В камерах карантинного отделения следственного изолятора запрещены любые часы, и по должностной инструкции надзиратели не отвечают на вопрос арестантов «который час».
Почему?
Не положено.
Почему не положено?
Потому что не разрешено.
Причём надзиратели мне отвечали всегда таким тоном, будто именно в их словах была логика, а я своими глупыми вопросами лишь показывал свою недалекость, которой явно их раздражал.
Не положено.
Это всего лишь время! Который час, черт возьми? Что за НКВДшные приемы вообще?
Мне очень хотелось им возразить, что все это противозаконно, и что они нарушают мои базовые, фундаментальные права, права человека, гражданина, но, перебрав в голове всю Конституцию, с удивлением обнаружил, что оказывается, да, право человека знать который час, нигде не постулируется.
Знать время, а вместе с тем и обладать наручными часами арестантам не позволяется вплоть до того момента, как они перейдут в статус осуждённых, после приговора суда.
И в этом есть некая ирония. До приговора время — неизвестная переменная, икс, значение которого ты можешь знать только приблизительно, — где-то полдень, глубокая ночь, от трёх до пяти, от десяти до пятнадцати лет лишения свободы. После приговора — право на точное время возвращается: половина шестого, двенадцать лет строгого режима.
Примерно узнать который час можно по трехкратному приему пищи: каша – утро, суп – уже день, капуста – скоро отбой.
И все бы ничего, но как в таких условиях отметить Новый Год? Хотя бы просто понять, что он наступил.
Наверное, впервые в жизни 31-го декабря, я улёгся спать сразу после ужина с реальным намерением проспать к чертям собачьим этот ваш Новый Год. Без салатов и салютов.
Если быть честным, то я ждал от «братьев» из других камер, которые каждый вечер нам слали сигареты и чай, что они в этот раз угостят чем-то особенным, праздничным. Ждал новогодних подарков, мы же семья, у нас же тут братство. Поэтому, когда прислали стандартные свёртки: мелколистовой чай без запаха и сигареты странной марки, которой я никогда не видел в продаже, я снова лег спать, но уже с чувством лёгкой досады и разочарования. Вот тебе и брат, братан, братишка… никакого праздника.
В ту ночь разбудил меня не салют (и, к сожалению, не салат).
Попробую описать произошедшее. Не секрет, что «кипиш» – изначально тюремное слово и понятие, (как и голодовка). Так вот, разбудил меня именно он.
Кипиш.
В тюрьме очень толстые стены – не меньше метра; тебя не покидает ощущение, что находишься внутри чего-то нереально прочного, монументального. Бетонный пол не даёт и малейшей вибрации, так что создаётся впечатление, что вся тюрьма – это огромный цельный монолит, в котором хитрые гномы в погонах прорубили тоннели-продолы и норы-камеры.
И вот весь этот исполин на толстых каменных ногах ходит ходуном! Ощущение, что трясутся стены, пол, вибрирует вся темница, хочется ухватиться за стену, чтоб не потерять равновесие.
Вот что такое кипиш.
Я не мог даже представить, что творилось в тот момент в камерах. Мое воображение рисовало себе жуткие картины, где валераподобные беззубые зеки, по пояс голые и с отвратительными синими наколками (обязательно с православной символикой) в какой-то безумной агонии шатают стены.
На деле же (и я был не так далек от правды), в каждой камере арестанты с силой бьют ногами в дверь (сами двери к этому привычны и просто так их не выломать), другая часть заключённых алюминиевыми мисками и кружками колотит в решетки. Поднимается такой шум, такой гвалт, от которого будто все бетонное здание шатается и вибрирует.
И это ровно в 12:00 ночи.
Охрана даже не пытается утихомирить кипишующих, но и они быстро успокаиваются.
Как правило, кипиш используется как ответная реакция на какую-либо серьезную несправедливость от администрации тюрьмы. Например, если в соседней камере арестантов бьют мусора, то можно (нужно) поднимать кипеш, если отказывают в медпомощи человеку в критическом состоянии, тоже поднимается шум.
Кипеш не поднимается по порожнякам: если принесли холодную баланду, в хате не работает чайник, или опять же, очень хочется домой – все это не поводы для массового протеста.
С новым годом!!
Межкамерная связь («дорога») стабильно обеспечивала нам за ночь 2 пачки плохих (очень плохих) сигарет, 2 небольших кулька чая и несколько кубиков сахара, которые мы решили честно делить на четверых.
Таким образом, на нашем новогоднем столе были: сахар-рафинад, крепкий чай и оставшийся с обеда хлеб. Сахар можно было положить в чай, а можно было съесть вприкуску с хлебом. Я выбрал второе.
Никогда не пробовали хлеб с сахаром?
М-м-мм…
После пресной баланды, казалось, что по вкусу это где-то между сдобной булочкой из школьной столовой и тортом «Графские Развалины».
