Запоздалая ночь спешила исправить светлое недоразумение, покрывавшее улицы города, и методично забирала за собой квартал за кварталом. С помощью какого-то полудемонического органа чувств, оставшегося у него с прошлой жизни, малыш, лежащий в колыбели, ощутил наступление темноты и проснулся. Маленький и толстый, он напоминал собой карикатуру на буржуев, которые ехидно подмигивали недовольным рабочим с плакатов где-то на просторах СССР. Однако Страна Советов – это прошлое, а малыш – явление актуальное и живое: встав на ноги в своём детском вольерчике, он расправил верхние конечности и громко пустил ветры по комнате, таким образом символизируя триумф жизни над смертью. После этого он упёрся руками в решётку, которую пока никак не мог перелезть, и начал заниматься своим хобби – смотреть через окно на соседнюю многоэтажку, – единственную часть внешнего мира, доступной его взору. Что чувствовал он? Что происходило в его детской душе? Может быть он мечтал? Трудно сказать, ибо такие категории, как «мечта» и «фантазии» ещё не сформировались в его крошечной головке; реальность не успела договориться с воображением о чётких границах, и поэтому они нередко перемешивались, делая мир ребёнка замечательно-хаотичным.
Зато у кое-кого другого эти границы были обозначены не просто линией, прочерченной мелом, но высоким забором, через который никак нельзя было перебраться (справедливости ради стоит отметить, что возведён этот забор был совсем недавно). Несмотря на большую дистанцию в восприятии мира, «кое-кто» жил с малышом в одном и том же городе и носил имя Саша.
В свободное от скучной работы время Саше очень нравилось писать разного рода сказки, описывать фантастические миры, в которые попадали главные герои, ведшие до этого обычную жизнь каких-нибудь школьников или других бедолаг. Но насколько ему нравилось создавать вселенные, настолько его и удручало отсутствие откликов на своё творчество: где бы он не публиковал произведения – они получали от силы два-три позитивных комментария, а затем навсегда пропадали в потоке других записей, так никому, думал он, и не запомнившись. И однажды Саша устал. Если обычно его девушка, Лена, видела Сашу сидящим за ноутбуком с открытым блокнотом, то теперь большую часть времени он проводил на балконе, занимаясь тем, чем занимаются большинство творческих людей – грустно курил и думал, как бы было здорово этим самым творчеством заниматься... При этом, разумеется, ничего больше не делая.
Сперва, когда её молодой человек только начал тосковать, Лена не придала сей перемене большого значения, «ведь у всех бывает». К тому же на любые вопросы Саша отвечал, мол, всё нормально, хотя его улыбка дедушки со старых мемов и говорила об обратном.
В свою очередь сам он думал, что ей – преподавателю танцев, грубому ремесленнику от искусства, в принципе не доступны такого рода переживания. Но! Важно сказать – подобные мысли были скорее производным от плохого настроения, нежели его истинным убеждением.
Впоследствии же Лена твёрдо убедилась в нужде Саши в помощи извне. Стало очевидно, что упадок духа затянулся, и, если ничего не сделать, Саша просто мог очень быстро умереть от какого-нибудь заболевания лёгких или ещё какой-нибудь чумы, ведь в таком темпе он продолжал засиживаться на балконе всё дольше, а сигаретные пачки начали сменяться с частотой пулемётных выстрелов.
И наступила ночь, и проснулся где-то в городе ребёнок, и пошла Лена к своему горе-сказочнику на балкон. Выглядело всё как обычно: оранжево-красный огонёк сигареты, танцующей в его зубах, ностальгически воспроизводил цвет уже прошедшего заката. Саша нервно ходил туда-сюда по четырём квадратным метрам и даже не сразу заметил, как Лена попала к нему:
– Саша..., – у неё была странная привычка сначала называть имя человека, а потом, когда он уже среагировал, выжидать ещё несколько секунд, прежде чем закончить фразу, – пошли.
– Куда?
– На крышу.
Произнесено это было крайне обыденным тоном, будто прогулки «наверх» были их каждодневной традицией. На самом же деле они оба знали – где-то полгода назад на дверь в конце лестницы, ведущей на крышу их панельки, повесили огромный замок. Замок этот был настолько крепок, что где-нибудь под Оренбургом им можно было запирать камеры с ворами в законе. Зная это, Саша решил поинтересоваться, каким образом она вообще решила снова попасть туда:
– Как?
