«Ах, ну не нужны мне ваши советы. Не в том я сейчас нуждаюсь. Меня бы просто выслушали, молча. Да потом бы соврали, что понимают меня и поддерживают», — хрюкала Пятнуша.
«Да я вас понимаю и выслушать могу, но поддерживать опасаюсь! Ведь это же настоящая авантюра!» — отвечала ей свинка Нюшка.
«Это любовная авантюра! А не какой-то там дешевый бульварный роман!»
«Всё равно финал может быть плачевным! Ну к чему вам, соседушка, такие риски!? Живите себе в своё удовольствие без этих затей».
Но Пятнуша и слушать ничего не хотела. Дело в том, что она списалась с каким-то прохиндеем из газеты брачных объявлений. И этот писака очаровал её поросячье самолюбие своими посланиями о тоске душевной и бескрайнем одиночестве в печали… А тут ОНА мудрая и обаятельная свинья, которой ОН будет лобызать хвостик крючком и чистить до блеска её копытца. Вообщем, письмо за письмом и старая Пятнуша на старости оказалась пленницей любви. А после инцидента с хрюном она твёрдо решила немедленно устроить свою личную жизнь, так как жизнь столь коротка и погибнуть можно прямо у собственного свинарника, так и не познав семейного счастья. Пятнуша опрыскала себя одеколоном и отправилась на почту дать телеграмму своему газетному жениху.
«Время не ждёт. Время быть счастливыми. Срочно переезжайте в мой свинарник».
Что подумал жених неизвестно, но прислал ответ.
«Выеду через три недели. Ждите».
Жениху оставалось ровно три недели отсидеть в каталажке перед освобождением. О том, что жених писал из тюрьмы Пятнуша не была проинформирована. Собственно жених писал всем подряд свои длинные и печальные письма о злом роке одинокого сердца, жаждущего неземной любви. И только пожилая Пятнуша ответила на этот зов. Жених, конечно, сперва забраковал невесту пенсионного возраста. Но куда ему деваться? И по причине отсутствия других вариантов, в конце концов, решил согласиться. Для начала! Пятнуша преисполненная надежд и ожиданий принялась отмечать красным карандашом дни календаря. Старательно обводя каждый день сердечком.
Пятнуша сидела у себя в свинарнике, который она только что вычистила от всякой грязи. Она крутила на своём парике кудри щипцами. Глядя в окно, она чувствовала себя обиженной на целый мир. Понять причину своей обиды она не могла. Обида — эмоция присущая всему живому. Подавленная злость на мир и жалость к себе самой копилась в чуткой поросячьей душе годами. Пятнуша не знала как выплеснуть всё это наружу. Она водила пятачком из стороны в сторону, стучала своими копытцами друг о дружку, трясла ушами и похрюкивала. Больше всего обижена она была на самое дорогое ей существо — свою мать. Пятнуша была обделена материнской заботой и вниманием, будучи шестнадцатой по счету в большом семействе без отца. Увы, откровенный разговор между ними так и не состоялся. Пятнуша так никогда не высказала матери своих обиженных чувств, а мать никогда так и не проявила милосердного понимания к своему чаду и не попросила прощения. Это чувство отверженности собственной матерью довлело над Пятнушей. Она постоянно боялась быть отверженной кем бы то ни было. Как это мешало ей в жизни! Ведь многие просто использовали её слепую попытку заслужить слова одобрения в корыстных целях. Она же безрадостно существовала с этой немой мольбой «не отвергайте меня, ведь я — хорошая», страдая от этого больше и больше. Пятнуша не сумела создать семьи. Оставшись в одиночестве, она со временем перестала ощущать свою душевную боль, но продолжала ждать чуда. Внезапного чуда перемен, как в сказке про золушку. Ждала, что вдруг появиться принц в белоснежной шляпе из которой он достанет ей белого кролика и всё, что только она пожелает.
«Если бы только моя мамаша любила меня, то моя жизнь сложилась бы иначе», — вздыхала Пятнуша.
