Дождь зарядил неожиданно, когда его никто не ждал.
Пролился с небес, еще недавно безоблачно-лазурных, не в срок, не ко времени, и уж тем более некстати.
Стоял «высокий сезон» - начало января.
Зима - по общему представлению, но здесь на маленьком острове - самый разгар раскаленного лета. И никаких дождей, никогда - по крайней мере, на памяти старожилов.
Однако ж, прозрачные небеса вдруг затянуло пеленой свинцовых туч и крупные капли внезапного ливня, сорвавшись с высоты, упали на горячую землю.
Прошел час, другой, и даже завзятые оптимисты, пытавшиеся утверждать, что ненастье будет коротким - прикусили языки и нахмурились.
Дождь, между тем, заметно измельчал, теплая серая хмарь заполнила пространство, связывая воедино унылое небо, рябую поверхность воды – и стало ясно, что это надолго.
Маленький уютный отель, единственный на крохотном острове, затерянном в теплых просторах Индийского океана, замер в недоумении.
Вдруг оказалось, что никто - ни постояльцы, которые, в большинстве своем были здесь завсегдатаями, ни служащие, включая управляющего, занимавшего этот пост целую вечность - лет тридцать, а может, и больше - совершенно не знают, чем следует заниматься в непогоду.
Сюда приезжали со всего света исключительно ради того, чтобы жариться на палящем солнце, плескаться в теплых прибрежных водах и радоваться вечному лету в то время, как дома - в разных концах планеты - веют холодные ветра, падает снег, брызжет унылый дождь, и короткие хмурые вечера стремительно гаснут в сумраке длинных ночей.
Три ресторана, один из которых был открытым, два небольших бара, крохотная библиотека с единственным компьютером, небольшой спортивный зал были рассчитаны на вечерний отдых публики и лишь отчасти на то, чтобы занять кого-то в полуденный зной, когда узкая полоса пляжа сильно смахивала на раскаленную сковородку.
Николас Барт, старший менеджер по обслуживанию, юный англичанин, был самым молодым человеком в руководстве отеля и, похоже, самым амбициозным.
Он первый год подвизался на гостиничном поприще, но был уверен, что не задержится на задворках.
Возможно, не без оснований.
Маленький островной отель был скромным братом в именитой семье транснациональной гостиничной корпорации, родовое гнездо которой - главный офис - располагался в Нью-Йорке, а сотня-другая молочных братьев и кузин блистала во всех мировых столицах, на лучших курортах планеты, купаясь в ярких лучах славы своих знаменитых постояльцев и ореоле собственного пятизвездочного нимба.
Нику едва исполнилось двадцать четыре года, но за плечами была уже престижная школа экономики в Лондоне.
А до того – более чем скромное детство на севере Англии, можно сказать, на ее рабочей окраине - в графстве Йорк.
Родители - рассудительные и пресные, как неизменная утренняя овсянка; маленький дом, построенный прадедом в позапрошлом веке, добротная громоздкая мебель – приобретение бабки; тяжелые - в мелкий цветочек - покрывала, скатерти и занавески - приданое матери.
И….огромное желание, разорвать унылый круг провинциальной обыденности.
В девятнадцать он сделал первый шаг, а вернее, рывок к заветной цели.
И - повезло! - поймал удачу за хвост.
Надменная – практически неприступная для выпускников муниципальных школ - колыбель будущих воротил мировой экономики дрогнула, разомкнула стройные ряды воспитанников именитых частных заведений.
Он проскочил.
И долгих три года неистово карабкался вверх по крутым ступеням науки, потому что понял – едва ли не в первый же лондонский год – иного пути наверх не дано. Хотя, поначалу еще только осматриваясь в пестрой массе студентов, пытался угадать, и – естественно! - подцепить на крючок золотую рыбку - наследницу солидного титула и такого же состояния: принцессу крови или юную нефтяную леди, женитьба на которой могла в одночасье изменить судьбу.
Но - увы! - при ближайшем рассмотрении толпа однокашников, казавшаяся совершенно однородной, чуждой имущественным и сословным предрассудкам, оказалась совсем не такой простецкой, открытой для дружбы, любви и даже простого общения.
Здесь были свои кланы - крохотные отражения «взрослого» общества.
