... продолжение
ВСПОМИНАЯ то далекое теперь время — войну и довоенное детство, первое, что вижу, — это вольно раскинувшийся на просторе Селигер. Моя колыбель, любовь и тревога, мои истоки, мои начала. Здесь мой кров, мой дом, моя Родина. Вся жизнь, счастливые и горькие годы, прожиты здесь. Куда бы жизнь ни уводила, я был не в силах противостоять притяжению взрастившей меня земли, моей Селигерии. Я спокоен и умиротворен только здесь. Это мое место на земле, и другого мне не надо.
И сейчас я ясно вижу город моего детства с его четко расчерченными улицами и переулками, совсем как проспекты большого приморского города. Мысленно провожу по тем, довоенным, тихим улицам с калитками у одно- и полутораэтажных домов с мезонинами. В том давнишнем городе было только два «высотных» здания недавно построенный при кожевенном заводе четырехэтажный «стахановский» дом да трехэтажное здание рабфака на Ленинской улице.
В ДЕТСТВЕ день — целая эпоха. Днями пропадали мы, мальчишки, на озере, купались до посинения и мелкой неудержимой дрожи, грелись и загорали на теплых камнях зарубов, вилками кололи под камнями агашек - речных бычков, удили ершей и плотву, таскали на тройник — сикашку уклейку, играли в орлянку и стукана, в рюхи, футбол, и штандар, чижик.
Совершенно неописуемым удовольствием были поездки на Селигер на ночевку с сетями, котлом для ухи, медным чайником.
Что за прелесть на заре, поеживаясь от утреннего холодка, держать гужи одинка на берегу, когда лодка с рыбаками, исчезая в легком тумане, отвозит сеть, и, сделав полукруг, возвращается на берег, оставляя за собой многоточие поплавков. Начинают тянуть сеть. Вот вытягивают веревки, вот пошли наболтанные узлы, подходят к берегу крылья одинка.
Вот и корма с рыбой. Не очень много, но есть щуклята, крупные окуни, подлещики, густера, запутались несколько раков.
— Ничего, — говорят взрослые, — рыбак тоней богат. Вот пойдем на Теменку...
Вечером, переполненные яркими впечатлениями, усталые, возвращались домой и, завершая настоящую мужскую работу, развешивали одинок на просушку, сортировали рыбу. Часть оставляли себе, часть сдавали по договору на рыбозавод.
Война убила наше детство. Жизнь распалась на две части: «до войны» и «в войну». Будто расширяющаяся трещина мирового катаклизма уносила все дальше ту довоенную жизнь, празднично беззаботное детство, осиянное ослепительным солнцем счастья и мира, а мы остались на этом берегу, и нас несло под грозовые раскаты обложившей весь горизонт войны.
ДОВОЕННЫЕ годы не были безмятежной идиллией. Грозовые раскаты второй мировой висели в воздухе. К войне готовились.
Вспоминаю довоенных ровесников-мальчишек. Жизнь наша была не такой насыщенной, как теперь, полезных занятий было мало. Предоставленные самим себе, мы находили свои забавы. Летом катали обручи на проволоке, зимой, привязав к валенкам «снегурочки», ждали, когда появится на улице автомобиль, бросались за ним, цеплялись за задний борт проволочным крючком, за первого хватались другие и так целой гирляндой ехали по городу за машиной.
Катались на колесной оси извозчичьих пролеток по тряской булыжной мостовой главной улицы. Встречные мальчишки коварно кричали:
— Гляди, сзади-то!
Извозчик оборачивался и вслепую стегал кнутом через опущенный верх коляски и мог больно жигануть по стриженной макушке.
Мы были всякими, довоенные мальчишки, — и хорошие, и не очень, задиристые и грубоватые, не всегда умытые, и одеты не так уж хорошо, не такие умные и знающие, как нынешние ухоженные ребята, но в одном все были одинаковы — мы горячо любили свою Родину и ради нее готовы были на все. Досадно было только, что прошли героические времена бесстрашных бойцов конной Буденного и других героев гражданской, и ничего уже не осталось на нашу долю.
Любимыми были стихи «Письмо Ворошилову», которые начинались словами: «Климу Ворошилову письмо я написал, товарищ Ворошилов, народный комиссар...». Пели «Каховку», «По долинам и по взгорьям», «Три танкиста», «Если завтра война».
Жадно смотрели кино. Фильмов было мало, каждый был событием. По десять и больше раз смотрели «Мы из Кронштадта», «Чапаев», «Если завтра война». Но любимым занятием была игра в войну. «Воевали» с беляками, с японскими самураями, с белофиннами, с призывом «Но пасаран!» «сражались» с фалангистами Франко. Вступали в ряды МОПРа, становились «Ворошиловскими стрелками».
Перед войной на Преображенской башне с часами была парашютная вышка Осоавиахима. Наверху, на площадке, инструктор пристегивал ремнями к парашютным стропам желающего, он прыгал вниз на парашюте, привязанном к блоку. Внизу на пятачке, окруженном зрителями и болельщиками, принимал прыгуна второй инструктор. Прыжок был подвигом.
Само время готовило солдат будущей Отечественной.
Газета "Заря коммунизма", № 4 (8660), 8 января 1985 г.
продолжение следует...