Она осталась обиженным, нелюбимым поросёночком, который так не смог повзрослеть. Повзрослело, изменилось только её тело, а душа и разум застряли на ступеньке детства, которое ей хотелось прожить заново. Счастливое детство. Многим ли посчастливилось его иметь? Всё больше и больше семейные раздоры оставляют на детских душах никогда не заживающие раны. Лишь спустя годы, возможно, придёт понимание, что любое событие в жизни это пролог к чему-то более важному и грандиозному в будущем, а пока мы только скулим от своих ран, полученных от собственных родителей — тех, кто должен был бы нас защитить и стать нашим буфером в жестоком мире игр для взрослых. Пятнуша мечтала стать известной исполнительницей музыки в стиле джаз. Но, увы, её матушка громко посмеялась над таким признанием, пожелав ей стать когда-нибудь ящиком дорогой колбасы для закуски пьющим богачам. Пятнуша больше никому никогда не упоминала о своих музыкальных амбициях. Она затерялась в толпе других свиней, внутри ощущая, что она живёт не своей жизнью. Ощущая, что внутри у неё едкий дым, а не яркий огонь жизни. Неоправданные ожидания чужие и собственные стали горьким разочарованием в жизни и одной большой претензией, которую некому было предъявить.
Раздался стук в дверь. Пятнуша встрепенулась.
«Какого лешего надо?» — завизжала она от неожиданности.
«Это кабан Муйрад», — послышалось из-за двери, после короткой паузы.
«Это он! Приехал! Как некстати», — крутилось у неё в голове.
«Подождите, будьте любезны», — ответила она гостю.
Пятнуша посмотрела на свой парик наполовину с кудрями, наполовину нет и выбросила его в окно. Тот приземлились прямо на рога, задремавшего на солнце, старого козла Мека. Несмотря на это козёл продолжал дремать, а козы с удивлением поглядывали на внезапную перемену в его имидже. Пятнуша налепила на себя нелепое белое платье, сшитое наспех из старой тюли, что висела на окне десять лет, поцепила на шею самодельное украшение из желтых одуванчиков. Затем опрыскала себя одеколоном и направилась встречать гостя. Открыв дверь, она увидела жирного и высокого кабана в очках, которые постоянно сползали на его пятак. Своим копытом он поправлял их, но они опять ползли вниз. Малюсенькие зелёные зеньки кабана уставились на Пятнушу.
«Фу, какой противный и жирный! Стыдно с ним кому-нибудь на глаза показаться!» — было первое, что подумала Пятнуша.
«Ну и кабаниха! Ладно, на первое время перекантоваться сойдёт», — думал только что прибывший жених.
Пятнуша стояла и смотрела на это жирное существо в белой рубашке, а оно смотрело на неё. Внутренне она с первого же взгляда поняла, что этот кабан вовсе не её половина и стать для неё причиной счастья никогда не сможет. Однако, за долгие годы одинокого ожидания Пятнуша растеряла веру в собственную неотразимость, а потому не могла решить что же лучше: этот мешок жира или одиночество и пустота?
Кабан же был действительно некрасив. Коричневая бородавка посередине его пятаке была похожа на безобразно огромную муху.
«Муйрад Казланч», — представился он.
«Матильда Камзол», — соврала Пятнуша.
«Приятно, приятно», — сюсюкал кабан.
«А, вы, где остановились?» — спросила она, не церемонясь с пустыми любезностями.
«Я планировал сразу к вам», — заявил кабан.
«Нет, нет, это невозможно. Совершенно невозможно. Ко мне тётя приезжает с Магадана. Этим вечером. Была бы рада вас приютить, но, увы!»
«Что же мне? А куда же мне?» — забеспокоился кабан.
«Пожалуйте в гамак. Следуйте за мной!» — последовал ответ.
Пятнуша отвела гостя в самый конец огорода, где между двумя осинами висел старенький гамак.
«Вот, пожалуйста. Располагайтесь. Лес, птицы поют, свежий ветерок. Здесь вы отдохнёте и душой, и телом», — говорила она.
«А поесть?» — запротестовал кабан.
Пятнуша сорвала рядом растущий подсолнух и подала его гостю.
«Мне пора. Отдыхайте, наслаждайтесь», — Пятнуша засеменила прочь.
