Путевой очерк: алкоголизм, алхимия, аспирин
В середине первой рабочей недели в новой редакции меня щелкнуло по носу и, если угодно, — по горлу.
Мы как-то ездили с Романом в Петушки, но получилось как у Вени с Кремлем.
M.
Все говорят: “Петушки, Петушки”. Сколько раз я слышал о Петушках, а сам ни разу не видел. Не видел даже приехав туда. Срубило нас на Леоново. Наш поезд поехал прямо в тупик, миновав Петушки. Сон хмельной сморил двух паломников. Оказавшись во тьме египетской, мы не на шутку перепугались. Пачка из-под Беломора, подожженная посредством одной оставшейся спички и потрепанного черкаша, помогла выйти на свет. Но и там стремительно смеркалось. Так мы и не увидели Петушков. Побродили кругами, да и сели на обратный поезд. Вот это все меня обуревало спустя четыре года. Я решил взять надежного компаньона. Тень.
— Тень, ты поедешь со мной в Петушки?
— Совсем допился, это же я тебя надоумила!
Не успев получить оклад на новом месте, я мучительно шарился по депо своих карманов, заходя в тупики, упираясь в пустые кредитные карточки, дисконтные карты алкомаркетов и маленькую иконку “Рождество Христово”. Странно, я всегда думал, что у меня с собой “В помощь путешествующим”.
— Тень, как снарядиться в путешествие, не имея начального капитала? Петушки — не Индия, я не Колумб, аудиенция короля Фердинанда и королевы Изабеллы разве что в пьяном сне мне привидеться может.
— Не ерничай, звони Атеисту.
Но сколько можно занимать у Атеиста! Это будет последней каплей, после которой мне нужно будет вернуть цистерну.
<...>.
Атеист дал, великий человек. Он знает, что такое кругосветные путешествия, ему доподлинно известно, что все короли вымерли как наследие дремучих времен, а которые остались, те не в счет. Аудиенции он бы точно просить не стал. Про иконку я умолчал по малодушию. О чем умолчал Колумб, сидя перед монаршими особами?
Веня, человек рожден, чтобы учиться на чужих ошибках. Я переночую не на сороковой ступеньке богом забытого подъезда хрущевки, а на раскладушке у друга, потому что для паломничества нужно иметь крепкие нервы и члены. Я запасусь с вечера всем необходимым, а красненькое сухое затарю на утро. И возьму побольше еды. Первый Крестовый поход плохо кончился, потому что организаторы не удосужились нужное количество Краковской колбасы запасти, булок городских, плавленных сырков и огурцов с помидорами. А курица! Вареная курица способна спасти и безнадежного Конрада Третьего.
Гюстав Доре не даст соврать.
В магазине я аккуратно подтибрил бутылку джина, чтоб не корчиться в тамбуре как Отелло с Дездемоной в одном лице от перцовой. Не знаю, от чего умер Пушкин, но джин запивают вишневым соком...
О.
О.
Привет, Москва! Мое тебе “О”.
Я набрасываю на бодрые плечи тяжелый рюкзак, перед этим надев на себя рубашку самую чистую. Паломник должен быть прекрасен исподним, хитоном и помыслами. На улице духота, и почему-то очень много людей, Москва не умеет отдыхать. В метро прохладно, и на станции Белорусской я отхлебываю коньяк “Кенигсберг”, украденный в том же магазине, что и джин. Немного отпускает, и будничная суета отходит на второй план. Что мне нравится в Москве. так это то, что это здоровенная общага, в которой никому ни до кого нет дела. Я хлещу коньяк в общественном транспорте, запиваю вишневым соком, хотя это в корне неверный подход. Сок припасен для джина, а бутылочка Пепси - для коньяка, но бутылочка Пепси открывается один раз и выпивается сразу, а сок можно закрыть. Компромиссы неизбежны, чтобы человек не загордился.
