Ниже выведенный текст есть полнейшая выдумка.
P.S. Мне совсем не сорок, и я еще не лысый.
Рефлексия
Мне – сорок. Не верю. Не верю и плачу. Скупой мужской слезой, совершенно не по-мужски. Жена – никогда не было. Дети – отсутствуют. Жильё – ровно одна комната с ровно одной кухней. И есть ещё летняя дача раза в три старше меня. Звонки вторгаются в моё скупое хныканье:
- А-аллё? - «Ой, ну с Днём Рожде-е-ения!» - Бла-хлюп-годарю, – «Ой, ну сча-а-астья, здоро-о-овья!» - и так раз десять. Обо мне всё ещё помнят - это, конечно, приятно. Обычно родственники и мои пожилые родители. Некоторые пишут мне электрические сообщения, ну, и так далее. А мне не хочется никакого здоровья. Счастье – это что такое вообще? Никогда не видел, буду дальше плакать. Вот звонок с неизвестного номера, сейчас всё повторится:
- Аллё-е.
- Ну, что, старпёр? Уже и воняешь, наверное, на сорок! – громко смеётся и хрюкает в трубку мой школьный друг Матвей Андреевич Цыба! Я перестаю плакать. Вот она – сила дружбы! Знаете, настоящий друг – это не тот, кто будет вам говорить, что вы всё делаете правильно, но тот, кто в любой ситуации будет говорить, что вы делаете всё плохо и ничего не доводите до конца. Даже если вы всё делаете хорошо.
- Хотел тебя поздравить, да решил, что легче с похоронами поздравить, чем с сорокалетием! – довольное хрюканье, - Так что, не поздравляю тебя с Днём Рождения! – смех.
Я тоже смеюсь, но не хрюкаю. Должно сказать - я очень доволен таким неожиданным звонком. Мы не связывались уже пару лет - живём в разных городах, видимся крайне редко, и мне приятно слышать голос человека, которого знаю, без малого, тридцать лет. Немного заикаюсь от смеха и сухого чувства во рту, которое остаётся там, после того, как человек перестаёт, наконец, плакать:
- М-м-матвей Андреич, здравствуй. Рассмешил. Как поживаешь?
- Хорошо! Мчусь в вашу область! Собирайся, поедем к тебе на дачу! Отметим твою трагедию!
- Да там же, холодно там же сейчас, мороз, знаешь, зима. Домик – не домик, так, хлипышонок! Уж задрыгнем, а я на лекарстве... мне нельзя.
- Да, правда, ты всамделишный старпёр, даже уже пенсионер! Не ной – печного растопим, а на улице костерком согреемся! – и снова довольное ухрюкивание Цыбы.
Я спорю и отбрыкиваюсь, но внутренне я уже согласился. Не столько от своего желания, сколько от невозможности спорить с Матвеем Цыбой. Помнится, ещё в школе, он перегорланивал любого спорщика, а если это ему не удавалось, то он валил его на землю и задавливал весом. Матвей – это не человек. Это кабан с мозгом человека, выглядящий как человек, но, на самом деле, вы понимаете, что это совершенно не человек. Он широкий, в меру высокий и толстый. Когда он похудел, лет пятнадцать назад, то стал выглядеть как худой кабан, но быстро вернулся в «нужную форму», как он это называл. Стоит отметить, что с каждым годом эта характеристика только усиливала своё присутствие и вытесняла остатки человеческого во внешности.
Через час после этого разговора к дому подъезжает мой друг. Машина у него хорошая, дорогая, ещё немного, и можно было бы назвать её машиной представительского класса, но всё же, она не дотягивает.
- Приветствую! – забираюсь внутрь и пожимаю мягонькую на ощупь, но жёсткую на пожатие руку.
- Привет, товарищ! Ну, поехали!
