ШУРУП И КАКОЕ-ТО НЕБО

Эссе

DG2 (Онже Волк) "Шуруп и какое-то небо", 2022. Обложка эссе.

Сперва шурупчик был предметом улыбок,
потом – поводом для насмешек,
всеобщего раздражения,
затем он объединил всех жителей округа,
стал символом попрания гражданского долга,
а в конце концов все только пожимали плечами
и чувствовали покой и мир,
шурупчик стал миром,
никто не мог пройти по улице,
чтобы не поглядеть на него краем глаза
и не почувствовать,
что шурупчик – это мир.

Хулио Кортасар ”Игра в классики”

Когда я умру, прикрепи меня к небу.

Кен Кизи “Над кукушкиным гнездом”
_________________________________________

Сев коленом на шуруп.

Сев коленом на шуруп, провёртывайся вежливо, но – против. Помни про Малую Спасскую. Звездой протеста испортачены [1] молитвенные чашки в знак чего? “Ни перед кем на них не встряну”. Кредо, конечно, чугунное – с форсом, несмешным архипелагом [2] примажоренное. Жаль: жуть как суть его келейную исподрейтузили. Ну, так и кто ж теперь перед тобой? Сивка-Бурка, стукач али чёрт?

Снайперской романтикой, объективационной – охаянной ещё Миколашей Бердяевым – точностью (вариант – тучностью), маниакализованным пошлячеством повальной адекватизации, персонификации и (вааще уж!) дета­лизма остолопы (самые отпетые из них инфицированы по типу так называе­мой “деменции Шерлока Холмса”) тщатся зашторить, если не закупорить, промежности шального любомудрия. Причём, видимо оттого, что просеивать оное рекомендовано им, глуповятам, не комфортней, чем кардиологически,– через передразнивание инфаркта: как любомудрие-разрыв, обширный по вкусу и замыслу. Оттедова, да-да, наверняк оттедова все зехера их с занавес­ками: страшно за экспроприацию Я. Разумеется, на более пропылесосенном уровне это миокардное сгущение фресок детерминировано тем, что при вы­полнении, то бишь достижении крепёжного просветления дуалистический грим бытия уже неуместен, так как, непосредственно – быть – вовсе некому. Профотборчик некий, чуете ли: селекция тех, кто себя ещё не заприметил; им, деперсонализантам “от вагины”, предоставляется ласковая бронь.

Деменция Шерлока.

Крепёжное сатори контргенетично, оно целиком – в антисвязях. А антисвязь аннулирует не только морзянщиков, но и саму азбучную субкуль­туру, знаковое системное недоразумение. Таков каузальный артикул методы. Коленце сопли не пускает. Даже приблудно-абстрактные. Кое-куда, по гипо­тезе тысячелетнего шурупщика Агасфера Спиркина, намекают, разве что – астроморфные жабии пятна… Да простятся ж аксакалу его прянишные бредни!

Отныне (опуская по буферу, естественно, весь кажущийся лестным саботаж местоимений) ты – твоё колено, сиречь его раб, вассал, лакей, приживалка, подстилка… и, впрочем, ах-таки: не очень то фактовое продолжение. Коленова иллюзия, прамать твою! Фантом туловищности!

И, хотя сия псевдодиагностика в отповедях-плюхах не весовитее, чем дань подкрепляющей суггестии, всё же она, вероятно, уместна. Когнитивная встрясочка, расшатыванье синтаксиса сборки, околодзенская минус-риту­альщина. Эх, хур-руш-шо! Однако зачастую соискатели, как тачанки-харь­ковчанки, швырк “с налёту, с повороту”, принимают её за казённую философскую бандероль: в альма-матерных умишках, вышибая пробки дедукции, свербит витгенштейнов трактатный искус [3]. Правда, ничего для мандавошек репрессивного: на “бога с дихлофосом” лобком не напороться. Личностное, в том числе и конкретностно-божие, содержание (личностность) чашечек, из шоковой забавы (глистом-догом заклинаю) точно невыводимо. Равно как не­выводимы – гештальт обезличивания и ему пропорциональные негации.

Здесь горазды уличать меня в излишне-менторски-ходульном рефре­низме мотивов запугивания. И, аргументно баю: зря. Дребедень (на нешиб­кий прищур) луначарских повторов вполне резонирует с дифференциацией отсева. Крепёжное отсутствие пока (пока оно, в рот его калигулой – крепёж­ное!) отчасти этажерно. А я в нём – шеф-шурупмахер по кадрам. Гешефты мои сумеречны и малодогоняемы многими даже из наших, особливо теми, кто запопал в сатори контрабандой – из Чикай [4]. Они мнят себя распрямите­лями спиралей. Им, кажись, и неведом классический вздрог. Мои экзерсисы с живыми, в их чикайнутеньких спич-умолчаниях – лишь прокурорские шпер­рунги [5], обмишуривание величия серпантиновых глыб. Но я то – не прежде всего методист; я терпелив и соглашаюсь, что это – совсем не то, что ВСЁ. О, яволь, яволь: это-совсем-не-то-что-ВСЁ!

