Алик ШАКИРОВ
Скоро я выхожу на пенсию по старости. 60 лет – возраст немалый. По статистике в среднем продолжительность жизни мужчин в нашей стране – 62 года. Так что, как ни крути, пора подводить итоги. Как жил? Чего достиг в жизни? Что оставишь после себя? В каких грехах хочешь покаяться? На эти и другие вопросы придется ответить в этой книге. К написанию ее меня подвиг пример одного из любимейших моих писателей, Сергея Тимофеевича Аксакова. Он написал на склоне лет «Семейную хронику», а также замечательную книгу воспоминаний «Детские годы Багрова-внука», посвятив ее своей любимой внучке Оле. А недавно свою книгу воспоминаний «Жизнь удалась» подарила мне коллега по работе, известный журналист Светлана Гафурова. Вот я и подумал: а чем я хуже – не Сергея Аксакова, конечно же, а Светланы Гафуровой? В журналистике уже без малого 40 лет. Сотни статей написал за свою жизнь. Неужели книгу воспоминаний не смогу издать? Тут ведь и придумывать ничего не надо, излагай все по хронологии, от рождения до сегодняшних дней, и никаких проблем…
Название книги пришло как-то само собой: «Мой Кужанак». Именно отсюда, из небольшой, затерявшейся среди гор и лесов на самом юге Башкирии деревеньки Кужанак, где я родился и вырос, берут начало все мои последующие жизненные пути и начинания. Своему родному Кужанаку, проведенному здесь детству вместе со своими братьями, рядом с родителями я обязан тем, что сформировался именно таким человеком, а не другим. Вообще Кужанак – это удивительное, уникальное место, какого я больше нигде за свою жизнь не встречал, если посмотреть по карте – самая южная точка нашей республики. Удивительное место в смысле и природы, и людей, с какой-то особой аурой. К слову, из тех сотен статей, очерков, эссе, написанных ранее, многие были о Кужанаке либо посвящены ему, так или иначе касались моей малой родины. Некоторые из них я решил включить в это повествование о своей жизни отдельными главами. В частности, таковой является очень дорогая мне вещь «Мой друг, Колька», за которую на республиканском Балу прессы в 2009 году я был удостоен звания «Мастер слова» с вручением красивой статуэтки.
ЗВУКИ ДЕТСТВА
Детство мое прошло в удивительных местах, поистине заповедных, чистых, на самом юге Башкирии, в Зианчуринском районе, буквально в двух километрах от Оренбургской области. К востоку от наших мест тянется урочище Шайтан-Тау, где и доселе можно встретить горные речушки, богатые форелью, и глухие места, куда не ступала нога человека. Мальчишками мы любили бродить по горам. Взберемся на самую высокую – и смотрим оттуда подолгу вниз, на нашу деревню. Она лежит как бы в котловине, окруженная со всех сторон горами, поросшими лесом. Посередине деревни протекает речка Куруюл, или Куруюлка, как мы ее называли. «Куру юл» в переводе с башкирского языка означает «сухая дорога». Речка эта временами, особенно в засушливое лето, превращалась в маленькую речушку, в самом деле грозясь вот-вот стать «сухой дорогой». Но этого не случалось. По весне она вновь становилась полноводной. Однажды летом, после долгой разлуки, я приехал в родные края. Ехал и боялся, что не увижу свою Куруюлку той, что помню с детства. Оказалось, Куруюлка жива, хотя и завалена по берегам буреломами деревьев, но все так же катит свои холодные воды, весело журча на перекатах.
Вода в нашей Куруюлке действительно холодная, можно сказать, просто ледяная, потому что на всем ее протяжении бьют ключи. Вот потому-то она и не пересыхает никогда, потому-то и рыба в ней не переводится. И сегодня здесь можно встретить пацанов с удочками, таскающих из воды пескарей и хариусов, которые водятся, как известно, только в кристально чистой воде. Попробовал было я в тот летний приезд окунуться, но выскочил как ошпаренный из ледяной воды.
А в детстве, помню, мы не вылезали из нее, целыми днями купались до посинения, до дрожи. Наплаваешься вдоволь, а потом бежишь по тропинке, среди травы, мимо огородов домой. А там горячий чай в летней кухне ждет с куском свежего, еще теплого, только что испеченного мамой хлеба. Чуть согреешься, солнце напечет голову – и опять на речку.
