Историки исписали не одну тонну бумаги и сломали тысячи копий в спорах, что объединяло Великую французскую революцию 1789 года и Великую октябрьскую революцию 1917 года. В этой статье хочу обратить внимание на один аспект, который многие считают всего лишь следствием этих революций, а не одним из главных факторов, который помог революционным силам удержать власть.
Прошлое не терпит сослагательного наклонения, но мало кто из людей профессионально занимающейся историй, сомневается, что не будь интервенции все пошло бы иначе, именно интервенция перевесила чашу весов в политической борьбе за умы военных, именно она сплотила армейские силы вокруг новой власти. Но она же способствовала тому, что конфликт перешел в более жестокую фазу.
Сложно простить своего перешедшего на сторону врага.
Восставшие в Париже свергли власть господствующего класса – дворянства, но не надо думать, что ряды роялистов составляли исключительно дворяне, а революционеров буржуа и крестьяне, обе стороны конфликта питались из различных социальных сред. Дворяне полагали себя служивыми людьми, и что естественно для того времени были они профессиональными военными, времена, когда дворянин противопоставлял себя остальному обществу давно канули в лету, социальная диффузия стерла принципиальные противоречия. Верность и служение монарху уходила в прошлое с феодализмом, на смену пришло служение отечеству, родине. Из страны иммигрировало не так уж и много военных, хоть большая часть и не принимала революцию, но в конфликт старались не вмешиваться. Все изменилось в 1792 году, когда Австрия, а в 1793 году уже объединенные силы европейской коалиции выступили против революционной Франции. И дворяне, считая себя, прежде всего патриотами поневоле встали в ряды революционных сил на защиту родины.
События 1917 года в России пошли по схожему сценарию. Молодая неокрепшая республика нуждалась в кадрах, прежде всего в военных. Наверняка мне сейчас припомнят перестроечный миф о заложниках семей военных, которых заставляли служить под угрозой их смерти. Я пытался представить, как это выглядит, организация процесса взятия в заложники, его контроля, а главное, где на все это брать людей при всеобщем дефиците в кадрах. При расчете только по офицерам, 70-75 тыс. в рядах Красной армии, общее количество членов их семей с учетом многодетности в то время, должно доходить до полумиллиона, а ведь есть еще «становой хребет армии» - унтера, у них тоже были семьи, и не надо их априори относить к сторонникам большевиков, это далеко не так.
Ну и сам факт, что на семьи тех, кто воевал на стороне белых, не объявляли охоту, и репрессиям они не подвергались, что уже является аргументом.
Я не отрицаю, наличия единичных случаев, но склонен их рассматривать как личная месть или самоуправство двинувшихся умом отдельных комиссаров.
Русский военный, как и его французский собрат по профессии сто лет назад, факт революции принял противоречиво, главное - воевать с народом никто не желал. Весна 1918 года стала рубежной, многие в среде военных стоявших в стороне от конфликта, восприняли действия стран Антанты как факт агрессии, а не помощи.
Еще в конце 1917 года бывшие союзники договорились о разграничении зон интересов на территории бывшей Российской империи.
Именно это послужило главной причиной для того, что бы встать на сторону новой власти.
Германия с Австро-Венгрией и Османской империей, оккупировали Прибалтику, Белоруссию, Украину, Крым, Грузию и часть исконных российских территорий. Воевавших на той – «белой» стороне Колчака, Врангеля, Каледина считали предателями, потому что те принимали помощь оккупанта, кормились из рук оккупанта, и в случае победы «белых» пришлось бы платить иностранным «помощникам» по долгам. Гражданское население в своей массе тоже не поддерживало белое движение.
Генерал Каледин писал:
«Положение безнадежно. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно».
В этом же причина многолюдности Красной армии, эта война против иностранного агрессора была понятна народу в отличие от той, которая еще шла в Европе, та война для русского человека была странной, ибо воевать за какие-то там «проливы и Царьград» народ не желал.