Вечером, закончив маникюры всем клиенткам, Катя вышла в магазин за продуктами. На обратном пути заглянула в почтовый ящик – краешек счета торчал снаружи, но бумажка застряла, и Катя просунула пальцы поглубже, посмотреть, что мешает. Рука наткнулась на мягкое и теплое, сердце неприятно стукнуло. Катя поморщилась и тихонько потянула это теплое вниз, из ящика. На ладонь упала мышь. Шею удавленного зверька перетягивала прочная нить с привязанной мини-открыткой.
«Береги себя, девочка».
Пальцы рефлекторно дернулись, тельце мыши отлетело в угол.
Катя закусила губу, чтобы не завыть в голос, и прислонилась к стене. Перед глазами плыло. Она старалась выровнять дыхание, хотя бы на секунду взять себя в руки. Тише, тише… Надо позвонить Самарину. Это единственный человек, которому она могла доверять. Сейчас она дойдет до своей двери и позвонит, пусть только в груди перестанет так биться.
Следователь Илья Самарин работал с ней как со свидетелем обвинения и «на всякий случай» оставил телефон. Парень примерно ее лет, он располагал к себе, и вообще манерами больше напоминал врача, чем полицейского. Катя вспомнила, как он улыбнулся и спросил: «Можно звать вас Катериной?», и слегка выдохнула.
Самарин, несмотря на позднее время, спокойно выслушал Катю и попросил дать ему час. Из дома никуда не выходить. Через полчаса он перезвонил, рассказал про программу защиты свидетелей и предложил пожить до суда в Тюмени. «Есть у нас вроде как конспиративная квартира», – сказал он. – «Там вас никто не знает, будете отдыхать и телевизор смотреть. Все нужное я вам завтра привезу, чтобы вас даже соседи не видели».
Катя быстро собрала сумку и они выехали. На город опускалась короткая летняя ночь, дорога летела под колеса, но Катя ничего не замечала. Розовая открытка с издевательски-заботливой фразой стояла перед глазами.
Поворот ключа, и железная дверь в квартиру открылась. Изнутри пахнуло пылью и давно покинутым жильем.
– Вот, Катерина, заходите, осматривайтесь, устраивайтесь.
Самарин ходил из кухни в большую комнату, а оттуда в спальню, и везде зажигал свет. Скромная обстановка, будто перенесенная из детства – старый журнальный столик, диван и два тяжелых кресла, темная полированная «стенка» с обязательной хрустальной салатницей. Только плоский телек на стене выбивался из общего старомодного стиля. И пыль, пыль везде.
– Поживете тут три дня до суда, а потом можете домой возвращаться. Зурич вам уже ничего сделать не сможет. И сын его гарантированно присядет лет на десять, – говорил следователь, показывая ей квартиру. – Да вы еле на ногах держитесь от усталости! Садитесь вот сюда, в кресло, я вам чая принесу и домой поеду. А вы ложитесь спать, совсем не отдыхаете, наверное.
От этой мимолетной заботы Катя чуть не разрыдалась. Если бы она только могла сказать ему, что не спит уже третью неделю, что стоит ей только закрыть глаза, как мозг начинает снова и снова прокручивать то, что в памяти…
Опять сидела она под раскидистой яблоней, рисовала старый двухэтажный дом в густой зелени, поймала поток, настроение… так чудесно рисовалось, в голове будто играла музыка. Катя помнила это чувство полета – глаза схватывают все детали, руки смешивают именно те краски, какие нужно, душа поет что-то из «Скорпионс».
Резкий визг тормозов и звук удара – бьет по нервам так, что подскакиваешь и замираешь. Сквозь ветви и кусты она видела кусочек дороги, и большой черный внедорожник, и тело возле него. Она замерла. Было страшно до тошноты, но не смотреть она не могла. Из машины вышел крупный бритый наголо парень, подошел к сбитому, посмотрел… оглянулся. Легко поднял тело, обошел джип, открыл багажник, положил туда человека, еще раз осмотрел помятый капот машины и уехал. Катя, кажется, первый раз выдохнула.
Она сразу пошла в полицию, хоть и рассказать смогла немногое. Ключевой свидетель по громкому делу. Сын крупного бизнесмена Бориса Зурича сбил подростка и не только покинул место ДТП, но и попытался скрыть следы. В новостях потом сказали, что тринадцатилетнего Никиту Ковалева можно было спасти, если бы Зурич-младший сразу вызвал «скорую». И это не давало Кате покоя.
Во сне она вскакивала, бежала к дороге, но ноги будто вязли в песке, и десяток метров до машины казался бесконечным. Она кричала, но никто не оборачивался на крик. «Его еще можно спасти, еще не поздно» – стучало в мозгу, а Катя, рыдая, билась на месте, как муха в паутине. И просыпалась.
Наверное, только из-за этого сна она давала показания на суде, и выдерживала раз за разом тяжелый давящий взгляд Зурича-старшего, который постоянно присутствовал на заседаниях. Катя иногда сомневалась, пошла бы она в полицию, если бы знала, кто сбил подростка? В их городке с этой семьей старались не ссориться – ни коллеги-бизнесмены, ни городские чиновники, ни полиция. Себе дороже.
И когда адвокат Зурича, холеная дама средних лет, улыбчивая и доброжелательная, сказала: «Милочка, хотите собственный салон в Москве? Если поведете себя правильно…», Катя едва не отказалась от показаний. Глаза у адвокатессы были ледяные, как будто изнутри красивой оболочки смотрел Белый Ходок.
«Я должна была попытаться его спасти», – думала Катя и держалась из последних сил. «Как хорошо, что некому за меня волноваться. И мне – не за кого». Кате Ручьевой было тридцать, после смерти мамы она жила одна.
Самарин забрал ее смартфон, оставил другой, со своим номером, и ушел. Двигаться не хотелось, есть не хотелось… хотелось только укрыться чем-нибудь, свернуться калачиком и уснуть без снов. Не было сил расстилать постель. Она достала из шкафа старый, но вроде бы чистый плед, и устроилась, не раздеваясь, на диване. Как бы так уснуть, но не засыпать? Чтобы не видеть этот сон… Катя закрыла глаза и стала считать выдохи – до десяти, и сначала. Еще в детстве ее этому научила мама. Раз… два… три…
Продолжение следует...