И так же как там, удачливых выскочек особо не привечали.
На счастье - как полагал - он не был склонен к пустым фантазиям, вдобавок, весьма стеснен в средствах, а потому мужественно поставил крест на клубной жизни и прочих ночных забавах родовитых состоятельных сверстников.
Карьера, начало которой следовало положить непременно у самого основания намеченной вершины, виделась ему предельно ясно, со всеми неизбежными трудностями и лишениями.
И это был взгляд реалиста, знавшего себе цену, а потому уверенного в успехе.
Ник Барт, по собственному разумению, был жестким прагматиком и внутренне гордился этим.
Не что иное, как деятельный прагматизм руководил им теперь, когда неожиданный приступ непогоды, сразил наповал и обитателей отеля и персонал, выбитый из привычной колеи.
Если хотите, он был намерен бросить вызов природе, обрекавшей островитян на тупое бесцельное бдение в ближайшие несколько дней – таков был приговор синоптиков.
Правда, не очень представлял - каким образом.
- Полагаю, сэр, мы должны что-то сделать для них - с такими словами Ник решительно шагнул в кабинет управляющего.
- Простите? - Роберт Дадли неохотно оторвался от экрана телевизора – спортивный канал транслировал состязания зимнего турнира по поло из швейцарского Сент-Морица. Искрящийся снег, яркие попоны лошадей, теплые жилеты всадников и укутанная в меха публика на трибунах….Похоже было на отражение какой-то другой планеты.
Но Ник не намерен был отвлекаться.
- Мы должны организовать что-то для постояльцев
- И что же? Турнир по поло, к примеру?
- Я говорю серьезно, сэр
- Ну, разумеется. Тогда – коктейль-party?
- Но мы и так приглашаем их на коктейль-party каждую субботу.
- У вас есть другие предложения, Ник?
- Пока нет, но…
- Понятно. Что ж, когда они появятся, то есть, я хотел сказать: если они появятся – вы можете немедленно приступать. Такой карт-бланш вас устроит?
- Вполне, сэр.
Его не задела ирония шефа, а сонная апатия не вызвала справедливого раздражения.
Роберт Дадли был стар, и тихо доживал свой век, одновременно завершая не слишком удачную карьеру - тридцать с лишним лет под пальмами вдали от цивилизованного и мира и того же поло, которое, похоже, по-прежнему любил.
Пожалуй, что Ник Барт жалел босса, но эта была жалость с изрядной долей снисходительности - ведь тот родился, как говорили, «с серебряной ложкой во рту», но не сумел воспользоваться ни одной из привилегий, полученных при рождении – хорошим происхождении, приличным капиталом, блестящим образованием и влиятельными покровителями.
Все – по ветру.
А взамен – маленький остров, затерянный в бесконечных просторах теплого океана, сонная скука, и странная - почти родственная - любовь к постоянным клиентам, которые старились вместе с ним. Непостижимо.
Ник смотрел на это свысока своего деятельного прагматизма.
В конце концов, ему предстояло перетерпеть совсем недолго – два, может, три года.
Все было рассчитано и выверено неоднократно.
Однако эти годы следовало провести с толком - так или иначе, здесь под пальмами он впитывал основы мастерства, а ошибки, которые, разумеется, совершал по молодости, легко сходили с рук, будто растворяясь в знойном воздухе.
Ленивые волны, довершая дело, слизывали их следы с горячего песка.
Теперь, однако, Ник был намерен совершить нечто, что должно было поколебать невозмутимое спокойствие Роберта Дадли, что-то необычное, даже замечательное, о чем, возможно, тот захочет доложить руководству, как о блестящем примере свежего подхода к рутинной работе.
Несколько часов он напряженно размышлял, закрывшись в своем крохотном кабинете, меланхолично блуждая в Сети, в тайной надежде, отыскать в виртуальном мире какую-нибудь подсказку, мимолетный намек, который собственный живой ум сумел бы немедленно обратить в блестящее, нестандартное решение.
Он не нашел ничего, но спустя полтора часа нужная мысль самостоятельно родилась в голове, и показалась чрезвычайно удачной.