Матвей – волосы ещё густые и чёрные, даже жирные. У меня уже ощутимая лысина и седина. Матвей вырос в размерах, а я уменьшился, и вырос у меня только живот. Матвей сидит в машине расслабленно, будто разваливаясь, мне казалось, что он легко может уснуть за рулём. Я сижу как выпускница школы благородных девиц, которая не смогла побороть в себе сутулость за все годы образования и воспитания.
Едем по заснеженным дорогам. Над белыми полями - серое небо. Можно было бы и повеселее погоду устроить в такой день! Цыба сыплет своими громкими шутками, подкалывает меня, сказывает, как сам живёт - так же как и у меня, у него нет ни жены, ни детей, но, мне всегда казалось, что его это вообще не волнует, а где-то и радует. Мне всё это непонятно, но хотя бы сегодня я решил не думать об этом. В наш город он приехал по делам, но так удачно всё совпало с моим днём рождения, что грешно было не навестить меня.
Приехали. Маленький домик зажат между других таких же маленьких домов. Его немного жалко, но от этого уютно. Кажется, мы тут на сотни метров совершенно одни. Кому ещё, кроме Матвея Цыбы, вздумается в такую погоду ехать на дачу? Он громко разгружает машину, я даже не могу понять, когда он успел накупить продуктов, тем более столько. Кто будет это есть? Мне нельзя, у меня воспаления, тем более, такой возраст, пора садиться на диеты. Значит, Матвей всё и съест. Логично.
Цыба разводит костёр и поёт. У него нет ни голоса, ни слуха, но петь ему это не мешает. Я захожу в старый, давно не крашеный дом. Сколько же я тут не был? Лет пять точно. Возможно, я приезжал и в этот период, по просьбе родителей, я не помню. Внутри темно, очень пыльно и ещё холоднее, чем на улице. В печи полно старой золы, в доме есть дрова, но я не могу найти ничего на растопку. Роюсь в шкафах и тумбах и в одной нахожу целую стопку газет и пару каких-то кожаных папок. Я открываю одну – фотоальбом. Теперь их почти не осталось в семьях, эти – последние представители эпохи аналоговых фотографий. Лет десять назад, при моём переезде, я отвёз их на дачу, до востребования. Вот оно и наступило. Здесь нет детских фотографий, но запечатлено моё студенчество и пара лет после. Я затапливаю печку, беру альбомы и выхожу на свет божий:
- Смотри, Матвей Андреич, какой раритет я откопал!
Цыба оторвался от костра:
- Батюшки! Вот это да. Ну, к твоему старческому маразму самое то, фотографии порассматривать!
Сидим на поленьях и смотрим – здесь практика, какие-то поездки, институтская жизнь, наши шутки над преподавателями. В другом альбоме мои заграничные и не очень поездки с моими возлюбленными. Их не очень много, но все они кажутся очень красивыми, особенно сейчас, с высоты прожитых лет. Я смотрю на себя, у меня снова подкатывает ком к горлу:
- Ты посмотри, Матвей Андреич, полюбуй, какой я был! Сущий Адонис. А сейчас?
Он с крайне вопросительным выражением лица смотрит на меня, потом на альбом:
- Мне кажется, что ты был, в лучшем случае, симпатичным. Так скажем, ещё немного и можно было бы сказать, что был симпатичным, но чуть-чуть не дотягивал.
Я его не слушаю и листаю дальше. Внезапно, Матвей останавливает мою десницу:
- Кто это? Такую мадаму я у тебя не помню вовсе.
Я смотрю на пляжные фотографии. На ней я и какая-то очень милая девушка с выражением случайного и неконтролируемого смеха на лице.
- О! То ж моя одногруппница, из Украины. Мы с ней не встречались вовсе, - я немного краснею, - Вообще у нас даже и не было ничего… можно сказать, ещё немного, и вот, что-то бы, может и было, - тут я совсем краснею и последние слова напоминают какой-то набор случайных звуков.
