Всем привет! Сегодня мы поговорим об опере Никите Кудасове. Поговорим о его истории, о том, как он попал на службу в милицию.
Друзья, очень хотел бы услышать ваше мнение в комментариях, что вы думаете о Кудасове.
Для меня персонаж неоднозначный.
Честный опер, настоящий мент. У него прекрасная школа сыскная была, он был профессионалом своего дела! Он работал не за зарплату, не за звания и не за награды. Работал просто за идею, просто за то, что людям помощь нужна.
Но, в то же время он изменял своей жене. Так что, персонаж неоднозначный.
И тут нам в очередной раз показывают, что идеальных людей не бывает. У каждого свои плюсы и минусы. Только у кого то они больше, а у кого то меньше.
Ленинград, март – апрель 1983 года
Капитан милиции Алексей Кольцов бодро шагал по Невскому проспекту, мурлыча себе под нос «Арлекино» и улыбаясь встречным симпатичным женщинам. Весь его вид категорически опровергал известную каждому питерскому менту присказку: «Вот идет сотрудник УР, вечно пьян и вечно хмур». Настроение у Кольцова и впрямь было просто замечательным, и вовсе не благодаря горячительным напиткам, – если и бродил в его крови легкий хмель, так только от весеннего воздуха, от яркого утреннего солнца, которое обещало много тепла и света. Для русского человека (а особенно живущего в северном городе) наступление весны – это даже не праздник, это всегда начало нового этапа в жизни, это какая-то детская подсознательная убежденность в том, что все пакости и проблемы остались позади, в пережитой холодной и темной зиме с ее непременной эпидемией гриппа и утомительным чередованием морозов и слякотных оттепелей.
Вот и эта весна принесла Алексею Валентиновичу в подарок надежду на скорые перемены в его жизни к лучшему – в кармане капитана лежало новенькое удостоверение инспектора уголовного розыска. Новичком в сыскном деле седеющий капитан, конечно, не был – как-никак двадцать третий год уже лямку в ментовке тянул, – просто два дня назад состоялся наконец-то приказ по РУВД о переводе Кольцова с должности участкового инспектора на должность инспектора уголовного розыска, в том же самом отделении, кстати. И не то чтобы капитан не уважал работу участковых, нет, просто Алексей Валентинович был сыскарем, розыскником от Бога, как говорится. Ну а то, что он к сорока трем годам выше капитана не поднялся – так этим раскладом никого в милиции не удивишь. Только работники кадровых аппаратов и политотделов (те, которые по самые яйца разными значками да медальками увешаны) идут от звания к званию ровно и уверенно, да еще те «отсосы», которые подле генералов трутся. А для нормального опера самое верное звание – капитанское. На капитанах вообще вся ментура держится, в угрозыске это хорошо знают.
Кольцов попал в Систему давно, работу свою любил (как впоследствии выяснилось – даже больше, чем жену, по крайней мере, именно об этом свидетельствовал результат однажды выдвинутого ею ультиматума: «Или я – или твоя проклятая работа!») и никогда особо не стремился занять командные должности. И не сказать, что у Алексея Валентиновича честолюбия напрочь не было, нет, просто он реализовывал это чувство по-другому – не внешней карьерой, а красивыми раскрытиями и профессиональными задержаниями. Наивысший кайф Кольцов испытывал, когда удавалось ему поднять те дела, которые коллеги считали безнадежными глухарями. При этом Алексей Валентинович старался всегда работать так, чтобы всем казалось, будто получается у него все легко и словно само по себе. В этой манере и проявлялось своеобразное пижонство его натуры: тяжелый, кропотливый, зачастую неблагодарный труд оставался подчас невидимым даже для собратьев-оперов, многие из которых считали, что Кольцову просто «фарт прет». Да Кольцов и сам считал, что на удачу ему грех жаловаться; был бы менее везучим, так уже на том свете бы кувыркался, а так только две отметки на шкуре остались – одна от пули из нагана, а вторая от финки. А карьера…
Карьера, кстати, поначалу тоже не так плохо складывалась, в семьдесят четвертом Алексея Валентиновича в главк перевели, в УУР, и все бы хорошо было, но. Этим самым маленьким «но», в которое все уперлось, был строптивый характер Кольцова. Не умел он начальникам угождать – все умел, а вот задницы вылизывать так и не научился. За гордыню свою непомерную капитан и поплатился в семьдесят девятом – слили его из элитного главка на землю простым участковым. Кольцов оказался непонятливым (и даже туповатым, как считали некоторые коллеги), потому что за долгую свою службу в милиции не хотел осознать простую истину: в родной советской державе мирно сосуществуют два Закона – один для сильных мира сего, а второй для прочих разных людишек.