«Так когда к вам зайти?» — послышался вопрос кабана.
«Потом. Вечером», — пролепетала Пятнуша.
Кабан Муйрад хотел было лечь в гамак, но под тяжестью его веса тот так угрожающе начал трещать, что кабану пришлось улечься под гамаком. Пятнуша понеслась во двор на поиски тёти, которая помогла бы ей избавиться от внезапно свалившегося на голову гостя, но никто не соглашался на роль родственницы из Магадана. Один хрюн Хруля проявил чудо милосердия и согласился притворяться дядей Пятнуши, но с условием, что он будет петь, а она аккомпанировать ему на деревянных ложках. Пятнуша, зная, что пение хрюна доведёт кого хочешь до язвы желудка, с восторгом согласилась. По двору, словно ветром, разнеслась новость, что к Пятнуше пожаловал кавалер и, возможно, будет свататься. Всем было ужасно любопытно, но зная резкий нрав Пятнуши, никто не решился задавать ей неуместные вопросы. Муйрад Казланч заявился сразу же после захода солнца. Без цветов и конфет, считая, что одно появление его жирного зада способно с лихвой осчастливить кого угодно. Он удивился, увидев другого хрюна.
«А это кто, позвольте?» — хрюкнул он, словно уже был хозяином в Пятнушином свинарнике.
«Это дядя приехал. Тётя приехать не смогла, но чтобы билет не пропал…»
«Тоже из Магадана?» — поинтересовался Казланч.
«А вам не всё ли равно?» — прервал молчание Хруля.
Казланч промолчал, скрутив свой свиной хвост в маленькую пружину, и придвинул к глазам свои сползшие очки.
«Ну давайте к столу присядем», — пригласила их Пятнуша.
На столе стояло корыто полное гниловатых овощей и фруктов. Казланч уселся на свой толстый зад и начал незаметно пускать газы. Хрюн сидел и таращился на Казланча, пытаясь угадать сколько же в нём центнеров весу.
«Я — инженер атомной электростанции. Муйрад Казланч. Очень серьёзный кабан», — начал было хвастать Казланч перед дядей.
«Да что вы!? Я подумал, что вы — борец сумо, а вы всего лишь инженер!» — разочарованно ляпнул Хруля.
Он и вправду принял этого жирняка за борца сумо!
«О, я слышала, что эти станции очень опасные места, там может всё взорваться любую минуту и тогда — капут. Вас, наверное, могут в любую секунду срочно вызвать назад на станцию», — с надеждой произнесла Пятнуша.
Она ведь не знала, что инженер станции только сегодня утром вышел из тюрьмы, а про станцию он прочитал в журнале соседа, который сидел рядом с ним в автобусе. Казланч нервно ёрзал на месте. Всё шло не по его плану. Хруля принялся за содержимое корыта, чавкая и брызгая слюной во все стороны. Казланч пускал газы и осторожно грыз кусочек морковки. Пятнуша с аппетитом поглощала кочан капусты вместе с гусеницами.
«А вы родом откуда?» — прочавкал Хруля.
«Я из Тудурции. Там я родился и вырос на национальных гимнах страны, и танцульках мервишей», — ответил Казланч.
«Ой, мервиши! Как я их люблю. Я и сама пробовала повторять их движения, но у меня кружиться голова», — поделилась Пятнуша.
«Мервиши? Это те мужики, которые крутятся на одном месте в длинных юбках? Что там у вас штанов чтоли не шьют? Да и велико ли дело нацепить бабский сарафан и вертеться юлой. Лучше бы песни пели», — усмехнулся Хруля.
Бородавка на носу Казланча побелела от гнева, охватившего его тудурецкую душонку.
«Да как ты смеешь говорить плохо о моей Тудурции?! Это — лучшая страна в мире!» — заверещал он, выпучив свои зеньки, бросив в Хруля гнилой картошкой. Хруль не остался в долгу и плюнул в стекла его очков.
Такого свинства по отношению к дяде Пятнуша допустить не могла.
«Ну раз она лучшая для тебя, чего сидишь в нашем свинарнике? Дуй в свою Тудурцию», — грозно встала на защиту дяди Пятнуша.
