Известные писательницы о своем романе с городом любви
Отрывок из книги «Мой собственный Париж»
МИФ, МУЗЕЙ И МУЖЧИНА
СЬЮЗАН ВРИЛАНД
Когда я в первый раз вышла из Лувра, голова моя кру-жилась от любви к искусству. На дворе стоял 1971 год, мне было 25 лет, это была поездка от университета по пяти городам Европы. История и искусство никогда не были такими яркими для меня, как тогда, их голоса звучали особенно звонко, а образы захватывали внимание с невероятной силой. Стоя на Новом мосту на острове
Ситэ, я дала себе клятву, что искусство этого недавно открытого мира станет моим спутником по жизни.
Во время этой первой поездки по Европе я чувствовала себя пилигримом, ведь единственным опытом, связанным с искусством, было восхищенное наблюдение за тем, как прадедушка превращал мазки масляной краски в пейзаж.
Для меня художественные музеи были проникнуты святостью. Перед тем как стать музеем в 1793 году, Луврский дворец был символом благосостояния, могущества и упадка монархии на протяжении шести веков. Трансформация из королевского дворца в национальный музей была великим культурным жестом, выражающим идеи всеобщего равенства Французской революции. Разве можно бы-
ло не воспользоваться таким святым доверием общества?
Живопись, скульптура, архитектура, музыка, история религии и обществознание — все это страшно увлекало меня: я хотела больше читать, учить языки, заполнять свой разум богатой, знаменитой, давно существующей культурой, порожденной человеческими желанием, отвагой и верой. Я хотела сохранить французский готический собор живым в своем сердце. И я мечтала о душевных от-
ношениях с французами, приправленных смехом и оживленными беседами об искусстве и истории за чашкой кофе в уличном кафе.
«Невозможно, — подумала я про себя. — Французы — снобы, особенно парижане. Душевные отношения? Этому никогда не бывать».
Передо мной возник барьер, который я страстно хотела перепрыгнуть. Но как?
Герой фильма «Моя прекрасная леди» — профессор лингвистики Генри Хиггинс — утверждал: «Французам все равно, что они говорят, по крайней мере, до тех пор, пока они уверены в своем правильном произношении». Мне пришлось решиться на опасную авантюру, с моим-то неправильным и крайне скудным французским.
Стоя на причале экскурсионных катеров, я предприняла попытку обмена любезностями с парижанкой в кремовом костюме от Шанель с кокетливой юбкой-клеш. Может быть, она согласится, что сегодня прекрасный день и что
Сена и здания в стиле неоренессанса на ее берегах выглядят впечатляюще.
Не будучи совсем уверена в произношении и правильности выбора слов, я произнесла подготовленную фразу.
Не проронив ни слова в ответ, она обратила взгляд в сторону своего красивого спутника и повернула свое кремовое габардиновое плечо в моем направлении, что позволило ее шелковому шарфу сливочно-персикового цвета развеваться под легким бризом.
Вернувшись в отель, я сверилась с моим массивным франко-английским словарем Лярусса. Оказалось, что я неправильно выбрала форму слова «впечатляюще». «Zut!» — это выражение, означавшее разочарование, меня
научил мой учитель французского. Если все французы так заносчивы, как эта женщина на причале, я могу рассчитывать на частое использование этого выражения. Решив не сдаваться, я спустилась к портье, чтобы попросить еще одно полотенце. Ничего сложного. Полотенце по-французски — serviette.
— Говорите на английском, — бесцеремонно произнес он, не поднимая глаз от конторки.
Какой грубый ответ!
— Zut! — снова воскликнула я, взорвав это слово над блестящей, безразличной макушкой его лысой головы. — И как же, по-вашему, я должна выучить французский, если вы запрещаете мне даже пытаться на нем говорить? — спросила я. Подумав, что это было слишком резко, я более мягким тоном снова попросила полотенце на французском.
С французами всегда следует быть вежливым, даже если тот, к кому вы обращаетесь — хам.
Я поняла, что растопить лед французских сердец может только беседа, в которой обязательно должны присутствовать madame, monsieur, s’ il vous plait, merci beaucoup и vous etes tres gentil. Эти встречи успешно убедили меня в том, что мне необходимо брать больше уроков французского, чтобы сломать барьеры плохого произношения, неправильного использования времен и ограниченного сло-
варного запаса.
В одну из своих первых поездок во Францию я допустила ужасную ошибку. Я спросила у водителя автобуса «Ou est la guerre?», хотя, конечно, хотела спросить «Ou est la gare?», а именно, где находится вокзал. А спросила я, где
идет война. Ой. Он не грубил мне и не был высокомерен, нет. Он просто отмахнулся от меня, сказав, что не понимает, что я говорю. Я восприняла это как нетерпение моего невежества.
Он даже не попытался расшифровать мою тарабарщину, и я поняла, что ему до смерти надоели многочисленные туристы, заполонившие Париж и коверкающие язык. Он переключил передачу, собираясь тронуться и оставить меня на краю тротуара.
В отчаянии я спросила по-английски:
— Где ходят поезда?
— Поезда? На вокзале, мадмуазель, а не на войне. —
И повторил слово «вокзал» по-французски, поправляя мое произношение: — Вокзал — налево через два перекрестка. Этот языковой урок я приняла не без досады. Я обнаружила во французах скрытую способность к доброте, несмотря на их нетерпимость к моим неуклюжим попыткам заговорить на их прекрасном языке.
После неудачного катания на лыжах в Калифорнии мне пришлось некоторое время походить с тростью. К сожалению, на это время выпала очередная поездка в Париж. Когда мы с мужем и другом стояли в середине очереди, извивающейся вокруг музея Орсе, со стороны здания к нам приблизилась женщина с бейджем и призывно поманила меня рукой.
— Venez-vous, s’il vous plait*, — сказала она, приглашая меня покинуть очередь и пройти в здание музея вместе с ней. Я дала понять, что нас трое. Она снова сделала жест рукой, приглашая всех войти. Таким образом, она избавила незнакомого человека с тростью от необходимости стоять и ждать. Спасибо французам за такие трогательные правила!