Ростислав Завадский. «Своя чужая война. Дневник русского офицера вермахта 1941–1942 гг.». Ред.-сост. О.И. Бэйда. М.: Посев, 2014. – 232 с.
Книга представляет собой аннотированный дневник Ростислава Вадимовича Завадского (1908–1944), русского эмигранта «первой волны», жившего в Бельгии и вступившего в 1941 году в Валлонский легион вермахта. Повествование охватывает период его службы c августа 1941-го по июнь 1942 года. Дневник публикуется по рукописи, хранящейся у потомков автора.
В действиях на Восточном фронте участвовало не слишком много русских эмигрантов, всего несколько тысяч, часть из них погибла, и далеко не все были людьми пишущими. По этим причинам они оставили мало воспоминаний. А если говорить об их дневниках, то есть о текстах, написанных in situ еще в годы войны, то таковые вообще можно пересчитать по пальцам одной руки. Поэтому введение в научный оборот дневника Завадского стало, несомненно, важной новостью для историков войны, особенно для изучающих вопросы «коллаборационизма».
Вместе с тем дневник будет интересен и более широкому кругу. Во-первых, читается он с легкостью и увлечением – если, конечно, так можно говорить о книге, описывающей тяжелые и жестокие реалии войны. (Причем Завадский, стоит заметить, служил переводчиком, так что страниц, посвященных боевым действиям, в его повествовании почти нет.) Во-вторых, читатель найдет в этом дневнике интересные подробности о жизни на юге оккупированной части СССР. В-третьих, текст отражает не только внешние события, но и переживания автора, его внутренний мир, и в этом смысле дневник можно поставить в один ряд с лучшими примерами «окопной правды».
Текст самого дневника предваряет подробная вводная статья редактора-составителя. Будучи специалистом по истории иностранных легионеров вермахта, Олег Бэйда не только знакомит читателя с биографией Завадского, но предлагает введение в проблему эмигрантского «коллаборационизма» в целом. В его статье подчеркивается, что сложность этой проблемы заставляет отказаться от черно-белой картины событий, укладывающейся в дихотомию предательство–патриотизм:
«Тема белоэмигрантов в вермахте характеризуется глубокой противоречивостью: разрывом между личной мотивацией эмигрантов и тем, чем все обернулось в жизни; между представлениями и надеждами изгнанников и реалиями той войны и армии, к которой они присоединились» (с. 52).
Пожалуй, самым трагичным было то, что реальная война быстро превратилась в борьбу не просто против «большевизма», но против «большевизма с русским лицом». Большевизм укоренился в России гораздо крепче, чем представляли русские эмигранты. Вместо относительно бескровного блицкрига и свержения власти ВКП(б) восставшим народом – как говорит Завадский, «я давал 2½ месяца на разгром сов[етской] армии» (с. 90), – началась затяжная война на уничтожение.
«Не ропщут дерущиеся на фронте красноармейцы, двигаемые какой-то страшной и не вполне еще мне понятной силой, […] казалось бы, не имеющие тех высоких идеалов, за что стоит драться. Или, может, я ошибаюсь, произошла какая-нибудь перемена, что-то сдвинулось?» (с. 140).
Эмигранты, которые пошли служить в вермахт, оказались не освободителями «новой Родины», а винтиками в гигантской военной машине, нацеленной на уничтожение России.
Разумеется, каждый из этих «винтиков» был живым человеком, с собственным восприятием происходящего. И отражение этого – самое ценное в дневнике Ростислава Завадского. Ярче всего в дневниковых записях просматривается одиночество автора. Да, в военном коллективе человек не может выбирать себе окружение. Да, Завадский иностранец, заведомо посторонний в Валлонском легионе, считающий, что «чужие кругом, каждый о себе и для себя» (с. 99). Но этот религиозный, думающий, совестливый человек не находит почти ничего общего не только с бельгийцами, но и с теми соотечественниками-эмигрантами, которые служат вместе с ним.
Что касается контактов с местным населением, то они были довольно ограниченными. Если же Завадскому и удавалось с кем-то поговорить, то и тут он сразу выяснял, что нынешние обитатели России на него совсем не похожи – люди уже «советские»:
«На душе тяжело, еще многому не научились русские люди даже за эти тяжелые годы» (с. 129).
«Все же я не их поля ягода. Большевицкая зараза еще сидит крепко, и работать честно может мало кто» (с. 157).
Как обобщение всех этих разочарований, в дневнике появляется горькая запись: «Все чужое, и я для всех чужой» (с. 75). Редактор-составитель комментирует:
«Ассоциируя себя со старой Россией, которая уже не существовала, Завадский не мог найти себе места в мире. Он был русским, но служил в чужой армии. Он был русским, но не было той России, которую он знал и о которой мечтал» (с. 44).
