Вот я стою в распахнутом пальто,
И мир течет в глаза сквозь решето,
Сквозь решето непонимания.
И. Бродский
Я распахну свое пальто и встану на краю моста. Я достану сигарету, закурю и буду молчать. Молчать на воду, которая бушует там, под моими ногами. Она переливается, ходит с места на место, бурлит белыми волнами, отгоняя чаек. А чайки летают сегодня выше, чем обычно, но иногда спускаются к реке. Голод. Голод и холод. Я такой же, как чайка. Только немного лучше. У меня сигареты есть. Но если я спущусь к реке, то уже не взлечу обратно на мост. Да. Я такой же, как чайка. Только немного хуже. Даже если у меня сигареты есть.
А кто-то мог бы отдать мне две тысячи баксов за сигарету. Да только это все слова. На самом деле сигареты можно дешевле достать. А кто-то мог бы за сигарету мне полжизни отдать. Но и это только слова. За полжизни можно столько сигарет скурить, что жизнь на эти полжизни и сократится. А чтобы чайка отдала мне за сигарету? Ничего. Чайка настолько свободна, что у неё ничего нет, кроме неба и реки. Но небо и река это общая, абстрактная собственность. Это все и у меня есть и у тебя. Даже у моста, на котором я стою. Чего уж там, даже у моего пальто, даже у сигареты, которую я курю.
Пепел срывается вниз, спускается к реке. Он такой же, как чайка. Касается бушующей воды, но не поднимается, а остаётся с ней. Становится её частью. Растворяется в ней. Пепел такой же, как вода. Пепел – это вода. Теперь так.
Ветер срывается мне в лицо.
Глаза слезятся.
Но не от ветра.
Я бросаю окурок вниз. Он касается воды, но не взлетает. Он не такой, как чайка. Он не такой, как вода. Он не растворяется в ней, не становится частью реки. Он всего лишь мусор в этом мире, отход, который все ненавидят. А секунду назад он был нужен мне, и него было небо и река. А теперь у него нет ничего, даже общей, абстрактной собственности. Получается, что он свободнее чайки? Нет. Он взаперти своего положения.
Я распахну свое пальто на краю моста.
Я такой же, как окурок брошенный вниз.
Я брошенный вниз.