Речка и кормила нас. Все лето на ней пропадали наши гуси, осенью сами находили дорогу домой. Мы с братьями часто уходили на рыбалку. Тот запах только что пойманной, пахнущей водной тиной рыбы тоже помнится, ощущается до сих пор. Сколько волнений переживешь, пока вытащишь добычу. Измотает, издергает, поплавок так и прыгает, а не утягивает. Наконец провалился. Тут сердце екнуло – тащишь, а там захудалый пескаришка трепыхается.
А что у нас весной творилось! В рощах вокруг деревни, вдоль по речке, в палисадниках – кругом цветут черемуха, сирень. Запахи одурманивающие, головокружительные. Соловьи до одури заливаются по утрам и вечерам. Бывало, поздним майским вечером откроешь окно, облокотишься на подоконник – и долго вдыхаешь запах цветущей черемухи, слушаешь соловьиные трели, шум разлившейся Куруюлки. Часто в такие минуты в детской душе возникало что-то неземное, космическое.
По деревенской улице в мартовские дни текли ручьи. Мы с моими закадычными друзьями Колькой Евстифеевым, Петькой Диденковым, Ванькой Бородиным, Сашкой Жигулиным, Рафаилем Ишемгуловым, Колькой Токаревым их пропружали – помогали талой воде быстрее бежать по дороге, освобождая от «заторов», пускали по ним кораблики. Залезали на лабаз, грелись на солнце. По утрам с мальчишками выгоняли скотину на ближайшую гору, где уже цвел ковыль. А потом бежишь вниз по горе – дух захватывает, кажется, вот-вот взлетишь. Солнце всходит так величаво-торжественно, играя лучами в макушках деревьев. Деревня только-только просыпается. Петухи кричат, собаки лают. Где-то что-то стукнуло, ведро покатилось, – далеко все слышно. Остановишься, прислушаешься – сколько кругом разных звуков жизни! Если слушать их внимательно, то это настоящая завораживающая музыка, которая никогда не надоест. Конечно, в городе тоже много разного шума, но это звуки неживые, по большей части металлические, – сигналы машин, скрежет трамвайных колес на поворотах. Кому-то, быть может, и они нравятся, но мне по душе сельский шум, живые звуки. И когда бывает очень трудно, совсем невмоготу, я вызываю в памяти звуки детства, звуки моего родного Кужанака. И становится легче. Они помогают жить.
РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ, НАЧАЛО НАЧАЛ
В семье нас, детей, росло шестеро – пятеро братьев и сестра. Мой отец, Фаиз Зарифович Шакиров, преподавал в школе историю. Он был человек начитанный, современный. В начале 30-х годов прошлого столетия едва ли не пешком пришел из Курганской области учиться в Оренбургский педагогический техникум. Рос он сиротой, воспитывался у дяди в большом селе Звериноголовское под Курганом. Рассказывал, что смутно помнит, как со своим отцом, нашим дедушкой, ехал куда-то на телеге. Говорил, что его отец, видимо, работал ветеринаром. В Оренбургском педагогическом техникуме он встретил нашу маму, Наилю, носившую тогда фамилию Искандарова и приехавшую учиться сюда из села Верхние Чебеньки Оренбургской области. Она тоже в 9 лет осталась без матери, ее отец, мой дед Якуб-бабай, женился вскоре после смерти молодой жены Махиямал на хромоногой Хадиче. Мачеха сразу невзлюбила падчерицу. Мама рассказывала, что та ее часто била, заставляла работать. Отдали ее в прислугу богатым людям в Оренбург – присматривать за малым дитем. Она плакала, все время просила забрать ее оттуда – все равно что бедная Козетта из романа Гюго «Отверженные». Каждый раз, когда Якуб-бабай приезжал в Оренбург навестить ее, сердце у него обливалось кровью. Однажды зимой, приехав в очередной раз с односельчанином проведать маленькую дочь, он не выдержал, забрал ее. Когда выехали в деревню, разыгрался буран, они не заметили, как укутанная и, видимо, уснувшая девочка вывалилась из саней. Проехали несколько километров и только тогда хватились ее. Вернулись, еле отыскали в снегу. Хорошо еще, что мороза не было, хотя хлопьями шел снег, иначе замерзла бы тогда наша мама. Эту историю она не раз рассказывала нам, детям.
