Холера в Москве в 1830 году В сентябре 1830 г. стало очевидно, что в Москву пришла холера. Во избежание распространения ее среди населения города были отменены лекции в университете на неопределенный срок. «В Москве ходили уже об ней [холере] самые тревожные вести, и Москва с ужасом ждала к себе эту страшную гостью. Посъезжались в университет студенты после каникул, съехались мои товарищи, начались лекции, и мы о холере и не думали. У меня был товарищ еще по гимназии, Курилков, из мещан. Вот этот-то Курилков, однажды сидя со мною рядом на лекции, часов в двенадцать, обращается ко мне и говорит: «Я, брат, уйду на квартиру, мне что-то нездоровится. Прощай». И по обыкновению, пожав мне руку, ушел. Он жил недалеко от университета, вместе с двумя братьями Корольковыми, судентами юридического факультета, приехавшими из Саратова, где в то время была холера. Часа через два, когда еще мы сидели на лекции, вбегает в переднюю аудиторию какая-то кухарка, спрашивает в попыхах Корольковых и говорит
Холера в Москве в 1830 году
В сентябре 1830 г. стало очевидно, что в Москву пришла холера. Во избежание распространения ее среди населения города были отменены лекции в университете на неопределенный срок.
«В Москве ходили уже об ней [холере] самые тревожные вести, и Москва с ужасом ждала к себе эту страшную гостью. Посъезжались в университет студенты после каникул, съехались мои товарищи, начались лекции, и мы о холере и не думали. У меня был товарищ еще по гимназии, Курилков, из мещан. Вот этот-то Курилков, однажды сидя со мною рядом на лекции, часов в двенадцать, обращается ко мне и говорит: «Я, брат, уйду на квартиру, мне что-то нездоровится. Прощай». И по обыкновению, пожав мне руку, ушел. Он жил недалеко от университета, вместе с двумя братьями Корольковыми, судентами юридического факультета, приехавшими из Саратова, где в то время была холера. Часа через два, когда еще мы сидели на лекции, вбегает в переднюю аудиторию какая-то кухарка, спрашивает в попыхах Корольковых и говорит им и всем, что Курилков прибежал домой, заболел холерой и умер, и что полиция уже на квартире. Известие это встревожило всех нас очень сильно. Мы разошлись по домам. С этого же дня был закрыт университет, и в Москве появилась уже открыто холера». (Из воспоминания Якова Ивановича Костенецкого, журнал «Русский архив», 1887 г., С. 328)
«Между тем у нас в Москве 21 сентября, в Успенском соборе и по всем церквям было торжественное и слезное моление о спасении от губительной болезни, какая уже начинает поражать неосторожных; почти все присутственные места и училища затворены, в том числе и университет. Мы сидим дома куримся уксусом, хлором и можжевельником, пьем мяту и дегтярную воду и молимся Богу. Умерших скоро хоронят; для каждой части города смотрителем назначен сенатор с доктором. Слухи больше увеличиваются с воображением, так что иногда выходит смех и горе» (Письма И.М. Снегирева к В.Г. Анастасевичу, СПб., 1892 г., С. 24)
В предыдущей заметке было отмечено, что в связи с ажиотажем на товары, которые выступали в роли антисептиков, цены на последние стали космическими. Но показательные наказания отрезвили любителей легкой наживы.
«Когда пошла мода на чеснок, корыстолюбивые торговцы подняли четверик онаго от 3 р. до 40 р.; но когда двух из них высекли: чеснока четв. сбежал в 5 р.» (Письма И.М. Снегирева к В.Г. Анастасевичу, СПб., 1892 г., С. 24)
Власти города Москвы старались контролировать ситуацию и держать руку на пульсе. Населению разъяснялись правила, которые минимизировали возможность заражения.
«Всем памятно, какое сильное участие приняли тогда наша администрация и все богатое население, руководимое незабвенным своим главнокомандующим князем Дмитрием Владимировичем Голицыным, в этом страшном народном бедствии. Кроме устройства множества больниц, наблюдение за которыми вверено было высшим сановникам-сенаторам, учреждена была особая комиссия при генерал-губернаторе для собирания сведений о числе заболевающих холерою, умирающих и выздоравливающих, для составления и представления об этом ежедневного рапорта Государю… Дела нам было очень много, а особенно дела спешного, потому что ежедневно к 12 часам должен был быть готов краткий рапорт за вчерашний день о состоянии столицы, которые тотчас же и посылался в Петербург к Государю. Мы работали день и ночь, там же обедали и ночевали и редко навещали свои квартиры». (Из воспоминания Якова Ивановича Костенецкого, журнал «Русский архив», 1887 г., С. 330)
«В самом начале появления эпидемической холеры в сей столице, по распоряжению Его Сиятельства, Господина Московского Военного генерал-губернатора, между принятыми мерами к предохранению от холеры водворено сугубое курение хлоровою известью во всех казармах, равно опрыскивания платья и умывание рук хлоровою водою, и в каждом отделении устроены были у входов особые комнаты для окуривания вещей и людей, поступающих в оные. А также всякое сообщение с арестантами, кроме должностных лиц и караула, вовсе прекращено и подаяние строго воспрещено было». («Отчет о холере, данный московскому попечительному комитету о тюрьмах», Москва, 1832 г., С. 9)
Московский Военный генерал-губернатор Дмитрий Владимирович Голицын уведомил императора Николая I о том, что в городе появились первые признаки холеры. В своем ответном письме от 24 сентября 1830 года Государь писал следующее:
«С сердечным соболезнованием получил Я ваше печальное известие. Уведомляйте Меня о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть Мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды. Я одобряю все ваши меры. Поблагодарите от меня тех, кои помогают вам своими трудами. Я надеюсь всего более теперь на их усердие».
«Император, по беспредельному своему отеческому попечению о Москве, изъявляет готовность приехать в Москву, чтобы успокоить умы. Дай Бог, чтобы сего не было, ибо не предстоит надобности; а ежели бы и была точно зараза, то как подвергнуть оной главного, первого виновника счастья и спокойствия России? Да что бы вышло? Что народ по обыкновению весь бы столпился в Кремле, чтобы видеть Царя, и зараза от прикосновения более бы распространилась. По сим уважениям Государь не одобрил и крестных ходов, ком были по всем приходам здесь». (переписка Александра Яковлевича Булгакова с братом, письмо от 29 сентября 1830 г., журнал «Русский архив», 1901 г., С. 514)