Для покупки квартиры в кооперативе ушла львиная доля средств родителей Марины. Славик, болезненно переносивший отсутствие личного авто и ещё чего либо личного, быстренько записал квартиру на себя (как никак кооператив был от его аэропорта). И квартиру обставила бабушка-ветеран, которая имела уверенный опыт в части найти-достать. Рядом с домом строится новая школа, район обещает быть многообещающим. Жить и радоваться! Кажется еще чуть-чуть и наступит оно, то самое Шастье, ради которого все затевалось.
Только время шло, а счастье постоянно где то задерживалось. Вчера не было, сегодня не приходило, но всегда оставалась возможность ждать завтра.
Без лишних подробностей, но попадает Славик в тюрьму. И не в какую-нибудь, а в знаменитые "кресты" Питера. Деньги были нужны, и каким то образом тихо шла торговля оружием. Шла, но не пошла. Все силы брошены на спасение. А откуда силы? Снова от матери Маринки. На нее оставила дочку и полетела вызволят супруга. И до сих пор кажется вспоминая это она думает "зачем"...Уже стало ясно что любви как не было так и не будет. И жадный он, и холодный, и вечно угрюмый. Но то самое "что скажут люди" тянуло спасать, и "дите без отца расти будет" тоже тянуло, и вообще "жена", значит должна. Вытянули, конечно, вернули. Только глаза у Маринки уже не горели, тонула она в этом голоде эмоций, холода и вечной экономии.
Славку, само собой, мягко исключили из штата летного состава. А принять это его гордость не могла. Жевал, жевал эту информацию, но стыд и злоба на себя сжирали изнутри, не давали проглотить и принять. И Маринка как назло стала работать да зарабатывать. Похорошела, смотри-ка уверенность обрела. Как, как он мог так скатиться на дно?! Невообразимо, это днище, днище для него. Пил по тихой пиво, но не спивался откровенно. Друзья устроили на работу, только и у него глаз не горел. Неба нет - все остальное пустое.
Маринка действительно после 30 обрела уверенность, очень хорошую работу и расцвела. Поклонники были, только ничего серьезного. Вела себя достойно, в дом сор не несла. Славик уже был вроде интерьера: не украшал, правда, но и не мешал. Он вообще после того как осел на земле стал еще больше чужим, чем раньше. Ранолысеющий, пузатый, скучный. Лишнего не купит, лишнего не даст. А оно уже и не надо. Все притерлось. Стало как пресная овсяная каша для больного желудка: пресно, сытно, полезно, но, Бооожжжееее, как же скучно.
Маринка стала отгуливать то, что не нагуляла в юности. Руки развязались: дочь подросла, муж притерся, что надо сама себе купит, почему бы и не жить? Порой ее утомляла эта упругая серость: все предсказуемо, понятно. Так, порой, хотелось абсолютной свободы. Что бы все для себя, все как хочется. Может и была мать права, когда под старость повторяла: зачем они, эти дети, только обуза жизни. Всякое в голове бывало. И менять что-то сил нет, и что есть вызывает приступы тошноты. Раньше хоть понятно было куда двигаться, а здесь прям просела: обратно уже нельзя, а завтра все уже понятно.
В один такой вечер свободы потеряла Маринка бдительность, и где то увидел в окно муж неверную с чужим мужиком лобызающуюся. Бил. Люто бил. Даже с удовольствием. Будто сам вдохновляясь тем, как он умеет. Разорванные бусы валялись по всему коридору. И за себя выплескивал, что затащила его, и за свое небо обрушившееся на землю, и за нее, изменщицу. Хотя за измену меньше всего бил, уже подозревал, да не ловил. А вот за остальное распустил руки. И даже выбежавшая сонная дочь с истерикой никого не остановила. Дома были перебиты все вазы, крики не стихали пару часов. И только дочка бегала за обоими с веником, собирая осколки и предлагая всем участникам драмы воды и таблетки валерианы. Маринка было решила уйти из дома в ночь, да вернулась. С обещаниями ночью разрубить Славику голову. Когда забрезжил рассвет - стало ясно что жизнь совершает поворот. Это было ощущение. Будто сценарий жизни сломался именно в этот момент и был предрешен. Никто не понимал как, но семья из трех человек в высотке остро чувствовала что пройден некоторый рубеж, который определил дальнейшие события.
Маринка утром страдала...Слезы душили. Слезы горечи, обиды, боли. Вызвала скорую, скорая вызвала милицию. А Славику нельзя милицию, у него условка, которую всеми силами выбила Маринка. А у Маринки сотрясение мозга, синяки и яму в сердце. Раньше там была дыра, а теперь яма. Кто ее пожалел? Да никто...Кто-то порадовался что не с ним беда, кто-то бы осудил ,узнав всю правду за что бил. А с другой стороны разве сытый голодного поймет? Когда ты с самого рождения пытаешься выбить эту самую любовь любыми способами, урвать свой кусок гавани счастья и уюта, а потом смиряешься что счастливой побыть можно, но только чуть чуть..Да какая разница кто там что поймет, а так бы хотелось. Что бы мать приехала заступилась, что бы друзья поняли, что бы просто осознать ты есть и есть опора (и это не о двух плечах, когда опереться можно только на свое правое и левое). Бита за попытку урвать быть иллюзорно любимой, думала Маринка. А правда (или истина?) была куда глубже зарыта. Осталась снова один на один с самой собой.
Конечно никуда она не подала заявление. Только дома не общались около трех месяцев, и даже лампу в зале никто не хотел вкрутить: вместо нее каждый вечер светила направленная вверх уродливая настольная лампа. Как будто с усмешкой освещая темную люстру и напоминая: следы побоища все еще тут...
И если в душе Маши была тоска, серая, упругая, сейчас просто настало равнодушие к происходящему. Дом был чужим, дочь не интересной, жизнь как не поднявшийся бисквит: похож на блин, когда оседает. Все плоско, все тошно. Как же остро тогда хотелось что-то изменить! И как же остро било в грудь ощущение что изменить ничего нельзя. Как в наказание внутри звучал голос "сама, сама виновата, не заслужила". И Маша верила, верила что не заслужила счастье. И любви не заслужила. И глаза уже совсем не горели, не было в них блеска, чувства и вкуса. Была вечная дымка тоски, будничности и ощущения что так будет всегда...
Продолжение следует