы оказались на задах садов одного из крымских совхозов около Щебетовки.
Сторожа этих садов никак не ожидали вторжения посторонних со стороны гор. Мы с удовольствием полакомились созревшими уже дивными персиками, приготовленными для отправки на продажу. В яблоневом саду плоды оказались такими вкусными и душистыми, что я не припомню чтобы я пробовал яблоки лучше этих. Разве что хорошо дозревшие яблоки коричневого цвета Зимний Шафран из Аджарии.
Захватив с собой некоторую толику от плодов мы, поприветствовав сторожей около входных ворот, благополучно добрались по шоссе до Коктебеля, где нас ожидал уже капитан второго ранга Саша Поляков, приехавший из Керчи. Как это и было предусмотрено, но «у нас с собой было», мы кое-что что из спиртного прихватили с собой из Старого Крыма, так как по идиотическому указу Горбачёва в курортной зоне, к который принадлежал и Коктебель, было запрещено торговать таковыми напитками. Саша был отличным собеседником, мы оказали ему достойное гостеприимство и закончили вечер в приятной беседе.
Я так и не побывал на Карадаге в связи с тем, что в 79 году его закрыли для посещения группами туристов. Однако я прошёл по приморской тропе у Нового света, поднялся на Волошинскую горку, совершил несколько морских путешествий на катерах вокруг Карадага вплоть до Судака. Конечно и музей Волошина произвёл некоторое впечатление, однако после 79 года вольный Коктебель пошёл на спад. После разорения так называемой «киселёвки» дух Dolce far niente стал убывать, а ныне это больше похоже на хаотическое скопище торговых и киосков с шаурмой, всё проникнуто только духом наживы и безвкусицы.
Кстати о «кисилевке», она располагалась недалеко от ул.Серова, на киловой-же горке.
https://dipart.livejournal.com/51486.html
Слева – Юра Киселёв, гостеприимный хозяин, художник и диссидент. Был одним из организаторов Союза инвалидов и пикета инвалидов-колясочников на Старой площади в 1956 году. Эта его дача многие годы служила летним прибежищем для многих художников и поэтов, формалистов и неформалов, молодых и не очень. Здесь всегда кто-то жил из Москвы или Питера, по вечерам собиралось у камина занятное общество из самых разных людей – от хиппи до академического ученого, пили вино или чай, беседовали, спорили, рассказывали байки и анекдоты. Необходимыми условиями пребывания нового персонажа на Киселёвке были отсутствие пошлости и наличие чая или сахар. Обитатели и гости Киселёвки ходили на экскурсии в горы, купались в море. Обыкновенно выкатывался из гаража Юрин драндулет – инвалидная мотоколяска, на нее наваливалось человек восемь и с гиканьем, криками и автомобильными гудками неслись вокруг холма к морю… В начале 80-тых мне показали разоренный участок, где была кисилевка. Там прошлись бульдозером и остались только фундаменты и бассейн для сбора питьевой воды в виде огромного, зарытого в землю кувшина.
Дух Коктебеля может возникнуть как в Москве, так и в Бакуриани, как на Цахкадзоре, так и в Звенигороде. Это дух, в конце концов, «Бригантины», он настоян на бардовских песнях, в духе которых мы были воспитаны от младых ногтей. Он всегда присутствует в нас, и мы благодарны этому духу. С ним мы прошли многие года от нашей юности и до настоящего времени.