Итогом такого неизбывного одиночества мог стать только глубочайший внутренний разлад: Завадского мучают сомнения, он конфликтует с самим собой. Верным ли было его решение о вступлении в Валлонский легион, на своем ли он месте? «Иногда нашептывает лукавый, что все это я затеял совсем напрасно и что как хорошо было бы сидеть и не рыпаться», – пишет он (с. 91). Преодоление сомнений видится в фаталистическом следовании судьбе:
«Если Господь направил меня сюда, то место мое здесь – и на сердце стало как-то спокойнее. Ведь не напрасно же я здесь. […] Что ни делается – все к лучшему. Господи! Дай счастье еще увидеть моих деточек и пожить вместе на Родине» (с. 98, 135).
На что еще, наверное, обратят внимание читатели дневника, – это раскрывающийся в повествовании эффект «туннельного зрения». Во введении это явление затрагивается в связи с обсуждением того, как «русские легионеры» воспринимали жестокость немецкой оккупационной политики. Но его можно трактовать и в более широком смысле: как ограниченность доступной информации, лишающая человека возможности адекватно мыслить. Война не только физически изолировала солдата или офицера в границах его, например, батальона и десятка квадратных километров ближайшего тыла и не только лишала «надежного» будущего. Она во многом обессмысливала и настоящее, сводя связь с большим миром к дозированной пропаганде или совсем уж невероятным слухам вроде разговоров о мифическом восстании на Дальнем Востоке во главе с давно уже покойным Блюхером.
В результате человек, не только простой солдат-крестьянин, но и интеллигент вроде Завадского, терял ориентацию. Он не только физически, в составе своего подразделения, покорно перемещается вслед за линией фронта. Его эмоциональное состояние, его оценки окружающей обстановки тоже во многом определяются отступлениями и наступлениями, усталостью и голодом, периодами бездеятельности или тяжелых маршей. Конечно, это замечание может показаться вполне банальным, но его, на мой взгляд, важно учитывать при чтении «неприглаженных» военных мемуаров и, тем более, дневников или писем.
Эта особенность сказывается, в частности, на тех страницах, где Завадский оценивает перспективы войны. Надежды на блицкриг лета 1941 года уже в начале зимы сменяются мыслью: «Немцы зарвались, и конец войны здесь будет не такой, как они предполагали» (с. 123). Впрочем, удачное для немцев начало летней кампании 1942 года резко меняет уныние на оптимизм: «Я глубоко верю, что немцы сметут существующий строй и сделано это будет скоро» (с. 165).
Собственно, на начале июня 1942 года записи в дневнике Завадского и заканчиваются. Он временно покинул свою часть, уехав в отпуск в Бельгию, где, предположительно, оставил дневник на хранение родным. О дальнейшей его судьбе можно судить лишь по кратким упоминаниям в мемуарах сослуживцев и по нескольким полуофициальным письмам в эмигрантский Русский общевоинский союз. Не исключено, что он завел новую дневниковую тетрадь, но если это так, то она пропала вместе с автором в Корсунь-Шевченковском «котле» в феврале 1944 года. Какие мысли были у Завадского в преддверии неминуемого краха тех, кому он присягнул в 1941-м и кому вверил надежды на счастье своего народа, – всего этого мы уже никогда не узнаем.
Похвалив книгу и редактора-составителя, хотел бы сделать и несколько критических замечаний. Прежде всего, вводная статья дает слишком скупое описание рукописи дневника и ее истории: вводя в научный оборот новый текст, следовало бы рассказать подробнее как о его состоянии и сохранности, так и об истории его хранения в предшествующие годы. Во-вторых, составитель в недостаточной, на мой взгляд, мере привлек иностранные – прежде всего бельгийские – архивные документы для аннотирования дневника и более подробного восстановления биографии Завадского, особенно в ее довоенной части. Впрочем, озвучивая этот упрек, я ощущаю неловкость, поскольку знаю о затратах, каких требует подобная работа. Для российских ученых-гуманитариев покупка архивных копий и тем более непосредственная работа в зарубежных архивах пока, к сожалению, остаются трудноосуществимыми.
(Опубликовано в журнале «Неприкосновенный запас », №3, 2014)
Саму книгу можно скачать здесь.
+ + +
Понравилась статья? - Ставьте лайк, берите ссылку к себе в соцсети и подписывайтесь на мой канал! :-) О военной истории я пишу часто, так что Вы увидете и другие интересные публикации...