В начале ноября 1941 года нас выпускников Ленинградской радиошколы на барже переправили через Ладожское озеро под защитой туч и шторма удалось благополучно проскочить и выгрузиться в Новой Ладоге. Дальше пешим порядком добрались до штаба армии и почти неделю искали свою воинскую часть, куда получили назначение, это был артиллерийский полк, который мы в итоге не нашли, а приткнулись в такой же, когда назначенный уже отчаялись найти.
И сразу, я восемнадцатилетний молодой человек попал в суровую военную действительность. И то мне повезло, я попал не в пехоту, где шансы на выживание в беспощадных атаках на пулеметы были равны нулю.
Еле передвигающие ноги мы занимались тяжелым физическим трудом наравне с другими солдатами никаких скидок и поблажек. Последние кванты романтики улетучились мгновенно. Вокруг была довольно агрессивная среда каждый сам за себя. Буквально через несколько дней я весь покрылся вшами, которых называли КВ как знаменитый танк, забыв, что он в свою очередь назван в честь великого полководца Клима Ворошилова.
Клим Ворошилов был бы не очень доволен, тем как его давили, жгли и гоняли…
Помыться в полевых условиях было невозможно, круглые сутки находились под открытым небом на снегу и морозе. Зима 1941 года была ранняя, морозы даже в ноябре редко были меньше 20 градусов.
Надо сказать, что на Волховском фронте столкнулись с голодом только после захвата немцами Тихвина, а в Ленинграде голодали уже два месяца я и два моих товарища определились в полк вполне сформировавшимися дистрофиками.
Через ночь я стоял на посту по 4 часа на морозе под тридцать градусов, днем занимался заготовкой дров для командирских землянок и множеством хозяйственных работ. Периодически привлекался к непосредственным обязанностям обслуживанию радиостанции. Приписанный к взводу управления огнем вообще мое место было на передовой, как корректировщика огня, но меня туда пока не направляли, активных боевых действий не велось. И было время слегка адаптироваться.
В начале ноября началось наше наступление под Тихвином. Немцы хоть и отходили, но особого желания сдаваться у них замечено не было, где было возможно они стояли насмерть. Неся огромные потери наши войска прогрызали их оборону, где она была. Чрезвычайное напряжение сил, недели на морозе без сна, очень скудное питание ни коим образом не прибавляли оптимизма и жизненной энергии.
Как то ночью сидя в оставленном немцами окопе на куче снега я не мог заснуть от холода, безысходности и упадка сил, тер вшивые бока, и слезы сами катились из глаз. И вдруг почувствовал, что откуда-то у меня внутри появилась искорка энергии. Я получил импульс к выживанию и установку на жизнь… . Утром выбравшись из окопа прошелся по разбитым немецким блиндажам, раскопал в одном из них замерзшую картошку, разложил костер и сварил ее прямо там в подобранной в том же блиндаже каске. Наевшись, почувствовал прилив сил и уверенность в себе. Та ночь явилась моментом моего становления, как бойца и это помогло мне выжить.
Появилось чутье и зачатки солдатской смекалки и настоящей инициативы в смысле добычи пропитания и сохранения своей жизни. Я уже не брезговал нарубить из убитой неизвестно когда и затвердевшей на морозе лошади мяса, все равно проварится.
Примеров инициативы и смекалки было хоть отбавляй.
У проезжавших мимо нашего расположения саней с грузом, разорвался снаряд, и убило лошадь. В течении 15 минут она была разрублена инициативной группой вместе со мной на куски и утащена… обалдевший ездовой сидел на своих санях с вожжами в руках перед кучей требухи и копытами.
Во время движения строя по дороге перед нами взрывом мины обернуло полевую кухню, пшенная каша вылилась на обледеневшую дорогу, весь строй без лишних слов и прений вытащил ложки, и приступил к делу не пропадать же добру и даже проехавшая через пиршеский стол машина не остановила нас, ели пока было что – «голод не тетка».
Вообще на переднем крае с питанием было попроще. Когда меня стали направлять на передовую по ночам многие, в том числе, и я выползали на нейтралку и срезали со спин лежащих и окоченевших бойцов «сидоры» там часто бывал хлеб и реже банки с консервами.
Какой- то сержант на груженых санях видно, хорошо навеселе пролетел наш передний край и, поняв, что дал маху, уже успев, развернуться, был моментально остановлен немецкими пулеметчиками, которые не стреляли и ждали пока он ехал в их строну. Сани были загружены продуктами, в том числе и водкой. Немцы тут же их пристреляли, но ни артиллерией, ни минометами не накрывали, зная, что знатно поохотятся. И действительно в ту же ночь наши полезли. По тем временам это было настоящее сокровище. Первую пару ухлопали сразу. Затем уложили еще двоих. На следующую ночь пополз я, поняв, что немцы стреляют на шум, не брал ничего, а просто потихоньку обрезал сбрую, подправил оглобли и, привязав к ним веревку, вернулся на свои позиции. Потом мы потихоньку подтянули к себе сани. Все было прошито пулеметными трассами, но это был настоящий пир.
С той ночи в заснеженном немецком окопе началось мое перевоплощение в настоящего солдата. Возникли защитные реакции, аккумулировалась энергия. Появилось чутье, подхлестывающее сознание, в нужном направлении движения. Появилась хватка.
