Утопия сексуальности, как всякая утопия, заманчива и прекрасна. Жизнь без условностей и любовных драм, в простых и понятных радостях чувственных удовольствий — эта мысль не давала покоя человечеству со времен древнегреческого гедонизма до романов Уайльда и Хаксли. В XX веке идея свободной любви сошла с олимпа либертенов и стала знаменем масскульта. Но стали ли мы свободны в этой свободной любви?
Размышляя в попытках дать ответ на вопрос, я проследила историю, предшествующую массовому раскрепощению нравов. А также её географию.
Несмотря на распространенное мнение о том, что подрывная идеология freelove, разрушающая брак и семью, явилась нам с Запада, факты свидетельствуют: утопия сексуальности медленно, но верно вызревала в русской почве.
Вот что пишет в начале XIX века французский специалист утопических и сексуальных наук, создатель теории страстного влечения и автор термина «феминизм» Шарль Фурье: «Я не знаю ничего более замечательного, нежели ассоциация московитов <...>, которую они называли физическим клубом. Участники (посвященные) впускались знавшим их в лицо распределителем, раздевались в специальном кабинете и входили голые в зал, где было темно и где каждый орудовал на ощупь, наугад, не зная, с кем ему приходится иметь дело». «Физический клуб», существовавший в Москве ещё в середине XVIII века, вдохновил Фурье на описание «ангельских оргий», одной из главных составляющих будущей утопической Гармонии.
А вот что в середине XIX столетия декларирует Виссарион Белинский: «и настанет время <...> когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет разговоров и условий на чувство, не будет долга и обязанностей <...> когда не будет мужей и жен, а будут любовники и любовницы».
Это теоретические цветочки. Первые практические ягодки пошли, когда нигилисты стали экспериментировать с равенством полов, а фанатичные девушки с коротко стрижеными волосами, вдохновившись известным романом «Что делать?», отправились не только самостоятельно зарабатывать на хлеб насущный, но и предаваться любви в сексуальных коммунах. Странно, что вполне безнравственный с точки зрения человеческих отношений роман фурьериста Чернышевского не только не был запрещен в СССР, но и являлся программным литературным произведением в средней школе. Хотя на самом деле — ничего странного. Революция 1917 года открыла дорогу в жизнь утопиям, в том числе и утопии сексуальной.
Вот, например, какой декрет был опубликован в 1918 году одним из местных советов: «С 18-летнего возраста всякая незамужняя женщина <...> обязана зарегистрироваться в Бюро свободной любви при Комиссариате призрения. После регистрации ей предоставляется право выбора сожителя-супруга в возрасте от 19-ти до 50-ти лет. <...> Выбирать мужа или жену предоставляется желающим раз в месяц».
«Дорогу крылатому Эросу!» — возвестила сексуальную революцию нарком социального обеспечения Александра Коллонтай, личным примером показывая товарищам как нужно бороться с отжившей буржуазной моралью. Свободное половое влечение, не обязательно в парных союзах, стало залогом светлого будущего.
На протяжении 1920-х большой успех имела «теория стакана воды»: заняться сексом так же просто, как выпить стакан воды. Хотя Ленин и относился к этой теории отрицательно и называл её «совершенно немарксистской»: «Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи?» «Грязь» в контексте высказывания вождя — это классовые враги пролетариата. Согласно рабоче-крестьянской доктрине половое возбуждение должно вызываться не столько «физиологическими прелестями», сколько «классовыми достоинствами партнеров». Утопия сексуальности постепенно стала обслуживать коммунистическую утопию, выполняя функции улучшения «пролетарского» генотипа. Да, утопия сексуальности всегда состоит на службе у социальной утопии, желающей навести искусственный порядок в мире и подчинить себе человека.
Если вспомнить русские утопические романы начала XX века, например, «Рай земной, или Сон в зимнюю ночь» Константина Мережковского, то гедонизм «земного рая» обусловлен евгеникой: счастливых людей будущего вывели в процессе искусственного отбора, чтобы они могли наслаждаться сексуальной свободой в заданных им пределах, не рефлексируя на темы личного выбора, привязанностей и чувств. Кстати, настоящие евгенические общества, одно из которых подчинялось Комиссариату внутренних дел, а другое — Академии наук, действовали в СССР вплоть до 1930-х годов, тесно сотрудничая с евгеническими обществами Германии, так что расовая теория была в те времена востребована не только среди нацистов, но и в стране победившего пролетариата.
Однако уже в 1930-е евгеническая утопия сменилась неоламаркистской, провозгласившей новый тип «коммунистического человека» — homo sovieticus. А дискурс свободной любви превратился в тотальный контроль над влечениями и в перенос либидо на партию, Родину и вождя. Сталинская «третья революция» превратила СССР в страну, где секса нет. Утопия сексуальности зашла в тупик и спряталась под железным занавесом. А когда занавес пал, и волна западной сексуальной революции 1970-х докатилась до нас, мы лишь вспомнили хорошо забытое старое.
Но если утопия сексуальности обанкротилась при тоталитаризме ХХ века, то теперь, при господствующем неолиберальном индивидуализме ХХI века, freelove должна быть самой естественной вещью на свете? Да. Но нет.
Нужны ли нам глубокие привязанности, крепкие союзы и серьёзные отношения? Или мы выбираем естественную смену партнеров, жизнь в потоке и череду новых впечатлений в поиске наслаждений? Каждый решает сам. Или думает, что решает. Как говорил Василий Розанов, один из главных философов русского Эроса, «человеческие существа осознают самих себя и становятся личностями, только нарушая нормы, навязанные им коллективом, племенем, родом». Но сексуальная раскрепощенность давно стала коллективным мэйнстримом, даже в самых отсталых «племенах». Да и участие в промискуитете обусловлено всего лишь игрой гормонов, которую использует «мысль рода»: ведь промискуитет предоставляет естественные преимущества для эволюции, поскольку в битве сперматозоидов побеждает быстрейший. Даже если в личные планы участников сексуальных приключений и не входит улучшение генофонда нации. Хотя какие тут могут быть личные планы? Где личность? Личность! Где ты? Ау!
Личность рыдает по утрам, чувствуя опустошенность после случайных гедонистических связей и физически ощущая, как её пожирает утопия индивидуализма. Ведь утопия сексуальности всегда состоит на службе у социальной утопии, желающей навести искусственный порядок в мире и подчинить себе человека.
А человеку нужен человек. «Крепка, как смерть, любовь...» — сквозь века повторяет Песнь песней. И, как и смерть, одна лишь «настоящая верная вечная любовь» ведёт нас к свободе. Что бы там ни нашептывала утопия сексуальности.