Ник даже подумал о том, что когда-нибудь об этой находке напишут в учебниках по гостиничному ремеслу, и зримо представил возможные строки:
«Это было простое, не требующее специальных затрат и усилий, но вместе с тем неожиданно точное решение. Дань вежливости, на первый взгляд. А на деле, он подарил своим клиентам чувство, чрезвычайное важное для каждого человека: ощущение неподдельного, личного участия. В наш прагматичный век, когда признания в любви - и те! - отправляют по электронной почте, несколько строк, написанные от руки….»
Все было, действительно, просто.
Ник Барт, старший менеджер по обслуживанию, был намерен от руки черкнуть несколько строк обитателям каждого бунгало.
Короткое письмецо, доброе и немного ироничное, потому что содержало извинения за то, в чем никто из смертных не мог быть виновен по определению.
За непогоду.
Еще некоторое время он размышлял над содержанием.
В итоге вышло совсем даже неплохо:
Дорогие мистер и миссис… хочу еще раз выразить Вам огромную благодарность за то, что Вы остановили свой выбор на нашем отеле. Надеюсь, что Ваше пребывание у нас до сих пор доставляло вам удовольствие. Если есть что-то, что я могу сделать для Вас теперь (кроме погоды!!!), пожалуйста, сообщите об этом.
С наилучшими пожеланиями, Ник.
Просто Ник.
При том, разумеется, что в каждый конверт он вложит свою карточку.
Нельзя сказать, что работа была легкой - ему предстояло написать от руки шестьдесят четыре письма - ровно столько бунгало насчитывал маленький отель.
Но усердия Нику Барту было не занимать: он закончил свой труд через три часа.
К тому времени, на указательном пальце правой руки образовалась глубокая бороздка от тяжелой перьевой ручки, которую - с непривычки - сжимал слишком крепко.
Но писать – по разумению Ника - следовало именно чернилами, это придавало коротким письмам большую солидность, и одновременно, ностальгический налет прошлого.
Укрывшись под большими зонтами, десяток боев, ежась в непривычной сырой прохладе, разнесли послания по всем бунгало. Они закончили, когда под пальмами уже сгустились сумерки - большинство постояльцев в это время одевались к ужину.
Молодая русская пара, облюбовавшая остров несколько лет назад, не составляла исключения. Женщина - высокая худощавая блондинка, довольно красивая, несмотря на широкие славянские скулы и немного вздернутый нос, читала письмо, медленно – про себя - повторяя английские слова и одновременно - вслух - переводила их мужу.
Он - коренастый, крепко сбитый, с короткой шеей, на которой ладно сидела небольшая ушастая голова с русым бобриком - казался воплощением спокойной уверенной силы. Возможно, не отягощенной избыточным интеллектом, но и не злой, какой бывает сила тупых самодовольных людей. Скорее уж, принадлежал к тому типу людей, который русские называют «крестьянским», подразумевая при этом наличие расчетливого ума, смекалки, даже - хитрости. Словом того, что называется «себе на уме».
Эта русская пара - вообще - несколько отличалась от соотечественников, наводнивших последнее время мировые курорты, даже такие отдаленные, разбросанные вдоль экватора по всей окружности планеты. Они были заметно тише и почти сливались с общей массой выходцев из старой Европы - привычных обитателей отеля и острова.
- Мило - заключила женщина, откладывая письмо в сторону, и возвращаясь к застежке изящного браслета, который никак не желал, защелкнуться на тонком, загорелом запястье
- Да... Наверное - муж отвечал задумчиво, размышляя, вероятно, о чем-то своем
- Ты полагаешь, нам следует ответить?
- Ответить? Кому? - он, наконец, обратился к действительности
- Ему. Этому… Нику. Сейчас… - она потянулась к конверту, вытряхнула из него аккуратный белый прямоугольник визитки - Нику Барту, старшему менеджеру по обслуживанию.
- С какой стати?
- Но он написал, заметь - от руки. Благодарит и приносит извинения.
- Это, в принципе, его работа: благодарить и приносить извинения.
- Но он же не виноват в том, что идет дождь
- Разумеется, не виноват. Но хочет - а вернее, должен хотеть - чтобы мы прилетели сюда на следующий год, и через год, и далее – до бесконечности. Вот и старается произвести впечатление особенной заботы
- Ты так думаешь?
Вопрос повис в воздухе.
Браслет, наконец, застегнулся, и можно было, идти ужинать.
