Это стихотворение называют гениальным и проникновенным. А я называю его потрясающим по тем обстоятельствам, в которых его слышала.
На левом берегу реки Тунтсайоки, как раз напротив нашего дачного домика, находится психоневрологический интернат. Так что я, находясь на правом берегу, всё время вижу перед собой это трёхэтажное здание с решётками на окнах. И теперь постоянно вспоминаю седого старичка, который прочитал стихотворение так, что забыть это просто невозможно…
Культорг интерната пригласила меня на встречу с проживающими, чтобы я почитала им свои стихи или рассказы. Я согласилась сразу, только долго выбирала, что именно показать людям, которые... не такие, как мы, особенные, другие… А собственно говоря, мы все особенные. Все «другие», каждый по-своему… И каждый из нас не застрахован от того, чтобы из-за каких-то потрясений и трагедий не оказаться в таком доме… На официальном сайте психоневрологического интерната указано, что целью его деятельности является « осуществление социального обслуживания граждан пожилого возраста и инвалидов». Никто не застрахован от старости и болезней…
Мы привыкли измерять свою жизнь «успешностью», забывая, что настоящие человеческие ценности – это здоровье, милосердие, доброта… Вспомнился рассказ Чехова «Крыжовник», в котором один из героев говорит:«Очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут своё бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно… Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясётся беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живёт себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, – и всё обстоит благополучно».
Вернусь к той встрече, на которой я и увидела человека с молоточком»… После моего выступления культорг обратилась к участникам литературной гостиной.
– Владимир Васильевич, почитайте нам свои стихи, – попросила она.
Сидящий рядом со мной седой старичок, опрятный, аккуратно выбритый, встал и тихим голосом начал читать…
– Людей неинтересных в мире нет…
Вероятно, проживающие интерната принимали стихи Евгения Евтушенко за собственное сочинение Владимира Васильевича, но пусть Евтушенко не обижается… Перебивать, объяснять слушателям, чьё это стихотворение, было в ту минуту неуместно… В данном случае важно было, что эти люди, собранные в психоневрологическом интернате волей неблагосклонной к ним судьбы, слушали стихи, затаив дыхание… Чем тише говорил Владимир Васильевич, тем звонче становилась тишина в комнате…
Необъяснимая сила чтеца-декламатора, заброшенного жизнью в психоневрологический интернат… Видно было человека образованного, интересного, живущего и раньше, и сейчас сложной духовной жизнью…
Истории болезней проживающих сотрудники интерната разглашать не имеют права, поэтому я не могла узнать историю жизни Владимира Васильевича. Но, вернувшись домой, я первым делом бросилась на поиски текста стихотворения, чтобы выучить его наизусть. В Интернете множество роликов со стихотворением. Читают актёры и простые люди, есть ролики с декламацией самого Евгения Евтушенко. Но ни одно прочтение меня так не поразило, как выступление Владимира Васильевича…
Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы – как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.
А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.
У каждого – свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.
И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой…
Все это забирает он с собой.
Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!
Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?
Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.
Уходят люди… Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.
Владимир Васильевич потом ещё читал шутливые стихи. Ему аплодировали. Он скромно улыбался, радовался, что стихотворение понравилось. И всем своим видом подтверждал: людей неинтересных в мире нет… Ведь вот в нём, человеке обычной наружности, проживающем в таком месте, которое вроде бы к «интересности» не располагает, открылся талант декламатора… Каждый человек – уникален, интересен, способен на добро и милосердие…
Когда я снова попала в интернат, я увидела, что среди проживающих Владимира Васильевича не было.
– Почему Владимира Васильевича не видно? Он болен? – спросила я заведующую.
– А его не стало два месяца назад. Хороший был человек, – грустно ответила она. – К сожалению, наше учреждение таково, что здесь постоянно кто-то умирает…
Светлая память Владимиру Васильевичу Филину и поэту Евгению Евтушенко… Людям, которые научили меня, что «людей неинтересных в мире нет».
Я сокрушалась, что у меня нет фотографии светлого человека Владимира Васильевича. Разыскала фото на сайте Алакурттинского психоневрологического интерната. Пролистывала фотографии в надежде увидеть знакомое лицо. Узнала его сразу.