Двое сирот сразу подружились в техникуме. Оба они поступили сначала на рабфак учебного заведения. На рабфаке, рассказывали родители, была бригадная система обучения. Папа был бригадиром, мама училась в его бригаде. Студенты все вместе готовились к занятиям, бригадир отвечал за всех, объяснял всей бригаде урок, и если студент не мог его ответить преподавателю, то неуд ставили бригадиру, – значит, он плохо объяснил тему. Распределили их после окончания техникума в сельскую школу в Оренбургской области, в деревню Чураево. Работавший с ними молодой коллега-учитель был родом из Башкирии. Как вспоминала мама, он им все время говорил, какая изумительная природа в Башкирии, какие там прекрасные люди, как там учителей уважают, и в конце концов уговорил их перебраться в Зианчуринский район – сначала в татарскую деревню Кугарчи, а потом они переехали в башкирскую деревню Байдавлетово. Места тут и впрямь оказались изумительные, заповедные. И люди им понравились: приветливые, гостеприимные, отзывчивые. Так они и остались здесь учительствовать. Вскоре у них родился первенец. Поскольку отец у нас был человеком продвинутым, начитанным, он назвал сына Робертом. В башкирской глубинке такое имя было в диковину, долго здесь не могли к нему привыкнуть. Но недолгой была родительская радость – в два годика Роберт простудился и умер. В 1938 году родился Радик. Это редкое в те времена имя тоже выбирал отец – и откуда только он их находил? Через два года у них родилась дочь, отец назвал ее в честь дочери Сталина – Светлана. Тогда это имя было самым модным. А еще через год началась война.
У отца была бронь, как и у всех учителей. Но весной, в апреле 1942 года, его все же призвали. Воевал он на Волховском фронте, принимал участие в прорыве Ленинградской блокады. Отец не любил рассказывать о войне, но иногда, как правило в День Победы, 9 мая, приняв 100 граммов «наркомовских», уступал настойчивым просьбам пятерых своих сыновей и начинал вспоминать отдельные эпизоды фронтовых будней.
Мой дедушка Якуб-бабай, живший в то время в маминой родной деревне Верхние Чебеньки Оренбургской области, писал ей: «Эта война, доченька, будет очень долгой. Приезжай с детьми сюда, здесь все твои родственники, вместе будет легче пережить трудности». Мама так и сделала. От отца приходили редкие письма. Он был связистом, обеспечивал связью войсковые подразделения.
– Места, где мы воевали, были болотистые, – рассказывал отец. – Приходилось тянуть связь под пулями по сплошной воде. Одежда почти никогда не просыхала, в сапогах постоянно хлюпала вода, мокрые портянки натирали ноги. Не все выдерживали это постоянное ощущение страха быть убитым, когда кругом рвутся снаряды, свистят пули. Об этом не принято рассказывать, но, что греха таить, дезертиры на войне все же были, перебегали на ту сторону. Конечно, их были единицы, и если такое случалось, то всегда расценивалось как ЧП.
Об одном таком эпизоде дезертирства, очевидцем которого он был и который его, похоже, очень потряс, отец вспоминал не раз.
– Все произошло неожиданно, никто не успел даже ничего понять, – рассказывал отец. – Передовая линия фронта проходила очень близко. Мы увидели офицера нашего подразделения на коне, в плащ-палатке. Сначала он медленно ехал вдоль опушки леса, потом вдруг погнал лошадь, поскакал и скрылся за лесом. Только потом мы сообразили, что он решил переметнуться на сторону немцев.
В начале 1944 года, в дни прорыва блокады Ленинграда, отца ранило в голову, он получил серьезную контузию. Вынесла его буквально из-под пуль молоденькая медсестра. В результате ранения парализовало левую часть тела, отец не мог говорить и двигаться. Сначала лежал в лазарете, затем его отправили в Ленинград, в госпиталь. Отца лечили долго, врачи консультировались даже со знаменитым нейрохирургом Николаем Бурденко.
– Если бы не Бурденко, я, может, и не выжил бы, не встал бы на ноги, – часто говорил отец.
Бурденко, как и вынесшую его из боя медсестру, он называл своими спасителями. Как рассказывала мама, после возвращения с фронта отец еще долго заикался.
Весной 1944 года вышло постановление, согласно которому учителей отзывали с фронта учить детей. Отец должен был вернуться на работу в школу туда, откуда уходил на фронт, – в деревню Байдавлетово.
Пока папа воевал, мама в тылу с детьми тоже натерпелась много бед и горя. Самой большой бедой был голод. Мама часто рассказывала, что они спаслись от голодной смерти только благодаря корове. Она и молоко давала, и дрова на ней возили, и сено. Весной люди выходили собирать в поле оставшиеся с осени ржаные и овсяные колоски, шелушили из них подгнившее зерно, варили кашу на воде. У многих от этого варева начиналось отравление, умирали целыми семьями.