«Да, да, попутного ветра!» — поддакнул Хруля.
«Коль сидишь в чужом краю — сиди тихо», — добавила она.
«Молчать, свинья, когда кабаны разговаривают!» — завопел Казланч.
«Ах, так!» — только и вырвалось у Пятнуши.
Она схватила длинный переспелый огурец из корыта и врезала им что было силы по пятаку Казланча. От огурцового удара его очки вылетели в окно. И тут, не очень дружественное застолье лихо переросло в простой свинячий мордобой. Хруля, зажмурив глаза, визжал, плевал во все стороны и махал своими конечностями, словно мельница в бурю. Он давал тумака то Казланчу, то Пятнуше. Пятнуша метала в Казланча всё, что было в корыте, визжа от восторга сражения. Казланч же почти ничего не видел без своих очков и только беспомощно хрюкал, пытаясь нащупать их на полу, между делом раздавая тумаки. Сперва на шум в свинарнике никто не обращал внимание, думая, что это Хруля и честная компания радуются встрече своим особым свиным способом. Но соседские бройлеры, чей курятник располагался прямо через стенку от свинарника, забили тревогу, боясь, что происходящее через стенку безобразие может окончиться полным разрушением их жилого помещения. Мнения разделились. Половина кур думала, что это землетрясение, другая половина говорила, что свиньи просто дебоширят, не уважая душевное равновесие соседей. Пока все спорили, ища истину, самый умный петушок побежал в таверну «Косая куропатка», которой заправлял пожилой страус Фенькильсон, который когда-то давно был надзирателем в тюрьме «Мумбырка».
«Пива, водки, коньяка?» — спросил Фенькильсон, не глядя на запыхавшегося бройлера.
«Не до того сейчас. Спасите! Гибнет курятник!» — завопел петушок, чем перепугал всех присутствующих. Кроки сидел тихо в углу таверны вместе.
«Не у тетушки ли беда приключилась?» — пронеслось в голове Кроки.
«Позовите полицию! Убивают!» — закричал Кроки и побежал к выходу.
«Полиция здесь!» — раздалось из-за двери туалета.
Такой гвалт и шум поднялся. Все, как сумасшедшие, понеслись за Кроки.
Быстрее всех бежали Кроки и страус Фенькильсон, поэтому они первые прибыли на шум в свинарнике. Не долго думая, Фенькильсон подхватил Казланча за заднюю ногу, подбросил в воздух и дал щедрого пендаля своей страусиной ногой. Казланч улетел в конец огорода и шмякнулся в подсолнухи, не успев понять что произошло. Хруль тоже получил свой пендаль и полетел в заросли лопухов. Пятнушу Фенькильсон не тронул, проявив, так сказать, уважение к даме. Вот так оперативно и без слов страус прекратил внезапно возникшее недоразумение. Когда оставшаяся толпа зевак из таверны прибыла во двор, всё уже было тихо, лишь сверчки нарушали тишину. Прибывшая во двор полиция, в лице огромного сенбернара, начала опрос свидетелей, которыми были лишь бройлеры через стенку свинарника. Но они совершенно не изъявили желания вступать в диалог с полицейским во втором часу ночи. Собственно, убитых не оказалось, раненых тоже, и полиция удалилась назад в таверну. Фенькильсон не сказал ни слова. Он сочувственно посмотрел на растерянную Пятнушу, озиравшуюся по сторонам своего свинарника и тоже ушёл. Толпа зевак медленно поплелась прочь, сочиняя на ходу каждый свою версию произошедшего. Когда всё совершенно стихло, Хруля вылез из лопухов и побежал сразу проведать Пятнушу. Она тихо сидела на полу, медленно жуя жвачку и надувая из неё пузыри.
«Боюсь, любезная, этот инженер не может быть предметом вожделения здравомыслящей свиньи», — произнёс он, присаживаясь рядом с Пятнушей.
«Совершенно верно. Не может. А я его успела полюбить по письмам», — протяжно ответила она.
«Это когда же успела полюбить? Да главное, за что? Он же только что дубасил тебе бока! Поди разбери бабские мозги», — удивился хрюн.