Компромисс нужен, чтобы хотя бы запить коньяк.
Не хочется смаковать, нужно пустить ракету к цели.
Чтобы запустить мозг для мыслительных процессов.
Я смотрю на одиноких женщин, многие из них хороши. Все они посланы десантом на эту безнадежную землю.
Это союзники, для той генетической войны, которую мы ведем и ведем. Я не могу понять, это Тень говорит со мной, и откуда вся эта околесица в голове?!
— Тень?
— Чего тебе, дурила?
— Это ты мне все это нашептываешь?
— Я похожа на идиотку?!
— Вопросом на вопрос отвечать невежливо.
— Я ответила риторическим вопросом на дурацкий.
Между прочим, мы проехали станцию Курскую, но это быстро наверстывается.
Хочется, Тень, взяться с кем-нибудь кроме тебя за ручки.
— Валяй. Может забыл про ту Белобрысую, из-за которой вечно одни неприятности?
— Молчи.
— Ладно-ладно.
Белобрысая своевольна, как маленький неприрученный зверек, лезет к тебе за пазуху, а потом кусается, потом снова лезет, дрожа.
Хорошо воспитать свою женщину, но для этого нужны кишки крепкие. Обычно мы, насмотревшись на отцов и матерей, унаследовав их страхи, берем себе первую попавшуюся, а потом мучаемся всю жизнь.
А они больше всего бояться взять в мужья кого-то похожего на отца, но поступают с точностью до наоборот.
Коньяк закончился, началась площадь Курского вокзала. Но перед этим ты, Слава, брал билет, не так ли? Точно-точно, брал билет. А перед этим тебе кассирша сказала, что самый ранний поезд на Петушки ушел минуту назад, так?
И это верно. Ну и взял на 9:24.
Так всегда — даже пьяный трип идет у тебя не по плану. Сплошная импровизация. Хотел взять водку, Зубровку, крепленое. За деньги. В результате украл Джин, коньяк, взял две банки пива. Еще и не на первом поезде поедешь. Слушай, а отстань. На площади пекло. Дачники с котомками, лесбиянки — короткостриженная бучиха с розовыми волосами и здоровенными туннелями в ушах и ее подруга, миловидная блондинка.
Вот азиаты, сколько же в Москве азиатов! Этот хаотично движущийся по расписанию мир. Мне страшно в тебе оказаться, когда не останется совсем никого, кто связывает меня с теми временами, когда три месяца казались большим сроком, чем тридцать три года сейчас, когда запах жареной картошки, свежего салата из огурцов с помидорами, приправленного пахучим подсолнечным маслом, когда запах кувшинок на реке будил такой восторг, такую жажду жизни, что распирало душу и запирать не хотелось.
— Ты сыплешь пьяными трюизмами инфантильного тридцатилетнего стареющего юноши. Посмотри на себя в зеркало.
— Тень, от.ебись.
И она вправду замолкает. Я пытаюсь ее окликнуть, но безуспешно.
“Ушла на пять минут”.
Слава, обрати внимание на людей вокруг. Нету никакого внутреннего богатого мира, сплошное томление духа и мудянка, соходрочка на постном масле.
Посмотри вокруг. Ты увидишь торговца наушниками. Вот они свисают почти до брусчатки разноцветной косой, на другую руку накручены зарядки.
— Все по сотке, берем, не стесняемся.
Сотня — сакральное число. Вот стоит лоточник с книгами. Они тоже по сто рублей. Привлекает мое внимание стопка книг серии “Русский спецназ”.
— Темный дракон Донбасса
— Час Крыма
— Ночной нарушитель
— Конец “Сатурна”
— Девятый
— Неудача Бурдукова
— Зов чести
— Зашифрованный план
— Последнее плавание
— Небожители
— Он же капрал Вудсток
— Мститель Донбасса
— Крымский щит
— Путь в “Сатурн”
— Воин империи
— На линии огня
— Зов чести
Не знаю, к чему все это и сколько всего этого. На лотке книги вперемешку — есть и в целлофане, вот книжка под названием “17. Размышления современных писателей о 1917 годе”.
