Вашему вниманию предлагается нечеловеческий по бессюжетности, постмодернистский, декадентский и отчасти гениальный текст.
Когда он впервые шагнул в культуру публикацией пары вымышленных краеведческих очерков "Охотники на мамонта" и "Охотники на мамонтов", мало кто из представителей читающей публики мог предположить, что будет затем.
И в самом деле, Бог его знает, что может шевелиться там на дне его восточноевропейской сивой головы, на выпуклых губах которой, к тому же, не просыхал восточноевропейский спирт.
Да-да, затем последовали ползучие лианы иносценариев, отравленные духом остмодерна. Последовали пьесы ни про что, где мертвые старухи бродили в саванах то тут, то там, где персонажи повторяли один и тот же текст по сотне раз на дню, где солнце на востоке сцены не вставало по полгода.
Затем последовали фильмы по его сценариям, и тоже ни про что. По механическим аллеям павильонов бродили черно-белые красотки, с губами синими, синей которых нет предмета. И манекены сидели праздно в витринах вдоль каких-то улиц. С какой бы стороны ни подойти туда, повсюду были ветер, поле. Да, ветер выл повсюду и выжимал из подворотен случайную собаку или человека. И не странно, что в копанные в землю на площадках идолы были ужасны в профиль, как сами люди, сами дети...
Но перелом в его истории пошел с того, что, сидя за столом в каком-то заведеньи и поедая с голоду увесистую порцию салата оливье, он вдруг почувствовал во рту помимо липкой майонезной массы и что-то крайне твердое, но было поздно: зуб его сломался. Сломался навсегда.
Немного осмотревшись, он вынул эту твердость вилкой изо рта... Кольцо с брильянтом!.. В салате оливье кольцо?.. О да, кольцо. В салате оливье.
Единственно, что он мог предположить, это такую сцену: какая-нибудь повариха голыми руками, в кольцах, почему-то месит эту кошмарную салатовую массу, кольцо соскальзывает и тихо исчезает среди горошка, ветчины и резаного огурца.
И что прикажете с ним делать?.. Носить теперь на пальце, на мизинце?.. Раздались звуки фортепиано. Седая девушка играла из угла, пожалуй, Шумана или Шопена. Да, это был Шопен (не Шуман).
А за окном в гирляндах тусклых фонарей все маялись на ледяном ветру обрывки сломанных ветвей и горевали, может быть, о молодости, которой нет и не было, наверно, никогда. И была паническая там луна, и подползали пни. Вон голый человек на крыше старается зажать кошачью пасть, потом уходит, уменьшаясь.
Он вышел прочь. Откуда у поварихи был невиданный брильянт - об этом он не думал. Не хотел. Судьба!..
И с этих самых пор подолгу совершал он одинокие и праздные прогулки по проселкам и дальше, полем, полем. Руки и голос его огрубели, а лицо покрылось загаром. Он никого к себе не звал. Родители его умерли.
И за последней написанной им точкой он наконец-то увидал во весь экран существовавшую всегда свободу. Может быть, он уже видел ее и знал, а может - не знал и не видал нигде и никогда.
Нет, остановка описания.
(by Лёша Тишинский)