«Да, нет! Ну его к пешему лешему! Это, конечно, не годиться никуда. Но какие письма он мне писал и как писал! Просто поэт Тутушкин! И так острамиться. Что обо мне теперь будут судачить? Жаль, что мы на ложках ему не спели. Он бы тогда сам убрался восвояси», — горевала свинья.
«Не факт! Да что тут судачить? Не об чём тут судачить. А хоть и судачить будут, ты всё мимо ушей. Знай себе пятак повыше задери, а другие пусть что хотят себе трендят. Знаешь, сразу он мне не понравился! Взгляд какой-то не тот у него. И харя какая-то подозрительная».
«Слушай! А где он?» — перебила его Пятнуша.
Хрюн почесал свой пятак: «Судя по тому, что случилось со мной, то же случилось и с ним. Но в лопухи я приземлился один. Значит, он…»
«Надо его найти и спешно от него избавиться. Я, конечно, не могу учавствовать в его поисках, ибо между нами всё решительно кончено. Но тебе, как моему дяде, нужно позаботиться о моём благочестии. Вообщем, я думаю он улетел куда-то в огород. Ну, а если улетел за ограду, то ещё лучше. Пусть катится на все четыре стороны. Да, постой, отдай ему все его брехливые письма. И передай, что я решительно не желаю его больше знать!»
В беде, как говорится, познаётся друг. Хруль не мог покинуть даму в столь неудобных жизненных обстоятельствах. В слабом лунном свете он поплёлся в огород на поиски инженера из Тудурции. Тем временем, жених из Тудурции потирал свой ушибленный зад, гадал где это он оказался. Жениться, понятное дело, он больше не желал. Мало того, что невеста уж слишком боевая оказалась, так ещё лететь вверх тормашками пришлось из-за её непокорности, а это было уж слишком унизительным опытом из всей его постыдной биографии. Хруля ходил среди огородных посадок, всё время повторяя: «Господин, инженер, вы здесь? Господин, Маразманч, где вы?» Хрюн забыл фамилию этого пройдохи, поэтому произносил её то Казманч, то Дерьманч, то ещё как-нибудь. Заметив шевеление стеблей подсолнухов, хрюн решил, что разыскиваемый скрывается именно там.
«Господин, инженер, вы тут? Господин, Каканч, или как вас там», — спросил он, подойдя к подсолнухам.
Но Каканч, боясь ещё какой-нибудь расправы, не отзывался на призыв хрюна, который порядком утомился поиском пропавшего без вести.
«Вообщем, я уже устал ходить и выискивать, где вас тут земное притяжение приземлило, но я должен вам передать от моей племянницы, что вы — полная свинья и между ней и вами всё кончено окончательно. Она велела вам передать письма, что вы ей писали, но раз вы не здесь, то пожалуй, я оставлю их себе. Почитаю, что там за любовная лирика. Впрочем, я их выброшу в туалет. Так будет даже лучше», — хрюн постоял немного и пошёл прочь.
«Постойте, дядя!» — послышалось из подсолнухов.
Хруля остановился.
«Я потерял свои очки. Как мне теперь быть? Это специальные очки сделанные только для меня. Мой отец передал мне по наследству слепоту. Нет, я горд унаследовать от отца… Я катастрофически ничего не вижу без очков, даже собственный пятак. Помогите мне найти мои очёчки! Я немедленно уйду», — захныкал Казланч.
«Нашёл чем гордиться! Наследственной слепотой», — подумал про себя Хруля.
Ему совершенно не хотел вошкаться посреди ночи с очками Казланча, но у него было милосердное сердце в груди.
«Я не знаю где ваши очки, и вообще, у меня завтра поезд в Магадан и мне надо успеть выспаться, поэтому могу пожертвовать вам свою лупу, которой вы можете пользоваться пока не раздобудете себе новые очки. И советую вам не появляться в этом дворе снова».
Казланч хоть и был громадных размеров, но был жутко труслив. Поняв, что кроме лупы ему ничего не светит от этого дяди с племянницей, он согласился. Едва занялся рассвет Казланч, пользуясь лупой, спотыкаясь и чертыхаясь, перелез через ограду и растворился в лесных просторах.