К кашляющему торговцу, еле перемещаясь, подходит на еле гнущихся ногах дед, опирающийся на палку.
Торгаш хрипит:
— Антихрист, Антихрист пожаловал, с кофе идет, глядите-ка!
Доходяга бурчит что-то, но разобрать невозможно. Смотреть на старую плоть утомительно. Вижу голоногую блондинку с татуировками на обеих икрах, в кожанке, с ней стоит какой-то маловозрастный хмырь.
Есть спорные истины и есть объективные. Блондинка голоногая — объективная истина, пусть она и состарится. А любая книга — спорная. Будь то “Улисс” или “Крымский щит”.
Стою я на этой площади, и думаю, что я буду делать один в этом мире. Кто все эти люди?
До поезда 20 минут. Прохожу через турникет. Как тебе, Веня, турникет? Ты же не привык платить за электрички. Как тебе, Веня, лесбиянки? О них ты ничего не писал.
Торговка квасом ведет под ручку Квазимодо. Это потасканный мужичонка в синей робе, горбатый и что-то слюняво мямлящий, челюсть выдвинута до предела, такое ощущение что он пытается говорить, но зубы разжать не в силах. Она доводит его до турникета, и стремительно уходит. Он стоит, растерянно оглядываясь. В руках билетик. неужели, в Петушки?
Решаю занять место покозырнее, понимая, что вагоны уже битком. лямка рюкзака рвется, и он чуть не шмякается о перрон со всем драгоценным содержимым.
Вареной курицей
Краковской колбасой
Сыром Моцарелла
Помидорами
Огурцами
Бутылками
Мой первый роман получается как этот рюкзак — я в него пытаюсь напихать все что угодно, с избытком — купленное, наворованное, блокноты, книги. А в Пятушках я отдыхаю.
Пьяную голову, припеченную солнышком, посещает ну невероятно глубокомысленная мысль, какая же еще?!
Роман — это рюкзак…
Ход мыслей прерывается битвой за место под солнцем. Обнаруживаю сиденье, где у окошка свободно. На лавке напротив сидит мужичок, уткнувшийся в телефон.
Сажусь и пялюсь в окно. За окном — вокзал и снующие люди. Всем надо в Петушки. Сейчас так кажется.
Так что там рюкзак?
Роман — это рюкзак. В целом, все рюкзаки похожи. Это такие более-менее полезные котомки, разного цвета, размера, с кармашками и без, от известных брендов, и пошитые мудрыми вьетнамцами в подвалах. Хотя, какие тут к черту вьетнамцы? Узбеки, таджики…
Внутри же рюкзака может быть что угодно, что угодно: тушенка, аспирин, водка. У кого-то — электрошокер и ошейник с шипами, у кого — набор конфет фабрики “Большевичка”. Не угадаешь.
Сейчас мне все это кажется невероятно глубокомысленным. Приятное чувство опьянения, когда еще не стыдно за свои пошлости.
Народ прибывает и прибывает, напротив садятся благообразная мама строгого вида с милой дочуркой. Мне кажется, они внимательно и с подозрением глядят на меня. Хорошо, что надел чистую рубашку и очки. Не придеретесь! Но как же пить в дороге?
Теперь я очень понимаю Веню с его интимным отношением к выпивке. Народ сидит уплотненно. Почти нос к носу, плечом к плечу.
Как тут хлобыстать?
Приподнимаюсь, заглядываю в тамбур, там на кортах сидит таджик, кажется, его мутит с бодуна.
Нет, буду сидеть напротив мамы и дочки. Буду фантазировать, что они религиозные миссионерки.
Мать воспитывала дочурку в чистоте и благочестии. Хорошо, что я взял джин, произведу вид приличного пьяницы.
