В своём письме Иоанн Кронштадтский допускает резкие высказывания в адрес великого русского писателя-классика Льва Николаевича Толстого, с которым у него были личные счёты и произведения которого, до сих пор волнуют сердца многих людей. Имея личную неприязнь к писателю, Иоанн Кронштадтский, внёс крайне непозволительные слова для священника. Обозначим главные моменты этой переписки:
1) Иоанн Кронштадтский говорит о Толстом, как о человеке, который извращает церковные учения, не признает таинства, не верит в Святую Апостольскую Церковь, тем самым завлекает своим учением молодёжь, уча их ложным истинам. Аргументы Толстого о неясности учения церкви, сакральных таинствах, непонятном богослужении и вере, по его словам были оправданными. Он не признавал всё сказанное потому что считал, что эти учения не соответствуют апостольскому истинному христианству: «Сказано также, что я отвергаю все таинства. Это совершенно справедливо. Все таинства я считаю низменным, грубым, несоответствующим понятию о Боге и христианскому учению колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия».
2) В своих высказываниях Толстой не признаёт Новый и Ветхий Завет, содержание которое, во многом состоит из невероятных чудес и нравственных ценностей недоступных для простого люда. Вот что говорит Иоанн Кронштадтский: «Толстой считает себя мудрее и правдивее всех, даже священных писателей, умудренных Духом Святым, Св. Писание признает за сказку и поносит духовенство всех исповеданий христианских за преподавание священной истории В. и Н. Завета, почитая за вымысел сказание о сотворении Богом мира и человека, о добре и зле, о Боге, – высмеивает все священное бытописание и первый завет Божий человеку о соблюдении заповеди, исполнение которой должно было утвердить волю первочеловеков в послушании Творцу Своему и навсегда увековечить их союз с Богом, блаженное состояние и бессмертие даже по телу; вообще извращает и высмеивает всю дальнейшую священную историю, не принимая на веру ни одного сказания».
3) Иоанн Кронштадтский говорит о Толстом как о судье: «С привычною развязностью писателя, с крайним самообольщением и высоко поднятою головою Лев Толстой обращается к духовенству всех вероисповеданий и ставит его пред своим судейским трибуналом, представляя себя их судией». Но уже в другом письме, О. Иоанн Кронштадтский «гуманно» и самоуверенно призывает Бога обратить внимание на «безбожника» и осудить его: «Доколе не призываешь его на суд Твой?.. Господи, земля устала терпеть его богохульство». Обращая внимание на произведения Толстого нельзя сказать, что он является безбожником. В своём письме к Толстого к Синоду Толстой говорится следующее: «То, что я отрёкся от церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо. Но отрёкся я от неё не потому, что я восстал на Господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить Ему. Прежде чем отречься от церкви и единения с народом, которое мне было невыразимо дорого, я, по некоторым признакам усомнившись в правоте Церкви, посвятил несколько лет на то, чтобы исследовать теоретически и практически учение церкви: теоретически — я перечитал всё, что мог, об учении Церкви, изучил и критически разобрал догматическое богословие; практически же — строго следовал, в продолжение более года, всем предписаниям Церкви, соблюдая все посты и посещая все церковные службы. И я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же — собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл христианского учения…
4) Поводом для споров писателя Толстого и Иоанна Кронштадтского стали выскобленные сюжеты из Библии, переиначенные в святоотеческом духе для православного богослужения, к тому же на славянском языке. Вторит о проблеме Феофан Затворник и говорит: «Наши богослужебные песнопения все назидательны, глубокомысленны и возвышенны. В них вся наука богословская и все нравоучение христианское, и все утешения и все устрашения. Внимающий им может обойтись без всяких других учительных христианских книг. А между тем большая часть из сих песнопений непонятна совсем. А это лишает наши церковные книги плода, который они могли бы производить, и не дает им послужить тем целям, для коих они назначены и имеются. Вследствие сего новый перевод церковных книг богослужебных неотложно необходим». У Иоанна Кронштадтского нашлись аргументы поэкзотичнее, в святоотеческом духовно-возвышенном духе. Он обличает высказывания Толстого изъявляя совершенно неубедительный аргумент: «он пресерьезно и самоуверенно утверждает, что необразованных, особенно рабочих и детей, не должно учить вере в Бога, в Церковь, в таинства, в воскресение, в будущую жизнь, не должно учить молиться, ибо все это, по Толстому, есть нелепость и потому, что они не могут обсудить того, что им преподается, как будто у них нет смысла и восприимчивости, между тем как Господь из уст младенец и ссущих совершает хвалу Самому величию и благости; утаивает от премудрых и разумных Свою премудрость и открывает ее младенцам…... Мы все с детства знаем историю В. и Н. Завета и получили от изучения их самое всеоживляющее, спасительное знание и высокое религиозное наслаждение. Толстой же, по своему лукавству и увлечению безбожными немецкими и французскими писателями, этого не мог испытать, ибо от дерзкого ума его Господь утаил Свою чистую премудрость».
5) По словам Иоанн Кронштадтского, Толстой является безумцем, который не верует в Бога: «Разве не безумие отвергать личного, всеблагого – премудрого, праведного, вечного всемогущего Творца, единого по существу и троичного в лицах, когда в самой душе человеческой, в ее едином существе, находятся три равные силы: ум, сердце и воля, по образу трех лиц Божества? Разве человечество не уважает в числах – число три более всех чисел,». Стоило ли так говорить о человеке (Толстом), который пытается найти истину?! Стоило ли так отзываться о человеке священнику, который из семинарской учебной программы имеет всю «полноту знаний» о Боге?! Изучив догматические и нравственные основы, пытливый ум Толстого, сознающего всеблагого Бога и искавшего истину, пришёл к следующему выводу: «верю в Бога, которого понимаю как дух, как любовь, как начало всего».