– Мы варили такую кашу из прошлогодних колосков на молоке, только это нас и спасло, – вспоминала мама. – А вот оставшуюся с осени на поле гнилую картошку ели без опаски. По весне ее собирали, высушивали, получался крахмал, из него пекли блинчики.
Мама работала в школе, а голодные Радик со Светланой оставались дома одни. Как-то раз они нашли спрятанный мамой чемодан, в котором хранился оставленный на черный день неприкосновенный запас муки. Они его вскрыли, налили в большую миску воды, разбавили в ней муку и набили этим клейстером свои животы, утолив таким образом голод.
После войны папа с семьей несколько лет жил в Байдавлетово, потом отца перевели в Абзаново, затем в совхоз Сакмара, а после в Кужанак. И в каждой из этих деревень отец заканчивал свое директорство в школе завершением строительства новой школы.
Настоящим подвигом можно назвать и то, что отец без отрыва от производства, в перерывах между строительством школ, заочно окончил исторический факультет Оренбургского госуниверситета, пять лет ездил туда на сессии сдавать экзамены. И потом, получив диплом, преподавал в школе историю вплоть до выхода на пенсию. Мама тоже до самой пенсии работала учительницей младших классов, воспитателем в школе-интернате. В 1947 году у них родился сын Роберт, названный в честь умершего первенца, в 1951-м – еще один сын – по паспорту Ильдар, но его почему-то в Кужанаке все звали Эдик, в 1953-м – автор этих строк, а в 1959-м – Рафаэль.
Каждый год отец ездил в Ленинград или в Гатчину на встречу с однополчанами. Умер он в 1992 году, не дожив полутора лет до своего 80-летия. Мама прожила 87 лет. Успела увидеть, порадоваться своим многочисленным внукам, правнукам. Если бы в том бою тяжелораненого отца не вытащила из-под пуль медсестра, не было бы и нас, родившихся после войны четырех братьев, жизнь бы прервалась.
Продолжая рассказ о родительском доме, своих родителях, хочу особо отметить, что, будучи сельскими учителями, всем своим шестерым детям они постарались дать высшее образование. Живя в глуши, по сути в медвежьем углу, за сотни километров от районного центра, больших городов, сделать это было не так просто. В Кужанаке средняя школа, десятилетка, открылась только в середине 60-х годов прошлого столетия, а до того была семилетка, затем восьмилетка. Поэтому продолжать учебу, получать среднее школьное образование моим братьям Радику, Роберту и сестре Светлане пришлось в других школах, за полсотни километров от Кужанака, в селе Зианчурино Оренбургской области, поселке Идельбаково, или, как еще его называли, в совхозе «Овцевод».
Светлана рассказывала, как она жила в Зианчурино у одной бабушки, как не хотела та ее отпускать после окончания школы, за два года настолько сроднилась с ней, что уже считала ее своей дочкой. На выходные Светлана в весенние, летние и осенние месяцы приезжала домой в Кужанак на велосипеде, но потом у нее этот велосипед украли. Роберт тоже два года, пока не окончил среднюю школу, жил у бабушки в совхозе «Овцевод», каждый выходной шагал 60 километров домой, в Кужанак: зимой – на лыжах, летом – пешком. А идти надо было через леса, через горы. Однажды зимой, рассказывал Роберт, в лесу за ним увязалась стая голодных волков. Чтобы они не напали на него, ему пришлось всю дорогу кричать, шуметь, как-то отпугивать их.
Радик окончил школу в совхозе «Сакмара», поступил в Чкаловское (ныне Оренбургское) военное авиационное училище, где в свое время учился будущий первый космонавт планеты Юрий Гагарин. Возможно, Радик тоже мог бы попасть в отряд космонавтов, в училище он был отличником, и потом, когда служил военным летчиком в городе Сасово Рязанской области, летал на истребителях, его всегда выделяли среди других. Но в начале 60-х грянула бездумная хрущевская реформа Советской армии, военную авиацию сильно сократили, Радик тоже попал под сокращение, ему пришлось переучиваться на гражданского летчика. Он перебрался в Сибирь, город Томск, там вначале летал на кукурузнике Ан-2, потом еще раз переучился и стал летать как командир экипажа на пассажирских самолетах Ан-24, Ил-18, перебрался в Новосибирск, женился на русской девушке Нине. Надо сказать, наша невестка Нина Филипповна – настоящая сибирячка, веселая, добрая, жизнерадостная, душа любой компании. Она как-то быстро и органично, без проблем вошла в нашу семью и стала всеобщей любимицей, в том числе и любимой килен нашей мамы. У них есть дочь Лена, внук Антон. Они до сих пор живут в Новосибирске, мы ездим к ним в гости, как и они приезжают к нам, в Уфу.
