Мне 17 - и я влюбилась. Это очень логичное предложение.
В этом возрасте я могла влюбиться в более-менее симпатичный фонарный столб.
Кто Он - категорически не важно. Важно, что я писала стихи, ждала звонков, худела, мечтала и хотела.
17 - это чертовски много. Во мне уже живет иллюзия, что я понимаю больше взрослых. В частности, больше матери.
Мама так не думает. Сегодня она запретила мне идти с Ним на свидание. Заперла в кухне.
Я исступленно билась в дверь. Кричала. Истерила. Угрожала. Разбила чашку. Порезала руку. Испачкала полотенца в крови. И сейчас, уже третий час, тихо скулила под дверью.
Дело было не в сорванном свидании.
Это я поняла сразу.
Я безвозвратно теряла лучшую подругу в лице мамы. Третий час она безжалостно рушила нашу хрупкую гармонию, которую я так ценила и которую я так долго ждала...
Зачем со мной так? Может, с какой-нибудь другой, эпатажной хулиганкой, одетой в протест, с проколотым пупком, вызывающе накрашеной, с липкими от геля, испорченными краской волосами, в рваных колготках, это сработает.
Но не со мной.
Это насилие - неоправданная глупость с твоей стороны, мама. Его цель - уберечь? Научить? Помочь? Всё мимо. Осечка.
Я вижу другое. Вижу недоверие. Вижу властность. Нежелание понять.
А еще я вижу свою ошибку. Я доверилась тебе. Рассказала про Него. Потому что думала, что ты, мама, - моя лучшая подружка. Доверенное лицо. Самый близкий человек.
А ты, мама - оказывается - всего лишь навсего надзиратель над моей молодостью.
Господи, да я - образцовая заключенная. Я сама построила себе тюрьму из запретов, которые исправно исполняю. На радость маме. Я делаю даже больше чем надо, чтобы считаться хорошей дочерью.
Я такая исступленно правильная, что меня от себя тошнит. Кипенно идеальная. До зубного скрежета. Отличница. Помощница. Красавица. Любимица.
Вся комната увешана елейными похвальными грамотами в рамочках. Ты довольна, мама?
Там где есть мега власть обязательно возникает мини диктаторство. Нашим родителям мы всегда кажемся детьми.
Быть идеальным - патология. Быть идеальным в угоду кому-то - патология вдвойне. Я скоро пойму это. И перестану.
Но пока я просто хочу тебе понравиться. И хочу, чтобы ты пожалела, что так долго не забирала меня к себе.
13 лет - это долго. Это 13 раз по 365 дней.
Я сижу на полу и смотрю в окно через пепельные шторы. Эти шторы на кухне всегда серые. Даже на второй день после стирки. Потому что мама много курит. Говорит, что курение ее успокаивает...
- Это твоё бунтарство... - мать злится, мечется за дверью.
Бунтарство??? Моё бунтарство??? Мое самое страшное бунтарство знаешь какое??? Слушай, мама, и ужасайся!!!
Отдать тебе не всю до копейки зарплату, заработанную на соцопросах ("здравствуйте, какую марку сухариков к пиву Вы предпочитаете?") , а утаить немного, и в первом в Москве открывшемся на Тверской МакДональдсе, отстояв часовую очередь, купить себе...гамбургер.И сьесть его, прямо не отходя от кассы, с приправой из кетчупа и чувства вины, и успокоить себя обещанием заработать денег и обязательно привести сюда тебя.
Бунтарство...
- Подумай сама: ну зачем ты нужна ему? Ты - соплюха! Он старше на 4 года! Ну чем, чем, ты, мелкая, можешь быть ему интересна? Только квартирой в Москве! Любовь, блин! Обрюхатить тебя и прописаться в столице - вот и весь план... Неужели ты не понимаешь?
А ты, мама, неужели не понимаешь, что нельзя своей дочери говорить такое? Что ты калечишь в ней зачатки уверенности в себе, намертво гипсуя ее самооценку к вопросу "за что тебя любить?"
Ты открываешь ящик Пандоры, мама, и оттуда, щурясь, лезут на свет мои надежно скрытые от твоих глаз, неочевидные с первого взгляда комплексы.
Я 13 лет была тебе не нужна, и не понимала почему. Но вот ты забрала меня к себе, вздумала разубедить. Тебе, мама, нужно потратить на это...ну, примерно, лет 13. Чтобы я повернулась к тебе и уточнила, недоверчиво: "Так ты и правда думаешь, что я достойна любви?"
А ты уже сдалась. И говоришь, что единственное, что может во мне понравиттся - это прописка. Эх, мама-мама...
- Я жизнь прожила, я лучше знаю! Влюбился он в тебя? Да не смеши!
Да не будет он звонить. Много чести. Подождет тебя 10 минут - и другую найдет... Ни ждать, ни телефон обрывать он не станет...
- На что спорим? - уточняю я у закрытой двери.
- Да на что угодно! На тысячу рублей! Даю тысячу, что он уже гуляет с другой...
- Хорошо. Спорим.
Тысяча рублей - это много. Это пол месяца моих соцопросов, сбитых в кровь ног, уставших глаз, ночных бдений с попыткой подготовиться к завтрашнему зачету...