ВСЁ – это подчинение тотальности проворачивания, подчинение до интоксикоза, до бреда винтального. Где-нибудь в Камбодже подобную одержимость способны (по нейтральному склону) квалифицировать как “свёртывать небо в сортирный папирус”. Небо – под подошвами – кончается. “Сда­ётся мне, окончательное решение еврейского вопроса, о mein бесконечный Гесс [6], у вас под шанхайками [7]”,– проурчал бы свастиковый Адик. Небо гасит концы под подошвы! Кафедрально-шурупная тактика перепостулирует об­щую максиму репродуктивнее, на утилитарный манер: гробик небу – опять под коленкой…

Продолжим штудию сращения.

Один из наших факультативных предтеч, Санчо свет Сергеевич, предварительной базой для обращения манипулятора в процесс (практика – в практику) полагал полное оглаголивание организма. “Глаголом жги мотор существ”. Горлан он заслуженный, верим ему. И посему: егозилову – йок. Отступать некуда, за нами Камбоджа и Пушкин! Срыв и рвение резьбы нехай кукожат пэтэушных субтильных големов. Мы же – немы и – не мы. Одно­мерны по любви, диктату и по совести абсцисс. Главнее осевых уставов лишь кодекс точки. А устав доколе здесь – он и тут устав. Устав бодрит уставших; рановато его демонтировать.

Если в коробке заплещутся пошлые,– втяни матку в мозг и, замерев, вяло (вя-я-яло, баззарю!) подрыгайся. Новый виток тогда станет новейшим. Тики-тук: синхронно. С намазом в печени. Пловчихи внутрь себя плывут. Сплошнее, отвергнутей, вдово. Прежде, чем шляпка нахлобучит тебя и приобщит к драйву полости (!), сосредоточь-ка чичи карие на харизме интервала. В нём эрзац твоей сквашенной тверди утопит своё предпоследнее тождество. Последнее – непотопляемо. Ибо на последнем: не исподнем, но – преиспод­нем – зиждется Шурупный Рим.

Каждый раз, когда приходится жить, приобретай серпантиновое тело, ведь деградировать по спирали – единственная вакансия, позволяющая хоть чем-то отмазаться от калейдоскопов Пандоры. Отныне дробления не предстоит. С единой глотающей целью – целуйся наощупь. Блондинка всегда за тактильным углом. Слита, ссучена, спесива, неразлучна. Заплечных техноло­гий инженерка. Кто бы чаял, что смерть провоняет шампунем для обесцве­ченных луковиц. Такую ЕЁ взападло не пощупать. Обычно в северном по­лушарии этим промышляют эквилибристы, крутящиеся дервиши, родствен­ники и друзья подойника, подонки из всех Колизеев, богофарцовщики, устрицы, некоторые черти без концов, вещи, подгузники, подзатыльники, почки тёщ, поздноватые, рыхлые и ультралевые расстегаи. Естественно, по хру­стальным, варфоломеевым, вальпургиевым и ночам длинных штырей, а также перед Рождеством номенклатура щупающих карачун явлений колеб­лется в полулекальном режиме (в смысле: пуп – концентрат, например, та­лии). Удивляться – тупо: лекальные линейки Антисвязи закручивают любое разнообразие в одно несуществующее место. Как правило, им оказывается некая головка.

Надеюсь, кому-нибудь жарко? Хотя, ограничение по пеклу – директива не более чем лотерейная. К факту всевещного вожделения “прекрасного в смерти” пришлось прикоснуться отнюдь не случайно, но, по запарке, выползло из-под чадры сие экскурс-варево очень уж иллюстративно, отвле­кающе. Внезапная ямка – не Путь. Просачивались, ясен зуй, порой со внешней исторической орбиты и паскудные, имеющие нас, честных методистов, ляпсусы и конфузы. И похамичнее, нежели вышеупомянутая “контрабанда из Чикай”. “Во время первой мировой войны немецкий лётчик Бендер пережил метафизическое озарение, открывшее ему глаза на истинную природу Все­ленной. Он понял, что все мы живём на внутренней поверхности земного шара!”. [8] Подфартило фашисту. Не клянчил, да окучили. Каково ж неоперён­ному шурупщику в его интуитивно-верном проворачивании, да вот (обидно за пупса),– дико поправшему генеральную заповедь Мёбиуса,– обнаружить себя то ли в полости непрошено-непредсказуемой альтернативной головки, то ли вообще – в её абсолютно рискованном качестве. Быть головкой!! От та­кого ж по невежеству можно ведь и обратно свихнуться.