Однажды в задержанном капитаном за сбыт наркотиков ублюдочного вида пареньке распознали, к ужасу начальства, племянника секретаря горкома партии. Ситуация была предельно ясной, но Кольцов, как позже было записано в его личном деле, «не сумел правильно квалифицировать происшествие» и засунул отпрыска благородного семейства в ИВС. Хорошо, правда, что не все офицеры милиции были такими тупыми, как Кольцов, – вскоре племянник укатил на «Волге», исходя матерными ругательствами в адрес «вонючей мусорни», а Алексея Валентиновича пригласили в «большой кабинет на толстый ковер». Когда позже капитан вспоминал, как орали на него в этом кабинете, то сразу начинал тосковать и думать о водке. Слава Богу, хватило Кольцову ума, стоя на ковре, рта не раскрывать и права не качать, а иначе вылетел бы он вовсе из милиции.
«С сумой походишь!» – рявкнул Алексею Валентиновичу на прощание хозяин большого кабинета и слово свое сдержал – пришлось капитану Кольцову действительно переодеться в форму (оперативники-то мундиров отродясь не носили, предпочитая «гражданку») и нацепить на плечо нелепую сумку-планшет, положенную участковому, а ходить с портфелем или, скажем, с дипломатами им запрещалось. Другой бы на месте Кольцова спился или озлобился бы на людей, но Алексей Валентинович выдержал, рассудив просто: участковые, если разобраться, может быть, самые главные фигуры в милиции, просто эти фигуры очень для битья удобные. С одной стороны – без участкового ни одно дело не поднимешь, а с другой – именно на участкового инспектора всегда все и свалить можно в случае неудачи или просчета какого-нибудь. Опять же – участковый, он самый близкий людям милиционер.
Так рассуждал капитан Кольцов, чтобы не прорвались наружу боль и обида, потому что в глубине души он все-таки прекрасно понимал: ставить его, оперативника с огромным опытом (и, между прочим, с юрфаком Ленинградского университета за плечами), участковым – это все равно что микроскопом гвозди заколачивать. Спору нет, гвоздь забить – это тоже дело полезное, но… А с другой стороны, микроскопов в России одним больше, одним меньше – не оскудеет держава талантами.
Однако всему приходит конец – вот и капитан Кольцов распрощался все-таки со злосчастной сумкой участкового. В восемьдесят третьем году началась знаменитая андроповская «чистка», затронувшая и верноподданную милицию. Кого посадили, кого просто уволили из органов, а вот Алексея Валентиновича перевели обратно на самую любимую и интересную для него работу – оперативную. Правда, не в главк, а в отделение, но и то хорошо. Конечно, в УУРе дела были более громкими и значительными, но Кольцов тосковал не столько по славе и победным фанфарам, сколько по обычной оперской жизни с ее вечными запутками, головоломками и охотничьим азартом.
При этом капитан не был прекраснодушным романтиком, и уж кто, как не он, хорошо знал, насколько эта жизнь отличается от того слащаво-геройского «горения» сыщиков-всезнаек, которых показывали в кинофильмах, выходивших каждый год штабелями, – по заказу «партии и правительства». Нет, диссидентом Кольцов не был, он понимал, что работу правоохранительных органов надо пропагандировать, – но ведь не так же топорно. В реальной жизни опера все было совсем не так красиво, как в кино. Настоящим сыщикам с земли зачастую приходилось ломать головы не над тем, как раскрыть преступление, а над тем, как, по сути, укрыть его. И не по злому умыслу, не для того, чтобы злодеям пособить, а исключительно затем, чтобы не испортить высокий процент раскрываемости, который обязан был неуклонно расти – под руководством все той же партии и того же правительства. Вот и получалось частенько, что если хозяйка вынесла во двор ковер выбить и отошла на минутку с соседками посудачить, а вернувшись, ковра не обнаружила – то имела место никак не кража, просто внезапно налетевший ветер ковер унес. И у зазевавшегося велосипедиста никто велосипед не крал – подростки озорующие взяли покататься – без злого, естественно, умысла. Были и такие опера, которые могли зареванную девчушку убеждать в том, что никто ее не насиловал, чего уж там – сама давала, сгоряча да не подумавши.