Воспоминания набрасываются на мою лысую голову. Своих возлюбленных, с которыми у меня были тёплые, а потом не очень тёплые отношения, я вспоминаю редко, без особого энтузиазма. Эту же представительницу ярких, солнечных степей Украины, я вовсе позабыл. Как приятно увидеть её свежее, смеющееся лицо на этих старых фотографиях. Помню, что когда мы ещё общались, она походила на какую-то польскую княжну. Потом, когда мне было лет двадцать семь, мы совсем перестали общаться, я теперь уже не могу вспомнить – почему? Возможно, в результате ссоры. Где-то в это же время она начала набирать лишний вес и из польской княжны превратилась в запорожскую шинкарку.
- Знаешь, Матвей Андреич. Что-то мне захотелось напиться. С горя.
Матвей загорелся, потёр руками:
- Вот это радость! Ты только скажи!
Я сажусь к костру и начинаю скулить. Цыба качает головой, роется в съестном и извлекает какой-то алкоголь. У меня в руке стакан, у него тоже:
- Нельзя мне, Матвей Андреич, это я так, в сердцах сказал, - я делаю небольшой глоток и ставлю стакан на снег.
- Негоже так праздник отмечать, что ты разнылся. Это же было, ты подумай, сколько лет назад? Ну, что ты устроил?
Я напоминаю себе какой-то очень занудный фрукт, из которого выдавливают сок.
- Как ты так живёшь, ржёшь как лошадь всё время, ничто тебя не волнует, семьи нет, толстеешь с каждым годом, а тебе всё только веселее делается…
Цыба, в точности так, как я и описал, ржёт и, кажется, толстеет от смеха на глазах:
- Да ты смотри, я красавцем – не был, женат – не был, премий всяких – не получал. Чего мне плакать! Я ж не терял ничего. Какой дурак плачет о том, чего в жизни не было? Ладно, если б у меня что отняли. Да и то, отняли - верни, а не вернёшь – ну так и зачем оно тебе. Брось, давай, выпей ещё чуток.
Выглядывает солнце и всё вокруг наполняется свежим колючим морозом. Мы молчим. Кажется, я начинаю отходить. Пора уже идти в дом и есть еду, да и в печку надо дров подложить. В самом деле, что со мной?
Мы сидим в доме у жаркой печи. Матвей раскраснелся от выпитого, а я отупел от не вмещаемого в обычного человека количества съеденного мяса. Цыба глядит мне в глаза:
- Я знаю… найдём сейчас твою зазнобу. А ты ей напишешь.
- Не надо, Матвей Андреич, ну что ты удумал, она уже при детях, наверное.
- Я тебя убью сейчас. Давай.
Мне снова лень спорить. Матвей роется в телефонном аппарате, выпрашивает из меня имя, фамилию, прочие и прочие данные. Я выдаю всю эту давно забытую информацию ровным, беспристрастным голосом. Он вручает мне телефон:
- Пиши.
Я начинаю писать. Пишу долго, меняю, подбираю слова. Всё это напоминает какую-то головоломку, где точно есть правильный вариант, который надо обязательно найти. Снова меняю слова, снова переставляю. Такое чувство, что проходит несколько часов. Вокруг меня очень тихо, слышно лишь сиплое дыхание Матвея и потрескивание дров в печи. И мои мысли, выискивающие слова.
Я смотрю в окно на белый-белый снег, отражающий от себя солнце.
Я вспомнил, как мы перестали общаться.
- Цыба, я вспомнил.
Цыба смотрит мимо меня:
- Что ты вспомнил, - он говорит это куда-то в пустоту, это даже не вопрос, а утверждение.
- Почему мы перестали общаться.
- С кем.
- С ней.
Цыба молчит, переводит взгляд на меня, потом снова смотрит в пустоту.
- Она красивая была, весёлая. Иногда. С годами она стала просто невыносимой занудой. И ныла постоянно. Да, - я откладываю телефон, беру стакан и поднимаю его, - Матвей Андреич… за меня любимого!
С неожиданно нашедшей на меня радости мы упиваемся до практически бесконтрольного состояния, валимся на пол и, довольно хрюкая, ползаем возле печки, как два старых толстых хряка.
Замечательный был День Рождения!
М