Он молча отворил дверь и ловко распахнул над головой огромный зонтик с изящной эмблемой отеля – такие стояли в каждом бунгало, у двери, в напольной керамической вазе, расписанной в африканском стиле.
Африка, и впрямь, была здесь по соседству, равно, как Индия, потому в декоре сквозила некоторая эклектика.
Женщина взяла мужа под руку, они шагнули под дождь, и сразу же заговорили о нем, о дожде, внезапно спутавшем пляжные планы, и так проговорили всю короткую - минут пять - дорогу до ресторана.
В ресторане беседа сама собой покатилась по накатанному руслу: ритуальный – разбавленный сожалениями по поводу непогоды - обмен репликами с метрдотелем, любезно встретившим их у входа, и официантом, немедленно возникшим у стола, чтобы услужливо подхватить салфетку и бережно разложить ее на коленях дамы.
Знакомое меню, и трудный выбор из того, что уже испробовано многократно и одинаково вкусно, та же история - с винной картой.
И потом еще - о каких-то поверхностных наблюдениях, похоже на древнюю песнь акына, вновь и вновь воспевающего знакомые до боли окрестности.…
- …а те американцы, видишь, через два столика от нас, мне казалось, они уехали пару дней назад…
- да нет, я видел его вчера в баре…
- Обрати внимание, арабские дети намного сдержаннее европейских…
- Ничего удивительно в Европе своя метода: до определенного возраста чадам разрешают все, никаких запретов…
- Не скажи, британская система….
- Британия не Европа…
- Дорогой, ты не в Лондоне, к чему пафос…
Записка Барта, казалось, была забыта.
Но в какой-то момент, после того, как съедены были закуски, и они коротали секунды в ожидании основного блюда, женщина вдруг спросила:
- Ты не помнишь… есть вроде такое правило, ответ на дежурное письмо должен быть примерно в два раза длиннее?
- Где?
- Что, прости, где? Ты меня не слушал
- Слушал очень внимательно. Где существует такое правило?
- В Англии, разумеется, в твоей любимой Британии
- Откуда ты взяла?
- Не помню. Где-то читала, наверное. Откуда еще?
- Впервые слышу
- Нет… определенно есть
- Ну, допустим, хотя этим правилам давно никто не следует даже в моей любимой Британии. И что с того?
- Думаю, следует все же ему ответить…
- Запиской, в два раза длиннее?
- Ну, это не обязательно
- Нет уж, если следовать правилам – пиши в два раза длиннее. И - смотри! - не ошибись, подсчитывая слова.
- Ты издеваешься?
- Вовсе нет. Делать все равно нечего. И, как говориться, чем бы дитя не тешилось…
- …лишь бы не беременело.
Они сдержанно посмеялись старой шутке, и разговор, наконец, был исчерпан.
Однако ж, поздним вечером, когда он с головой погрузился в информационный поток, который щедро проливает в мировом телевизионном эфире вездесущая CNN, она, покопавшись среди множества подушек, удобно устроилась на огромной кровати.
Фирменный - бизоньей кожи - бювар отеля аккуратно покоился на круглых загорелых коленках, рот слегка приоткрыт - ни дать, ни взять прилежная школьница, занятая домашним заданием - тонкой позолоченной ручкой, задумавшись, легонько постукивает по крупным белым зубам.
Еще - под рукой Google-переводчик, по которому она дотошно сверяла слова и обороты, в написании которых не была уверена.
Итогом этой прилежной работы стала записка.
Короткая, однако ж - на пару фраз длиннее письма, которому служила ответом.
« Дорогой мистер Барт - говорилось в ней - мы чрезвычайно благодарны Вам за теплое письмо и внимание, которое вы проявили. Конечно, этот дождь стал для нас, как и для всех здесь, полной неожиданностью, но нисколько не испортил настроения. Напротив – теплый дождь под пальмами совсем даже неплох, тем более, что в России сейчас стоит настоящая, снежная зима. Не знаю, представляете ли Вы себе, что это такое. Кроме того, я с детства люблю дождь – в дождливые дни хорошо думается и читается. Еще раз, примите нашу искреннюю благодарность за ту заботу, которую вы проявили.
С наилучшими пожеланиями, Владимир и Ольга,….