С.
С.
Поезд трогается. Это я обнаруживаю на станции “Серп и молот”.
Не выдерживают, пишу друзьям, что вон куда еду. Вот тебе и паломничество со смартфоном в кармане!
Веня, как бы ты воспринял интернет со смартфоном, точнее смартфон с интернетом? Твоя голова была как интернет, если из него исключить все эти бесконечные споры идиотов с дураками, мудаков с идейными проститутками…
Очень хорошо, что в вагон входит торговка и начинает, в стиле вокзального громкоговорителя, тараторить:
— Внимание! Вашему вниманию представляется средство для удаления засоров, японская мочалка, мыльные губки, пластинка от комаров, плащи болоневые, резиновые перчатки…
Вслед за ней заходит мужик, играющий на флейте под биты.
Сначала Джеймс Ласт The Lonely Shepherd, она в вестернах играла часто, потом в “Убить Билла”, потом у Летова в альбоме “Реанимация”.
После Ласта заиграл затертый “Апостол Андрей” Бутусова, из динамика полился записанный голос, где человек с акцентом исполнял песню про то, что нужно повисеть для начала на кресте, а уже потом преодолевать законы физики.
Музыкант проходит мимо. Средний возраст, пропитое лицо, розовая татуха в виде саксофона на шее.
Новогиреево.
Я раскрепостился после третьего глотка. Никто на меня не обращает внимание. Пару раз они глянули на меня с легким оттенком подозрительности и вернулись к своим разговорам.
Веня, чтобы разгадать твой код, нужно не Джойса со священным писанием знать, а просто пожить как можно дольше на людях. Поскитаться с квартиры на квартиру. Веня, я понял тебя, когда моим домом стало койко-место, мой рюкзак, моя книга, мой блокнот и моя бутылка.
Все эти твои ночевки на ступеньках с чемоданчиком в обнимку, укромные возлияния в тамбуре. Это твоя шапка-невидимка. Ты правда становишься невидимым, после четвертого хорошего глотка.
Мимо промелькнула маковка церкви. Сегодня солнечный день, хорошо.
Храм вровень с многоэтажкой.
Дом с надписью “1981”. Ты еще был жив и наслаждался славой, жил то у одной бабы, то у другой.
Вторая церковь. Можно посчитать, сколько их на пути до Петушков. Вскоре я забуду про эту идею.
Надпись на заборе “Я развиваюсь”.
Поезд набирает скорость. Хорошая вещь, электричка. В вагоне становится попросторнее.
Голос в громкоговорителе: “К платформе Салтыковская электропоезд проследует без остановок”.
К.
...К.
Число знаков в данном произведении сейчас, если не считать этого предложения, соответствует цифре 1918.
Веня, ты бы что-нибудь откопал по этому поводу из настенного календаря.
Вроде “В Петрограде в типографии А.А. Ильина издан первый атлас «Железные дороги России”.
Я пишу это все, сидя в хостеле, который снял на неделю, пока на такое время позволяют деньги. На часах 2 часа 17 минут. По телевизору идет сериал про спецназ и бандитов. Я, Веня, застрял в Москве из-за сценарного дела. Об этом я расскажу в своем романе. А это не роман, Веня, это повесть.
Я теряю нить повествования, пойду попробую поспать, а завтра продолжим.
Проехали Орехово-Зуево, о нем еще пел Хрынов из “Полковника и однополчан”. Шел мужик из Орехово в Зуево, всем помогал, а потом его, кажется, там еще застрелили. Мужика застрелили у Зуево. Там ореховских любят не все.
Говорят, щас в Орехово-Зуеве повальная эпидемия СПИДА. Что я скажу, руководствуясь спутанным сознанием. Наслаждаться надо жизнью, пока она есть. А то фьить — и пристрелили, фьюить — и СПИД.
Народ потихоньку покидает поезд, до Петушков и правда доедут не все.