Все новогодние каникулы я провел в карантинном отделении, распределять нас по хатам было некому. 12 бесконечно долгих дней в очень странной компании. Темы для разговоров у нас закончились уже день на второй.
Многие упрекают современных людей, что мол те перестали общаться вживую, что не занимаются, как раньше, разговорами, не ведут бесед и не рассказывают истории…
И знаете что, вертел я эти ваши живые беседы и разговоры!! Нафиг их!
Верните мне мой телефон!
Не положено.
В итоге, рассказы Валеры про зону зациклились, а не про зону… Господи, и откуда у людей такая дичь в голове…
– Американцы понимают только силу! – Валера всегда свои истории начинал с козырей.
В ответ я обычно просто стонал, предчувствуя практически физическую боль от предстоящего рассказа.
– Оу, Валера, прекращай! Ты явно пересмотрел телевизор!
– Да какой телек, ты чо! Слушай!
Приезжал к нам в Гомель один пендос. Неделю в городе крутился, телки, рестораны. Денег дохера, сразу видно. Ну и решили мы его «отработать». Выцепили пьяного у бара, отвели за угол… и тут выясняется, что он по-русски не аллё. Соответственно мы по-английски тоже не можем. Ну я руками ему показываю, мол, «мани» гони сюда, а то ща пизды получишь, бум-бум. А пендос этот сразу – не понимаю, ноу мани, ноу мани. Ну я кааак дал ему в пятачину! Сразу лопатник достал! Денег у него действительно в кошельке почти не оказалось, зато была кредитка. Ни в какую пин-код не хотел говорить, мудила, представляешь, пока нос не сломали…
Я ж говорю, понимают только язык силы.
Что я на это мог возразить Валере?
Вот вам и живые беседы, разговоры. В интернете ты всегда можешь закрыть вкладку с неприятной информацией, не отвечать на глупое сообщение, поставить молчаливый дизлайк под видео, с которым не согласен, но как закрыть вкладку с Валерой? как не отвечать на его глупости, и как в конце концов задизлайкать все эти его рассуждения о мироустройстве, которыми он щедро сдобривал каждую историю?
Грише истоии нравились, слушал он их с удовольствием и большим вовлечением.
Коля хвастался несметными сокровищами, выигранными в онлайн-казино Вулкан, а ещё любил загадывать задачки а-ля переставь две спички так, чтоб корова обосралась, которых он знал до неприличия много.
А что я? Большую часть времени я спал, остальную – молчал. Ну а что говорить? Что я очень хочу домой? Все хотели домой. Но.
Не положено. не разрешено.
На одиннадцатый день дверь камеры внезапно открылась.
«С вещами на выход!»
Долгожданное расселение по хатам. Наконец-то я познакомлюсь с теми самыми братьями по переписке.
Меня долго вели по холодным бетонным коридорам, которые я теперь буду называть не иначе как «продолы». На продоле через каждые 5-7 метров – решетка, отпирающаяся большим железным ключом. Такие решетки образовывают небольшие локальные зоны – «локалки» по всей тюрьме. Локалки затрудняют побег, да и вообще любое перемещение. Они меня будут теперь сопровождать постоянно, везде, практически любое пространство, с которым я столкнусь впредь, будет так или иначе ограничено такими вот решетками. В тюрьме нельзя пройти и двадцати метров и не упереться в одну из них.
Стой! Лицом к стене! – командовал каждый раз надзиратель, когда открывал или закрывал локалку. Я просто останавливался, ждал пока он отопрет или запрет очередной замок, и мы шли дальше. «Лицом к стене» – он явно говорил для галочки, это было ясно по тону. Впоследствии я узнал, что в других тюрьмах эти слова носят отнюдь не формальный характер, и если не отвернуться к стене, то можно больно схлопотать дубинкой по печени. Но это было тоже ясно по тону, я отворачивался.
Коридоры, лестницы, локалка за локалкой, мы спускались вниз, и казалось, что мы зашли куда-то в подсобные помещения, в подвал, что тут уже не может быть никаких камер для людей, а окружающая обстановка все больше походила на темные коридоры Сайлент Хилла. И вот мы остановились у одной из дверей: неимоверно старой, облезлой, обшитой листовым железом, грязно-зеленого цвета. Не знаю почему, но было такое ощущение, что открыв её я увижу пожелтевшие от времени говяжьи туши, висящие на крюке, коробки с тушёнкой и клеймом «Сделано в СССР», в конце концов пирамидоголового, но никак не то, что я увидел.
Я увидел людей. Страшных, плохо одетых, непонятной национальности и даже расы, человек десять, они столпились у двери, полностью загораживая вид позади них и пристально на меня смотрели, не обращая внимания на тюремщика.
Чё стоишь, бери свой матрас, заходи, сказал охранник, и страшные люди расступились, впуская меня в очень темную, несмотря на полдень, камеру.