Светлана окончила Башкирский медицинский институт, более тридцати лет проработала одним из ведущих хирургов в Уфимском институте глазных болезней, делала сложнейшие операции по удалению катаракты, глаукомы. До сих пор ей пишут письма благодарности, присылают поздравительные открытки на праздники, звонят и благодарят бабушки и дедушки, ее бывшие пациенты, которым она спасла зрение. В числе ее пациентов был и народный поэт Башкирии, Герой Соцтруда Мустай Карим, которому она сделала операцию на глаза. Когда был жив, Мустафа Сафич в каждый праздник звонил, благодарил и поздравлял нашу сестру Светлану Фаизовну (Шамсиеву – по мужу), говорил, что благодаря ее волшебным рукам он видит свет.
Роберт окончил физико-математический факультет Башкирского госуниверситета. Начинал заниматься наукой, у них была своя лаборатория в БашГУ, кажется ядерной физики. Потом переключился на биохимию, работал в Институте гербицидов Академии наук Башкирии, разрабатывал препарат против колорадского жука, писал кандидатскую диссертацию. Но в 90-х годах наука стала никому не нужна, начался ее развал, прекратилось финансирование научных разработок, в том числе и в Институте гербицидов. Роберт уехал в Сибирь, в Когалым, работал на буровых установках. Он и сейчас, несмотря на свой пенсионный возраст, продолжает заниматься «нефтянкой», создал фирму по извлечению остатков нефти из отработанных буровых скважин. Новые хозяева «Башнефти» не дают работать на территории республики, поэтому Роберту приходится брать на обслуживание скважины, буровые установки в Татарстане, Удмуртии. Но и там не так просто это сделать, надо выиграть тендеры, конкурсы. Приходится крутиться как белка в колесе, так что деньги Роберту достаются совсем не легко. Но он не унывает, не падает духом, не поддается трудностям.
Ильдар был, пожалуй, самым способным, талантливым среди всех нас, неплохо разбирался в физике, математике, геометрии, на гармошке хорошо играл и меня учил на ней играть. Он не довольствовался только школьной программой, выписывал через «Посылторг» (была в советское время такая хорошая структура) книги, учебные пособия, переписывался с преподавателями московских, уфимских вузов, уже в старших классах школы решал задачи по высшей математике. Ильдар два раза поступал в Уфимский авиационный институт, нынешний УГАТУ. И оба раза успешно. В первый раз, поступив и проучившись полгода, бросил учебу, заявив, что ему очень тяжело учиться, он устал и хочет отдохнуть. Родители, конечно, были в шоке. Но на следующий год во второй раз Ильдар опять поступил в УАИ без проблем. Окончив авиационный институт, женился, но, промучившись в Уфе без квартиры, уехал с женой в Хабаровск, устроился инженером в военную авиационную часть. В апреле 1986 года добровольцем поехал в Чернобыль ликвидировать аварию на атомной электростанции. Получил сильную дозу облучения. Из Чернобыля в Хабаровск возвращаться не стал, поехал к нашему старшему брату Радику в Новосибирск, здесь устроился инженером на крупнейший авиационный завод имени Чкалова. Кто-то ему внушил, что спирт, алкоголь разжижает радиацию в организме, он это взял на вооружение и в итоге стал зависимым от алкоголя. Но это его не спасло, хотя, возможно, и продлило жизнь. Умер он в 53 года, через год после смерти мамы, – слава Богу, она этого не увидела.
Рафаэль окончил Уфимский нефтяной институт, ныне УГНТУ, факультет промышленно-гражданского строительства. У него своя строительная фирма. Строит жилые дома, занимается реконструкцией, ремонтом разных объектов. Заказы ищут сами, тоже приходится нелегко. Но, как говорят мои братья, хочешь жить – умей вертеться. Они и вертятся. Я горжусь своими братьями, сестрой, они всего в жизни добились сами, своим трудом и горбом. Я у них всегда учился, брал с них пример. О том, что из этого вышло, читайте ниже.
