Мне повезло лично неоднократно беседовать с челябинцем Александром Семёновичем Шлыковым - участником знаменитого парада 7 ноября 1941 года, проходившего в осаждённой Москве, слушать его воспоминания. Он не раз бывал в Южно-Уральском госуниверситете, где для слушателей факультета военного обучения (сейчас Военный учебный центр при ЮУрГУ) устраивались встречи с фронтовиками. В силу обстоятельств все материалы опубликовать сразу не получилось. Сейчас, думаю, самое время.
Привожу воспоминания фронтовика:
На войне с первого дня
– Я из казаков, – вспоминал ветеран. – Родился 30 августа 1921 года в Челябинской области, в селе Ключи. Отец мой, как и многие другие, был арестован по ложному обвинению, объявлен «врагом народа» и расстрелян. С 1936-го по 1939-й я отучился в медицинском техникуме в Троицке, потом поступил в медицинский институт в Свердловске (ныне Екатеринбург) и стал заведующим санэпидемстанцией в Еткульском районе. Но учёбу в вузе пришлось прервать: в 1940-м меня призвали в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА) – так тогда официально назывались Вооружённые Силы СССР. А вскоре началась моя военная жизнь. С 1941-го служил сапёром. Мы строили аэродром в Вологодской области. А незадолго до войны наш сапёрный батальон перебросили в Литву. Прибалтика на тот момент совсем недавно вошла в состав СССР. В нашем укрепрайоне мы занимались возведением дотов, дзотов, тянули колючую проволоку. Я уже был сержантом, командовал отделением минёров. Ставили минные заграждения: противотанковые, противопехотные.
Что будет война, узнали заранее – но не поверили. Дело было так. Мы стояли рядом с одним селом. Как-то раз увидели, что люди куда-то гонят скот, едут конные повозки с домашним скарбом. Спросили, что такое, куда собрались? В ответ услышали, что сейчас пора сенокоса, все уходят жить в поле. А вскоре увидели, что уезжает на пароконной повозке и зажиточный католический священник – ксёндз. На наши расспросы он ответил, что будет война с Германией. Мы были ошеломлены. Нам всё время внушали, что заключён пакт о ненападении, что войны не будет, говорили о дружбе между нашими странами! Но тревога не отпускала. Доложили командиру роты. Он всё выслушал, сказал, что возможны провокации, приказал быть бдительными. То же самое мы услышали и от командира батальона. А вечером нам выдали дополнительный боезапас: по две гранаты и по коробке патронов к карабинам. Какое-то время жили в неведении. Было беспокойно.
Мы стояли как раз возле реки Неман, на самой границе – на другом берегу была Германия. И никаких военных приготовлений там не наблюдалось.
22 июня примерно в два часа ночи услышали гул авиамоторов – немцы летели в тыл страны. Конечно, мы уже не спали. В четыре ночи объявили тревогу. Враг открыл по нашему берегу огонь из орудий, миномётов, стрелкового оружия и начал переправу, используя самые разные плавсредства. Всё же предполагали, что это провокация. Нам был дан приказ: стрелять, только если переплывут дальше середины реки. Так и вышло. Мы открыли огонь из всех стволов. Отбили эту атаку. Уложили немало врагов. Но немцы атаковали ещё несколько раз. Мы успешно оборонялись не один день. Но стало известно, что фашисты зашли к нам в тыл. Пришлось отступать. Отходили организованно. В нашем укрепрайоне было более 60 тысяч военнослужащих. По пути подбирали отбившихся от разных частей, пилотов, потерявших самолёты, танкистов, чьи танки остались без горючего. Так что набралось нас много. Шли по Белоруссии. Вышли к Смоленску. За него шли жестокие бои. Я был ранен, попал в госпиталь в Нарофоминске, а оттуда – в пункт формирования, примерно в 30 километрах от Москвы. Там формировалась 322-я Ивановская стрелковая дивизия, и меня зачислили туда, во второй полк.