Следуя примеру Ника Барта, женщина подписала письмо именами, но, подумав, добавила все же фамилию.
- Ты прочтешь? - окликнула она мужа, стараясь перекричать уверенную скороговорку диктора CNN
- Что? А… послание, которое в два раза длиннее. Нет. Я на тебя полностью полагаюсь.
- Спасибо
Она позвонила в рецепцию, с просьбой забрать письмо для мистера Барта.
«Конечно, мэм» – с готовностью отозвалась трубка.
И уже через несколько минут у двери призывно звякнул колокольчик - еще один штрих в общей палитре островного пижонства: кое в чем здесь демонстративно игнорировали достижения цивилизации - колокольчики у дверей бунгало были тяжелыми, литыми и довольно звучными.
….
Ник Барт получил письмо рано утром.
Аккуратный конверт поджидал на столе в кабинете, порог которого Ник переступил в дурном расположении духа.
Надо сказать, тому было целых две причины.
Во-первых, дождь, который ли всю ночь, всерьез начал действовать ему на нервы.
В итоге - бессонница ночью, и что-то очень похожее на депрессию, шевельнулось в душе, едва только бледный рассвет протиснулся в щель между грубыми холщовыми занавесками (еще одна примета псевдоколониального островного шика). Это нечто, наполнившее сердце тупой холодной тоской, не испугалось короткой пробежки по мокрому серому пляжу, упругого контрастного душа и двух чашек крепчайшего кофе.
Во-вторых, идея, которая не далее, как вчера казалась исключительно удачной, похоже, с треском провалилась. Никто не сказал об этом вслух, но легкая ирония сквозила в глазах Роберта Дадли за ужином.
Этого было достаточно.
После ужина Ник заглянул в бар.
Люди, что толпились в дымном полумраке, несколькими часами раньше получили его письмо, но никто - никто! - из них теперь не сказал ни слова признательности или - на худой конец - не отпустил даже шутки.
Зато - разыгравшееся воображение здесь явно передергивало - он вдруг почувствовал, что множество взглядов, направленных на него таит насмешку и даже осуждение.
«Что позволяет себе этот малый? Что за новомодные фокусы - фамильярные записочки?»
И так далее, и в том же духе….. невыносимо.
Он ретировался стремительно, уединился в своем бунгало, забился по одеяло, пытаясь отгородиться от этого чужого, пронизанного дождем и осуждением мира.
Утро – посему – казалось испорченным напрочь.
Однако ж - письмо.
Оно разочаровало его и даже взбесило, потому что было одним единственным ответом на искренний порыв души. Одним единственным из шестидесяти четырех возможных.
Вдобавок, писала русская дама, довольно молодая, но очевидно старше Ника лет на десять, к тому же - совершенно не в его вкусе.
Главным – впрочем - было не это.
К русским вообще он относился с некоторой долей настороженности и опаски.
Эти русские, были, конечно, намного приличнее всех предыдущих, однако мужчина говорил по-английски очень плохо, доверяя, как правило, все переговоры - жене. Она же выбирала вина и делала заказы в ресторанах, что, по мнению Ника, было совсем не правильно.
И пусть, поразмыслив, он не сумел сформулировать других претензий, отношение к русской паре все равно сохранило налет настороженного снисхождения.
Теперь выходило, что только они откликнулись на его послание, единственные из всех прочих.
Было от чего прийти в уныние.
И так, пребывая в унынии пополам с раздражением, он распечатал конверт, небрежно пробежал аккуратные строки, выведенные школярским, стройным почерком.
И хмыкнул.
Похоже, она очень старалась, эта русская леди.
По крайней мере, в письме не было ни единой ошибки и даже помарки, стиль казался безупречным, однако, сквозь отстраненно-вежливые фразы отчетливо сквозило дыхание трепетного человеческого участия.
Он еще раз перечитал письмо, задумчиво взглянул в окно – серое небо по-прежнему дышало унынием и беспросветной тоской.
Потом, совершенно неожиданно для себя и - в общем - почти необъяснимо, Ник Барт, двадцатичетырехлетний прагматик и карьерист, давно осознавший эти обстоятельства и внутренне гордившийся ими, вдруг ощутил острый - до слез - приступ жалости к себе, и благодарности - к незнакомой русской женщине.