– Как школьники под спидами.
– Что? – Саша недоумевал.
– Тусить. Танцевать будем. Я смогла ключик добыть уже... и ещё наушники нам взяла.
Он явно был сбит с толку и потерял нить разговора, но Лена, не став дожидаться ответа, взяла Сашу за руку и повела в сторону неба.
–––––––––
Больнично-зелёный цвет подъезда, который они одолевали пролёт за пролётом, располагал к откровенной беседе:
– Мне кажется, я поняла, чё ты такой.
– Ты про что? Говорю же, всё «норм», – он всегда говорил интернет-новоязом, когда врал.
– А мне кажется – «не норм». Ты опять расстроился из-за своей писательской хуйни.
– Окей. Хорошо. Раскусила, – ему явно не нравился разговор, – но если ты это поняла, зачем ты меня сейчас на крышу тащишь? Ты серьёзно? Я конечно в плохом настроении, но давай всё-таки отложим последний прыжок на потом.
Саша остановился, всей позой предложив ей вернуться обратно домой, однако она лишь усмехнулась и пошла дальше. Ему ничего не оставалось, кроме как неохотно догнать её и продолжить путь наверх.
– Дебил. Ты вообще не шаришь, – Лена не отличалась чистотой речи; она взяла его за руку, и эта физическая нежность каждый раз безумно мило контрастировала с её манерой говорить, – я тебя реально танцевать тащу. Ты вроде и талантливый, но... такой глупый – она протягивала «у» в этом слове таким образом, что вместе всё звучало как «я тебя люблю».
Они добрались до дверки, отделяющей последнюю лестничную клетку от выхода на крышу. Саша с недоверием посмотрел на свою возлюбленную, но Лена не обманула ожиданий и достала массивный ключ из кармана толстовки:
– Ты убила дракона, чтоб эта штуковина выпала?
– Неа. Просто ты все 6 месяцев думал, что эта дверь закрыта и убедил меня, типа на крышу теперь фиг попадёшь. А недавно я спросила соседей: так оказывается надо только к председателю дома обратиться, и он сразу тебе ключ даст. Там по документам как-то обязан он, я не разбиралась, – тяжёлый замок давался не сразу, – Получается, до этого момента ты был единственным человеком в доме, который считал эту проблему нерешаемой, – договорив это, Лена отпёрла дверь.
Внешне Саша подавлял любые изменения в выражаемых им эмоциях, однако, конечно, ему было не очень приятно это всё слышать. В любом случае, он не успел проникнуться негативными мыслями, так как вскоре впервые за долгое время они оказались на крыше – единственном месте в округе, где по-настоящему понималось, почему в литературе небосвод часто называют «бескрайним». Черная пелена высокомерно игнорировала огни фонарей и фары машин, застилая собой весь видимый горизонт, пока беленький диск лениво освещал поверхность здания.
–––––––––
– Слушай, я только щас подумал. Танцевать на крыше – это же ужасно глупо! И опасно!
Саша никак не мог понять суть лениной идеи.
– Всё равно больше вариантов нет – на улицу толком не выйти из-за этого дурацкого карантина, а дома – соседи сразу же пойдут разбираться...
Разумеется, она немного лукавила. Скорее, ей просто хотелось разбавить последние скучные месяцы чем-нибудь «прикольным» и романтичным.
И вообще, – добавляла она резонно, – если ты каким-то образом отсюда сможешь упасть, то значит, я и правда не того человека полюбила!
Её можно было понять: крыша представляла собой абсолютно плоскую поверхность с редкими выступами в виде непонятных будок и больших труб. По краям же этого прямоугольника находились чугунные ограждения, названия которых люди всё время забывают. Выпасть отсюда означало большой талант, и Саша признал это ироничным кивком:
– Всё равно какая-то странная затея...
Они уже подбирались к «танцполу» – небольшой площадке в середине, которая по сторонам ограждалась самодельными столбами. Трудно сказать, зачем они нужны в хозяйстве, но зато доподлинно известно, что луна, висевшая прямо напротив многоэтажки и освещавшая её «длинную» сторону, красиво играла их тенями каждую ночь.
