Фрагмент книги ИВАНА ЕСАУЛОВА "МИСТИКА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА (Блок, Горький, Есенин, Пастернак)"
Время действия поэмы можно определить по упоминанию о плакате «Вся власть Учредительному Собранию!» Эту отсылку можно интерпретировать по-разному: и как указание на начало января 1918 года – с его политическими реалиями, и как время святок — с его темой «святочного карнавала» [7]. Однако уже заглавие поэмы, ее финальный образ, а также оппозиция черного и белого, хотя и обыгрываемая автором, но в сознании читателя все-таки связанная со вполне определенным культурным инвариантом, позволяют интерпретировать время действия поэмы как художественный аналог литургического времени от Рождества до Крещения (Богоявления), когда «вплоть до кануна Богоявления, нечистая сила невозбранно устраивает пакости православному люду и потешается над всеми, кто позабыл оградить свои дела крестом» [8], «начинаются бесовские потехи» [9].
В последнем случае более ясной становится как семантика ветра (вьюги, пурги), так и явный лейтмотив бесовства, традиционно связываемый с вьюгой [10]. Заметим при этом, что в структуре поэмы можно усмотреть художественно-словесное присутствие обеих границ литургического времени: латентное указание на Рождество в первой главе мерцает в обращении к «Матушке-Заступнице» (Богородице), а явление блоковского «Исуса Христа» читателю неожиданно происходит в финальной строке двенадцатой главы.
При этом следует особо подчеркнуть книжный характер символистского фольклоризма, отмеченный уже критиками начала века. В результате, по словам А. Кондратьева, «долго дремавшие средипожелтевших страниц толстых томов Афанасьева, Забылина и Сахарова стали просыпаться понемногу тени древних славянских богов, полубогов, а также лесных, водяных и воздушных демонов» [11]. Однако это знакомство «с фольклором через фольклористику», названное комментаторами академического издания «спецификой блоковского фольклоризма» [12] зачастую приводило к характерной аберрации: русские фольклористы, увлеченные поисками дохристианских языческих корней в национальном фольклоре – вплоть до собственного «достраивания» вряд ли существовавшего когда-либо в действительности системного пантеона славянских богов, как в знаменитых «Поэтических воззрениях славян на природу», – совершенно естественно замечали, подчеркивали и фиксировали в первую очередь как раз те явления, которые резко отличаются от привычного им (иначе говоря, именно православного) общекультурного фона [13].
Поэты же символисты (в том числе, и А. Блок) воспринимали эти фольклорные построения не как научное акцентуирование тех или иных отклонений от русской христианской картины мира, но как бы в качестве самоописания культуры. Таким образом, посредством именно «книжного» фольклоризма в писательском сознании формировался тот разрыв между «народной» религиозностью и «официальной» догматикой, который вызывал бурные увлечения мистическими сектами [14], а в советское время оформился уже в мнимый антагонизм «народного» и «церковного», никогда не определявший русскую культуру в ее целом.
Герои поэмы – красногвардейский отряд «двенадцати» – отнюдь не «несут всему миру благую весть о возрождении человека к новой жизни» и не находятся «в процессе становления» [16], но являются в пределах художественного мира поэмы силами разрушения, при этом именно потешаясь над всеми символами христианской святости. Ритуальные кощунства, которыми переполнена поэма, невозможно свести ни к святочному шествию (поскольку вместо величаний Христа наличествует как раз Его поругание), ни даже к карнавальному действу (поскольку оно предполагает амбивалентность увенчания/развенчания, но не самодостаточное торжество глобального отрицания «старого мира»). Если шествие «двенадцати» – это все-таки карнавал (как настаивает Б.М. Гаспаров), то, используя фразеологию Б. Гройса, можно сказать, что он, сопровождаемый веселым смехом, «ужасен – не дай Бог попасть в него» [17]. Подчеркнем, речь идет о тоталитаризме не бахтинского (как у Гройса), но именно блоковского «карнавала». Однако следует напомнить, что в православном контексте понимания тоталитарность является лишь одним из синонимов бесовства.