Некоторое время он сидел, удивленный и растерянный, пытаясь вынырнуть из омута сентиментального наваждения, и - одновременно - наслаждаясь взволнованным трепетом сердца. А после, упрямо мотнув головой, взялся за перо.
Поначалу он хотел написать ответ, безусловно, вежливый, но сугубо официальный, чтобы ни капли нежданного смятения - ни приведи Бог - не просочилось на бумагу.
В то же время - достаточно пространный, ибо, в отличие от русской дамы, Ник Барт прекрасно помнил старомодное правило эпистолярной вежливости: ответное письмо должно быть немного длиннее.
Так принято.
Выходило, однако, совсем иначе. Но, начав писать, он уже не мог – да, и не хотел - остановиться.
Результатом творческого порыва стало письмо, полученное адресатом за пару часов до ленча.
«Дорогая миссис ….
Разумеется, Ник помнил: в конце письма стояли два имени - женское и мужское. Но ясно было, что писала она, и тепло, которым повеяло вдруг от сдержанных строк, было теплом ее души.
Потому, нарушая условности, обращался исключительно к ней
…. я был по-настоящему счастлив, получить Ваше письмо и услышать слова Вашей благодарности. Мысль о том, что наши постояльцы страдают теперь от этого немыслимого дождя, на самом деле, не дает мне покоя, и я ломаю голову, пытаясь придумать, как и чем могу быть им полезен. Вы пишете, что любите дождь, и этим признанием делаете мою ношу чуть легче. Скажу откровенно: я тоже любил когда-то, в те времена, когда жил дома, в Великобритании. Но здесь на острове, почти забыл, что это такое и, возможно, поэтому слегка запаниковал. И так же, как вы, любил читать в дождь и вообще, в непогоду. Кстати, если подбор книг в нашей библиотеке (довольно скудный, увы!) не позволил Вам, отыскать что-нибудь по душе, с радостью поделюсь тем немногим, что «приехало» со мной из Британии. В моем скромном собрании, есть, в частности, Ваш соотечественник - Набоков. Его поздние романы, написанные по-английски: «Пнин» и «Бледное пламя», а также несколько рассказов. И, конечно, любимый мною С. Фитцжеральд….»
Там было еще что-то на литературные темы, и снова – про непогоду и желание, скрасить унылое однообразие промокших будней, и - невольно, почти исподволь – про тоску, которая охватывает душу под монотонный стук дождя, и смутную тревогу, для которой – в принципе – нет никаких оснований.
Она ответила, почти сразу, и это была уже никакая не записка - солидное, полноценное письмо, растянувшееся на пару страниц испещренных безупречным «школьным» почерком.
Оказалось, она очень любила Набокова, но раннего - то, что было написано по-русски в Берлине, Париже и Ницце, в вязком омуте бедности и бед. Но теперь, конечно, не единожды переведено на английский. Потому особенно рекомендовала «Дар», «Машеньку» и «Другие берега».
Словом, много места ушло на рассуждения о литературе, но дождь и тоска, неизбежно наполнявшая душу, когда ненастье становится затяжным и унылым, тоже присутствовали, вместе со словами дружеской поддержки и - мимолетно, между строк – утешения.
Разумеется, он ответил….
А потом – на некоторое, весьма продолжительное время - эпистолярный жанр, преобладавший до сих пор в этой истории, был оставлен и почти забыт.
И только одно письмо, самое последнее, следует, очевидно, привести в финале.
Оно пришло в ноябре того же года, в Москву, уже припорошенную первым снегом, выстуженную холодными ветрами, неприветливую, серую, пронизанную потоком злых и грязных машин.
«Дорогой Володя – говорилось в нем – давно не было от тебя никаких известий, но мы надеемся, что у тебя все нормально, а время обид и тяжелых упреков в наших отношениях окончательно ушло в прошлое. У нас теперь наступает «высокий сезон» - стоит прекрасная погода, которую – надеемся! – не омрачат на этот раз никакие дожди. Но как бы там ни было, будем искренне рады, видеть тебя гостем нашего острова. Одного и с любым, приятным тебе человеком. Теперь и в любое другое время... Словом, еще очень-очень долго. Потому что пришли к окончательному решению, остаться здесь навсегда.
С любовью и надеждой на понимание и прощение, Ник и Ольга»