Типовые головки.

Альтернативная головка спаяна полоумными лудильщиками эха для ок­лоакивания планетарных регрессий. Любой алгоритм как проекция изумлён­ного лепета на якобы незыблемое чудо фурнитуры достоин профанации и за­кругления. Псевдореальность – псевдопродажна, и в ней, предположительно, нет пакости абсурднее шурупа, ненароком выпавшего из… Заменить Родину легко, лишь преодолев сарказм и скотоложество транзитных махатм. Но зато это будет другая – непробиваемая Родина, прибежище абсурдопереводчиц, заколенцев, завхозов [9] и залюдей. Это та неотложка, куда стоит слить себя, запихать и забыть о себе, полостью очистив рельсы духа от сбежавших ин­сайт-электричек, дрезин и, кстати уж, каренинского фарша. Такое надо только тут. Простор и суровая сваха шурупа. Тригонометрический садизм и трансвестиция. Синус в квадрате икс + косинус в квадрате икс = 1. И эхо, эхо, эхо. Эхо бывшей чумной еди­ницы, вымуштрованное глубиной крепления вне кубышечных визгов в бес­крайность. Долой матрёшечные бездны. Welcome to альтернативная головка, и chinga [10] с Вами.

Или, что более точно,– без Вас.

Альтернативная головка.

______
2006

[1] Моднявая в преступных слоях татуировка “Ни перед кем не встану на колени” имеет наружность обычных синеватых пентаграмм, что, несомненно, указывает на её первозданно-бунтарскую и, следовательно – сата­нинскую подоплёку. Вербальная трактовка является, как шепчут засаленные герменевты, перифразой го­ловного афоризма испанского компартпреда Долорес Ибаррури: “Лучше умереть стоя, чем жить на коленях”. Смиренный же вариант “смерти на коленях”, следует подчеркнуть, обеими сторонами нагло игнориру­ется.

Долорес Ибаррури (1895-1989), известная также как Пассионария (исп. Pasionaria, «страстная», или «цветок страстоцвет») – деятельница испанского и международного коммунистического движения, активная участница республиканского движения в годы Гражданской войны 1936–1939 годов в Испании. В 1942-1960 – генеральный секретарь, а с 1960 года до конца жизни – председатель компартии Испании. .

[2] ГУЛАГом.

[3] “Логико-философский трактат” (1921) духовного батьки неопозитивизма Л. Витгенштейна своеобразно сму­щает не только неокрепшие умы, но и неокрепшие задницы.

Людвиг Витгенштейн "Логико-философский трактат".

[4] Чикай-Бардо – Бардо Смертного Часа, согласно тибетской “Книге Мёртвых” (“Бардо Тёдол”), первое из трёх промежуточных состояний души между смертью и следующим рождением. Чикай предлагает единст­венный в своём роде шанс облачиться в комбинезон блаженства, “не тяготясь длинной дорогой обычного пути, пересекающего бесчисленные равнины и теснины кармических миражей”: освобождение осуществля­ется посредством Великой Прямой Вертикальной Тропы. Ха-алява…

"Тибетская книга мёртвых".

[5] Шперрунг – “закупорка” мыслей, характерная для шизофрении и шизотипических расстройств.

[6] Рудольф Гесс изрядный срок отвъёбывал на посту коменданта концлагеря Освенцим.

Гесс.

[7] Шанхайки – стрёмные китайческие тапки, по слухам, применяемые в Поднебесной сугубо как элемент амуниции жмуриков. На подошвах велеречиво красуется иероглиф “Спи спокойно”. Постоянное ношение шанхаек, как правило, является веской причиной плоскостопия: у живых. Кара за, так сказать – несоответст­вие целевых групп.

Шанхайки.

[8] См. Э. Вандерхилл “Мистики XX века: Энциклопедия”.

"Мистики XX века: Энциклопедия". Составитель – Элизабет Вандерхилл.

[9] Эта категория мазуриков, к сожалению, неустранима даже из Нигде. Куда там без них то? Наглядным прецедентом вторжения завхозовщины в мистическую эмблематику выступает жук-скарабей, он же – навозник.

Скарабей на мёртвых президентах.

[10] Chinga (исп.) – хуй. Необходимо представить, с каким подкопчиковым ужасом веселились аборигены Пире­неев, прознав о появлении на ином краю Европы геополит-ненасытного хана Чингиса; вероятно, слухи прорвались в монгольские шахты и владыка не дерзнул натягивать на себя государство со столь буквальным лингвистическим сопереживанием.

Георгий Данилович Чингисхан.