Все это Кольцов хорошо знал и никакими иллюзиями себя не тешил. Но ведь была еще и настоящая работа – тяжелая, нервная, рутинная, однако выводящая в конце концов на след преступника, до поры неведомого. И были слова благодарности от тех людей, которым удавалось помочь. Не так уж часто приходилось их слышать Кольцову (люди, они странные, многие считают, что, когда у них что-нибудь крадут, это событие из ряда вон, а когда милиция вора задерживает – это само собой разумеющееся дело), но когда слышал, то аж весь светился изнутри.
Именно поэтому так рвался на оперскую должность седеющий капитан Кольцов – словно мальчишка. А по правде говоря, в чем-то Алексей Валентинович и был мальчишкой, возраст ведь не только прожитыми годами измеряется, есть еще и никем официально не признанный «коэффициент неугомонности души». Так вот, с этим коэффициентом у Кольцова был полный порядок. Хотя у его начальства по этому поводу имелось особое мнение.
Алексей Валентинович бодро дошагал до своего отделения, зашел в маленький, на два стола, кабинет и начал знакомиться с поступившими материалами.
Перед самым обедом к нему заглянул начальник отделения майор Грушенко и преувеличенно радостным тоном представил Кольцову здоровенного румяного парня с перебитым носом и спокойными голубыми глазами:
– Вот, Леша, прошу любить и жаловать! Новый опер – Никита Кудасов, бывший инженер с Кировского. Вводи товарища в курс дела, учи, шефствуй, так сказать.
Пожатие у Никиты было крепким и сухим, вообще этот парень сразу понравился Алексею Валентиновичу, чувствовались в нем внутренняя сила и этакая основательность.
– Андроповский призыв? – поинтересовался Кольцов у нового коллеги.
– Ага, – кивнул Никита. – Пять лет в прокатке… Теперь вот к вам. С чего начнем?
Алексей Валентинович внутренне усмехнулся: «Ишь ты, прыткий какой. Быка, стало быть, за рога?» – и молча передал Никите два заявления: одно о краже детской коляски у районной поликлиники, а второе об ограблении студента Технологического института в баре «Тритон». Заявления такого рода сыпались в отделение пачками, в результате чего на каждом земельном опере висели по двадцать пять – тридцать дел самого широкого диапазона: от кражи лыж до квартирных разбоев. Отрабатывая весь этот «вал», инспектора уголовного розыска редко уходили домой раньше десяти часов вечера, а частенько им приходилось и оставаться в ночь. Такой сумасшедший ритм во многом определял текучесть оперских кадров, зато втянувшиеся уже не представляли себе жизнь вне розыска. Молодым операм никаких скидок на неопытность не делалось, с ними, как правило, поступали как с брошенными в воду щенками: выплывет – молодец, пусть дальше бегает, утонет – что ж, значит, не судьба.
«Посмотрим, парень, надолго ли тебя хватит», – думал Кольцов, незаметно наблюдая за Никитой, в рабочей папке которого через пару дней было уже двадцать шесть заявлений. Кудасов за эти дни успел осунуться, однако не ныл и не жаловался, единственное, на чем его «прорвало» однажды, – это на полнейшем отсутствии в отделении каких бы то ни было технических возможностей. Кольцов особо издеваться над начитавшимся советских детективов парнем не стал, а, доброжелательно улыбнувшись, пояснил:
– С техникой любой дурак что хочешь поднимет. А мы за «трудное счастье». Шариковая ручка, пистолет Макарова, «ксива». Мало, что ли? Ножками, ножками двигать надо – волка, как в народе говорят, ноги кормят. Высчитываешь бандюгу, берешь – и коли его на здоровье…
Никита, заподозрив все же в словах Алексея Валентиновича легкую насмешку, насупился и больше вопросов о «технической оснащенности» не задавал.
К удивлению Кольцова, через три дня вчерашний инженер привел в отделение бабку-уборщицу из булочной, у которой были изъяты похищенные у студента-недотепы часы. Спустя еще сутки Кудасов приволок полупьяного бугая, в котором заикающийся студент опознал лицо, ограбившее его в баре «Тритон» после совместного распития бутылки «Агдама».