Прибыв к месту назначения, Лена протянула Саше наушники и тот с интересом взял их, пытаясь вспомнить про себя: «У нас дома вторая пара есть?».
– Думаю, – прервала Лена его размышления, – что у нас с тобой это работает одинаково.
– «Это» – это что?
– Как бы объяснить... Самый ахуенный танец – танец с самим собой. Понимаешь? Я помню время, когда ты только начал писать. Всё в стол, никуда не выкладывая, но тебя из-за компа не вытащить было! – Лена достала телефон и начала выбирать трек, – в том же, чем занимаюсь я – это и есть самое главное. Даже если ты выступаешь в зале, полном зрителей – танцевать всё равно нужно лишь для себя. Иначе ни-че-го не получится.
Саша почему-то чуть ли не с сожалением понимал – всё так и есть. А она, будучи правой, продолжала:
– И в этом вся красота. Когда ты делаешь что-то, только потому что тебе это одному надо, ты сможешь поражать. Та же луна например – светит она в небе, красивая, Куинджи с неё картины писал, – она с радостью про себя отметила, что единственный художник, который сразу пришёл на ум, идеально вписался в её идею, – но она не думает, мол, а достаточно ли я яркая для этих людей? А вон те что скажут обо мне? Сечешь? Вдохновляет в итоге именно та танцовщица, которая в твою сторону может и не посмотрела ни разу. Именно её ты и будешь потом вспоминать.
Последняя фраза была сказана не ради одного лишь красного словца, но являлась прямой отсылкой на их с Сашей знакомство, однако это уже другая история.
Лена хотела продолжить речь, однако по отстранённо-вдохновлённому взгляду Саши стало понятно, что уже «пора». Они вставили себе наушники (обе пары были удаленно присоединены к лениному телефону - она потратила не меньше часа на то, чтобы это настроить), и начали телепортироваться из пространства рассуждений в мир музыки.
“The passenger” Игги Попа. Казалось бы, неподходящая песня, однако Лена уже приступила к «начальным» движениям танца, как бы раскачиваясь. Она делала это так элегантно, что Саша, который в первые секунды песни стоял на месте, не зная что делать, начал копировать её движения.
Шажок вперёд. Обычный гитарный ритм, но когда начинается текст, продолжать движение уже не хочется.
Назад. Непонятное чувство – как будто управляемый сон, но только ты это осознал – сразу возвращаешься уже в чуть менее «весёлую» реальность.
Не думать, не возвращаться. Уже можно не повторять за Леной. Можно закрыть глаза.
Сашин паршивый английский отличает отдельные фразы:
«Пассажир. Он едёт, едет... Смотрит в окно – что же он видит? Он видит чистое небо, где зажигаются звёзды. И городские окраины. И океанские волны...».
Волны. Волны. До чего же просто. Они с Еленой взялись за руки, как начался припев.
Припев этот прост, как жизнь:
«Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла...», и они вместе его поют. Два пассажира.
Стоит поднять голову наверх, и понимаешь, как мелочны твои страдания.
Насколько есть вещи бóльшие.
Саша стал звездой и ушёл в отрыв. Даже его партнёр по танцу не ожидала от него такой прыти. В определённый момент он перестал замечать дома и окна вокруг, людей на балконах. Он перестал замечать даже Елену. Саше было хорошо, он танцевал, и ему больше ничего кроме этого не было нужно.
------------—
Именно в этот момент у него нашёлся один по-настоящему преданный зритель, который с интересном наблюдал за каждым его движением, не обращая столь много внимания на второго, более техничного танцора. В одной из бетонных сот, скрытый темнотой помещения и своими маленькими габаритами, ребёнок внимательно следил за тёмными силуэтами на фоне лунного круга, которых он видел впервые за всё то время, что изучал дом напротив. Что чувствовал он? Что происходило в его детской душе? Трудно сказать, однако смеялся малыш так, будто понял что-то прекрасное.
Возможно, ему всегда было интересно, живёт ли кто-то на луне, что появлялась над его любимым зданием каждый вечер. Теперь же, наконец, он знал, что там тоже живут люди. И они танцуют.
Через окно продолжало доноситься:
«Пассажир.... Он видит яркое и чистое небо. Он видит спящий ночной город, и он видит звёзды. И всё это – твоё и моё».