Карнавальное начало как таковое несомненно имеет свою оборотную – и вполне инфернальную – сторону. В русской литературной традиции эта сторона карнавала очень определенно проявляет себя в «Бесах» Достоевского, где имеются все атрибуты карнавальной бахтинской «веселой преисподней», однако «освобождаются» (или, по крайней мере, пытаются освободиться) от «односторонней серьезности» именно герои-«бесы». В одноименном пушкинском стихотворении также наличествует карнавальное действо, связанное с русской снежной вьюгой:
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
Похороны и свадьба поставлены рядом – вполне карнавально. Причем это именно всеобщее действо. Кружатся не только бесы, но – хотя и помимо своей воли – также «ямщик» и «барин»:
бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
сил нам нет кружится доле
Участвует в этом инфернальном танце и весь природный мир: «мчатся тучи, вьются тучи»; упомянут также «снег летучий». Весьма существенно, однако, что вместо позднейшей «дионисийской» музыки вьюги пушкинский лирический герой слышит – вполне в соответствии с христианской традицией – совершенно иные звуки: метельные бесы проявляют себя «визгом жалобным и воем» [18]. И хотя, по точному замечанию В.А.Грехнева, «пушкинские «бесы» – не только носители, но и невольники зла» [19], однако именно зла: в пушкинском мире границы между тьмой и светом отнюдь не релятивированы.
ССЫЛКИ:
7. См.: Гаспаров Б.М. Тема святочного карнавала в поэме А. Блока «Двенадцать» // Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. М., 1994. С. 4–27.
8. Максимов С.В. Собр. соч.: В 20 т. Т. 17. СПб., 1912. С. 34. Процитированная нами по собранию сочинений книга С.В. Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила» была не только весьма популярна в кругу символистов, но и имелась в библиотеке А. Блока (См.: Блок А.А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 2. М., 1997. С. 556).
9. Сахаров И.П. Сказания русского народа. Народный дневник. Праздники и обычаи. СПб., 1885. С. 159.
10. Ср.: «В плане тематики литературной поэма восходит к Пушкину: бесовидение и метель (Бесы)» (Петроградский священник. О Блоке // Путь. No 26. Париж, 1931. С. 90). Данная работа, опубликованная также в 114 выпуске «Вестника Российского Студенческого Христианского Движения» (1974) за подписью «Свящ. П. Флоренский» и в 6 номере «Литературной учебы» (1990), до сих пор практически не вошла в научный литературоведческий оборот, в частности, она не рассматривается в комментариях к академическому собранию сочинений А. Блока (Т. 5), хотя ряд ценных наблюдений автора используется (без ссылки на данную работу) в ряде блоковедческих исследований.
11. Цит. по: Блок А.А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 2. С. 555.
12. Там же. С. 556.
13. Подробнее см.: Есаулов И.А. Гипотеза А.Н. Веселовского о соотношении христианское/языческое в русском национальном сознании и современная наука // Об исторической поэтике А.Н. Веселовского. Самара, 1999. С. 39–45.
14. См.: Эткинд А. Хлыст: Секты, литература и революция. М., 1998.
15. Смола О.П. «Черный вечер. Белый снег»: Творческая история и судьба поэмы Александра Блока «Двенадцать». М., 1993. С. 88.
16. Мусатов В.В. Пушкинская традиция в русской поэзии. С. 78.
17. Гройс Б. Тоталитаризм карнавала // Бахтинский сборник–III. М., 1997. С. 78. В этом контексте крайне сомнительной представляется интерпретация «композиционного принципа» поэмы Е.Г.Эткиндом, усмотревшим в «Двенадцати» художественную реализацию Блоком карлейлевского образа «демократии, опоясанной бурей»; причем «демократию» исследователь находит в 4–9 главах поэмы (Эткинд Е. Там, внутри: О русской поэзии ХХ века. СПб., 1997. С. 129).
18. Ср. также: «Пушкин когда–то написал провидческие в отношении русской поэзии стихи “Не дай мне Бог сойти с ума”. Не прошло и века, как Блок писал противоположное: “кровопролитие <...> становится тоскливой пошлостью, когда перестает быть священным безумием”. Окружающие тоже знали, что безумие было желанным для Блока–революционера. Как вспоминал его Корней Чуковский: “В революции он любил только экстаз <...> Подлинная революция – <...> была и безумная, и себе на уме. Он же хотел, чтобы она была только безумная”» (Эткинд А. Хлыст: Секты, литература и революция. С. 383). Следует, впрочем, заметить, что в советском языке само определение одержимый получило вполне положительные коннотации.
19. Грехнев В.А. Мир пушкинской лирики. Н. Новгород, 1994. С. 246
Если понравилось, подставьте лайк и подпишитесь на канал Иван Есаулов. Русская культура
Персональный сайт: http://esaulov.net
FaceBook: https://www.facebook.com/ivan.esaulov
Группа Вконтакте: https://vk.com/esaulovivan
Телеграм-канал: https://t.me/esaulovivan
Youtube-канал: https://www.youtube.com/channel/UCheMlfsf2JVsEuRLYovEWRA/videos