– Лихо, – прокомментировал успех новоиспеченного опера Кольцов. – И как ты на всю эту музыку вышел?
– Да так, – небрежно бросил Никита, не замечая, что копирует интонацию Кольцова. – Сорока на хвосте принесла.
– Понятно, – кивнул Алексей Валентинович. – Пойду-ка я воздуху глотну немного. Куришь ты, Никита, как паровоз прямо.
Кольцову хватило двух часов, чтобы полностью восстановить картину раскрытия ограбления студента. Оказалось, на бабку-уборщицу, купившую часы с рук, аукнула продавщица из той же булочной, а непосредственно на злодея Кудасов вышел самым прямым путем: заявился в «Тритон» и душевно поговорил с барменом. Правда, имелся один нюанс. Когда бармен – из самых лучших побуждений, естественно – попытался вместо разговора о парне, ограбившем студента, угостить молодого опера колбаской и коньячком, Никита по-простому зашвырнул труженика стойки в дальний угол подсобки. После приземления на ящики бармен «вспомнил» все, что нужно: оказалось, что грабитель работал раньше в «Тритоне» швейцаром. А еще Кольцов успел перехватить этого самого бармена, несшего в прокуратуру заявление на Кудасова. Какое такое «слово петушиное» Алексей Валентинович сказал работнику «Тритона», один Аллах знает, но заявление свое бармен отдал почему-то не в прокуратуру, а Кольцову в руки. Да еще пообещал, что больше ничего такого писать не будет.
Вернувшись в кабинет, капитан посмотрел на сияющего, словно новый пятак, Никиту и сказал:
– Ну, что же, старина… Для начала неплохо. Сработано в общем-то грамотно. Есть, правда, одно маленькое обстоятельство…
– Какое? – насторожился Кудасов.
– Да, так, мелочёвка. Прочитай для интереса.
И Кольцов положил перед Никитой листок, не дошедший до прокуратуры. По мере того как Кудасов вчитывался в заявление, его шею, уши и щеки последовательно заливала краска.
– Да он, гнида.
– Тихо! – гаркнул Кольцов, до того ни разу не повышавший в присутствии Никиты голос. – Тихо, бабка, немцы в сарае. Я, конечно, понимаю, пролетарское происхождение – оно обязывает действовать решительно и смело. Но ты учти, одной поганой бумаженции вполне хватит для того, чтобы ты под такие фанфары загремел – на всю жизнь хватило бы. И еще: каждая твоя глупость, она не только лично против тебя преступниками повернута будет, но и против всего дела, которому мы служим! И вообще – зачем же с шашкой на пулемет? «Мяхше» надо, «мяхше», как советует Аркадий Райкин. И люди к тебе сами потянутся. Ну что, будем учиться?
– Будем, – угрюмо кивнул Кудасов. – Спасибо вам, Алексей Валентинович.
С того дня Кольцов действительно основательно принялся за обучение Никиты азам сыскной работы. Собственно говоря, это было даже не обучение, а скорее натаскивание – то, что рассказывал и показывал личным примером капитан лейтенанту, нельзя было прочесть ни в одном учебнике, да и в школах милиции такого курса не было. Алексей Валентинович учил Кудасова не только методике раскрытия преступлений, он объяснил бывшему инженеру, как выжить в Системе, не превратившись при этом в подхалима и сволочь. Кольцов «ставил» Никите оперское мышление, рассказывал, как распознать в человеке будущего потенциального «помощника» – сыскари старой школы очень не любили слово «агент» и почти никогда не употребляли его. Капитан терпеливо разжевывал Кудасову, как надо находить след, где его, казалось бы, и в помине нет, как идти по этому следу, как, при необходимости, «сбрасывать» собственные следы.
В общем, Кольцов учил Никиту оперскому образу жизни, и, надо сказать, ученик радовал и удивлял своего наставника – Кудасов все схватывал буквально на лету, казалось, он был просто рожден для этой работы, а в инженеры попал по недоразумению. Правда, успехи Никиты, возможно, объяснялись еще и преподавательским талантом Кольцова – капитан умел объяснять самые сложные и деликатные вещи очень доходчиво, образно и кратко.
Вот такая вот история!
В следующей статье, я вам расскажу о том, как Кудасов узнал о Антибиотике.
Подписывайтесь на канал, тут будет много интересного.
Для продвижения канала, ставьте лайк и пишите комментарий.
Всем удачи и до скорых встреч!