Проходит еще час. Почти полночь. Можно меня выпускать - ночью я все равно уже никуда не сбегу - транспорт уже не ходит.
Мама открывает дверь, входит в кухню с независимым видом, жадно закуривает.
Я сижу, как сидела, на полу, съехав по дверце холодильника. В красивом платье, отглаженном для свидания, но босиком и с рукой, перебинтованной полотенцем.
Мать выкуривает сигарету, садится на стул рядом, гладит меня по голове, но я резко отклоняюсь, не принимаю ласку.
Мать обижается, отдергивает руку, надевает маску безразличия.
- Ну, и где он, твой ухажер с разбитым сердцем? Уже утешился, безутешный? Быстро же всё у вас меняется... - злорадно спрашивает мать.
Я никак не могу поймать её взгляд, она будто прячет глаза. Догадываюсь.
- Ты отключила телефон, да?..
Срываюсь с места, бегу в прихожую, и с силой втыкаю телефонный штекер в разъём.
Мать бежит за мной.
Мы обе тяжело дышим, испепеляюще смотрим друг на друга, обливая леденящим молчанием.
- Ну, и что изменилось? - не скрывая торжествующей улыбки спрашивает мать.
И тотчас телефон брызгает звонком.
Мать отталкивает меня, бросается к трубке, остервенело стучит ею по клавишам отбоя, и снова выдергивает шнур...
Я стою спиной, как и стояла. Не шевелюсь...
- Ромэо и Джульетта, блин! У тебя впереди еще четыре года института! А ты головой не думаешь, другое место обнаружила! Я жилы рву, всю жизнь на тебя положила! А она по чужим кроватям скакать вздумала! Кто будет растить, если в подоле принесешь? Кто, я тебя спрашиваю???
Про кого она говорит? Про себя? Про свои страхи? Эти хлесткие фразы-пощечины не имеют со мной ничего общего.
Ты думаешь, то, что я дома - означает твою победу, мама? Совсем нет. Это поражение. Вся твоя педагогическая спесь сегодня сыграла против тебя.
Я сегодня будто протрезвела от своей безусловной любви -благодарности. Я вдруг осознала, что ты - обычная женщина, мама, а не Господь Бог с заповедями на скрижалях. И ты можешь ошибаться и делать глупости. Вот как сегодня...
Какое болезненное, но необходимое прозрение. Обычная...
Я умею тебя любить. Теперь буду учиться прощать.
Нет, ты не бойся. Твоя образцовая дочь в приступе пубертатного протеста не перестанет носить тебе пятерки в розовом дневничке, подрабатывать по вечерам и в девять вечера гладить себе кофточки на завтра... Нет.
Эту трещину не видно невооруженным глазом матери, ни черта не знающей собственную дочь.
А знаешь почему? Потому что ТЫ НЕ РАСТИЛА МЕНЯ, МАМА! Не будила по утрам, не заставляла, сонную, надевать колготки, не бежала в сад, таща меня, отстающую, за ладошку, не лечила от гриппа и простуд, не целовала на ночь в разгоряченный лоб, не проверяла уроки, не готовила сюрпризов на дни рождения, не рассказывала сказок, не мазала разбитые коленки зеленкой...
Забрав меня спустя 13 лет, ты думала, что получила в пользование готовую ладную девицу, помощницу-отличницу, а я - бомба, мама. Замедленного действия...
Во мне, мама, столько комплексов и бессознательных обид, что полыхать всплесками огненного незаслуженного гнева в мой адрес очень опрометчиво с твоей стороны...
Ты думала, что ты просто заперла дверь сегодня? Но посмотри в свои ладони - ты выдернула чеку...
Ты проиграла, мама. Нет, не деньги. Ты потеряла... моё доверие. Ты разбила его вдрызг!
Я больше никогда. Ни слова...
- Иди спать. ИДИ СПАТЬ, Я СКАЗАЛА!!!
- Ты проиграла, - говорю я севшим голосом. - Где моя тысяча?
Мать порывисто бросается в комнату, и, пока я иду на кухню за стаканом воды, успевает найти кошелек и догнать меня.
- Вот, подавись! Мне денег не жалко. Мне дочь жалко. И честь твою я буду беречь смолоду, раз у тебя самой только одно на уме! - мать переворачивает кошелек, трясет его с остервенением и из него на пол листопадом падают купюры разного достоинства.
Я молча наклоняюсь и выбираю среди купюр тысячу.
Демонстративно подхожу к окну, беру оставленную матерью зажигалку и... поджигаю деньги.
После чего от полыхающего огонька я медленно прикуриваю взятую из разинутой пачки свою первую и единственную в жизни сигарету, а догорающую купюру помещаю в пепельницу...
Мать застыла и ошарашенно смотрит на меня, бесшумно шевеля ртом...
Я улыбаюсь ей и выдыхаю дым в форточку.
Ну да, и правда, успокаивает...
....
Этот рассказ - художественное произведение, а не дословный следственный протокол. Хоть и написан от первого лица, и в основе - много автобиографичного.
Это я сразу поясняю для тех комментаторов, кто так щедр на диагнозы, поставленные автору по его произведениям)
В любом случае, спасибо, что читаете.