ГАРМОНЬ, КНИГИ И РОЗА
С самого раннего детства меня тянуло к музыке, к песням, мелодиям. Откуда взялась эта тяга, я не знаю. Может быть, от мамы. Мама у нас была очень музыкальным человеком. Она хорошо пела, знала много татарских, башкирских мелодий, песен, у нее был красивый голос. Эти песни мы слушали с детства. У нас в доме часто бывали гости.
Поздней осенью, с первым снегом, когда начинался забой гусей, скотины (по-башкирски, по-татарски это время называется «каз омэсе», «сугым сую»), устраивались помочи – омэ. Гусей в Кужанаке во всех подворьях всегда держали помногу, на зиму забивали также телочку или бычка, которых откармливали на сугым все лето. Чтобы ощипать 10, а то и 20 гусей, приглашались самые умелые, сноровистые женщины, бабушки. Если сам хозяин не мог справиться с забоем гусей, скотины, то на выручку приходили соседские мужики. После того как гусей забили, ощипали, их несли на уже замерзшую речку Куруюлку, где споласкивали в проруби. Там же, в проруби, полоскали, чистили бычьи, коровьи, конские потроха, чтобы потом делать очень вкусную домашнюю колбасу – тутырма, или конскую – казылык. Чисто вымытые гусиные тушки, покрытые тонкой ледяной коркой, складывали на веранде на стол, выбирали пару самых жирных, чтобы приготовить угощение. Вечером все, кто участвовал в каз омэсе, собирались в доме у хозяев. Водку тогда практически не пили, да ее особо и не было в магазине. Специально к этому времени готовили бражку, медовуху. Пропустив стаканчик, хмелели – и начинали петь песни, и не только башкирские, но и русские. На омэ приходили с башкирской стороны Кужанака Хужахмет-агай, Муртаза-бабай, Бибисара-апай, Сарби-эби и другие башкирские женщины, бабушки и дедушки, а с русской стороны Кужанака – наши соседи: тетя Маня и дядя Петя Липовских, тетя Фекола Жигулина, тетя Шура, тетя Клава и дядя Петя Евстифеевы, дядя Коля и тетя Поля Котовы. Мы с братьями залезали на печку и оттуда слушали, как поют гости. Эти мелодии вливались в мою душу, в память с малых лет.
В начальных классах школы я случайно обнаружил в сельском клубе двухрядную гармонь. И мне захотелось научиться исполнять услышанные и запомнившиеся мелодии на этой самой гармошке. Желание столь крепко овладело мной, что я уже ни о чем не мог думать, кроме как об этом. Стал приходить в клуб и подбирать по слуху мелодии тех песен, которые слышал от мамы, по радио, которые мы разучивали на уроках пения в школе. В деревне никто не знал нотной грамоты, в том числе и учитель пения. Если бы в Кужанаке была музыкальная школа, я бы туда записался, но ближайшая музыкальная школа находилась в районном центре, в Исянгулово, за 120 километров от нас. Так что полагаться мне приходилось только на свой слух. И он меня, надо сказать, не подводил.
Мало-помалу я разучил весь мамин репертуар татарских и башкирских песен, мелодий. А про русские песни и не говорю – они мне всегда давались легко. К середине школьных лет я уже стал первым и единственным гармонистом на деревне. А когда уже оканчивал школу, в классе девятом, стал осваивать баян. Опять же, баян был только в клубе, у заведующего. Звали его Марс. Он был нашим соседом. Казенный баян Марс частенько приносил домой, играл на нем, и я его у него постоянно выпрашивал. За два года я уже и на баяне мог любую мелодию подобрать и сыграть.
Едва ли не каждый вечер деревенские девчата заходили к нам домой и тащили меня в клуб на танцы, и мне весь вечер приходилось выполнять их заявки: то вальс им сыграй, то русскую плясовую, то башкирскую, а то вдруг им захочется по деревенской улице пройти с песнями под гармошку. Вот так всю свою юность и молодые годы я был деревенским гармонистом. Неудивительно, что так и не научился танцевать, и с девушками у меня был постоянный пролет: все танцуют, девушек разобрали, а я на гармошке играю, и мне ничего не остается, как после танцев идти одному домой. Это ведь только в песне поется, что гармонист у девушек нарасхват, а на самом деле он наедине со своей гармошкой остается, когда все «по парам в тишине разбрелись». Уж я-то знаю, как это бывает.