Она есть в каждом хорошо написанном тексте: маленькая или не очень, круглая или продолговатая, полая внутри или наполненная. Главное, не сломать зубы и, аккуратно вычленяя ее из текстового мяса, изучить, потому что это именно то, что навсегда запомнится. Уйдут из памяти отдельные слова и фразы, сотрется авторская интонация, возможно, забудется даже название книги, но косточка текста, как скелет в семейном шкафу, навсегда затаится внутри, и каждый год в ночь весеннего полнолуния будет являться измученному читателю, напоминая о разлитом какой-то Аннушкой масле и чьей-то отрезанной на Патриарших голове.
Я больше никогда тебя не увижу. Не потому, что все прошло. Просто тебя больше нет. И меня больше нет. Тогда мы не могли такого даже представить, поэтому незачем цинично эксгумировать историю.
Мы расстались очень естественно, по объективным причинам, как сказал бы психотерапевт. Не было никаких сцен и оскорблений, никакой токсичности, только вежливость и взаимное уважение, только прощальная нежность и забота, только твое посматривание на виртуальные часы нашей жизни и мое нежелание этого замечать.
И ничего более извращенного, разрушительного и унизительного, чем это дружеское, ободряющее похлопывание по плечу, нельзя придумать. Ничего более оскорбительного, чем твой вежливый подбадривающий тон и сочувственное принятие моей отчаянной уязвленности.
И дело даже не в том, что я не поняла, почему. Я, может, и поняла. Но поняла на уровне безусловных рефлексов головного мозга: отдернула руку и закрыла глаза, чтобы больше тебя не видеть. Не хочу смотреть на людей, с которыми мы вместе гуляли, ходили на концерты, пили. Не хочу принимать тебя в друзья в соцсетях. Никакое упоминание о тебе для меня никогда не будет просто упоминанием. Это всегда циничное оскорбление, преднамеренное и жестокое в своем равнодушии.
Я знаю, что из моей памяти ты не уйдешь, затеряешься в иллюминации моих нейронных сетей и иногда будешь выскакивать из-за какого-нибудь поворота. Но пусть только так, в сияющем парке моих воспоминаний, без примет и сколов времени, без признаков чужого жаркого счастья состоявшихся встреч. Пусть жизнь твоя будет настолько радостной и полной, насколько она вообще может быть. И пусть в ней никогда, ни при каких обстоятельствах, больше не будет меня.
Кто не катал во рту эту вишневую косточку прошлого, не проминал ее языком, не держал между зубами, освобождая от остатков красного вишневого мяса, а потом не смотрел на белое, никому уже не нужное ягодное ядро на бумажной салфетке рядом с использованным чайным пакетиком? Так устроено, что вишневая сердцевина должна быть выброшена, в ней содержится синильная кислота. Но если проглотить одну, ничего не случится. Чтобы яд начал действовать, надо съесть сто вишен вместе с размолотыми косточками.
За себя я не волнуюсь, ягоды я давно уже стараюсь не есть. А вот у тебя каждый грамм цианида на счету. Так что пусть моя высохшая просроченная сердцевина затеряется во времени, а может даже еще и прорастет смешным наивным побегом где-нибудь на утоптанной обочине.
Но только ты туда не ходи.
***
Первая любовь
В листве березовой, осиновой,
в конце аллеи у мостка,
вдруг падал свет от платья синего,
от василькового венка.
Твой образ легкий и блистающий
как на ладони я держу
и бабочкой неулетающей
благоговейно дорожу.
И много лет прошло, и счастливо
я прожил без тебя, а все ж
порой я думаю опасливо:
жива ли ты и где живешь.
Но если встретиться нежданная
судьба заставила бы нас,
меня бы, как уродство странное,
твой образ нынешний потряс.
Обиды нет неизъяснимее:
ты чуждой жизнью обросла.
Ни платья синего, ни имени
ты для меня не сберегла.
И все давным-давно просрочено,
и я молюсь, и ты молись,
чтоб на утоптанной обочине
мы в тусклый вечер не сошлись.
1930
Владимир Набоков
