Кондитерский магазин просторен, в нем пахнет свежим печеньем и кофе. У окон пять высоких столиков, чтоб закусывать стоя, а в углу еще один, низенький, за который Антанас пристраивает внучку и велит ей сидеть смирно. Хвост небольшой — две женщины и парень в темных очках, уткнувшийся в иллюстрированный журнал. Минут десять — пятнадцать потеряешь, не больше. Солнце еще высоко, вечер погожий — давно не было такого, — еще нагуляется с внучкой. Рената обожает такие прогулки, и Антанас Петрушонис, возвращаясь с ра6оЫ, частенько заходит в садик пораньше. «Как хорошо, папочка!»— бежит она навстречу, повисает у него на шее, прижимается крепко, и эта ласковость внучки каждый раз заливает грудь жаркой волной, бывает, даже горло перехватывает от волнения.
Рената сидит смирно, положив ручки на стол, и смотрит на дедушку. Она хорошая девочка. Но и хитрющая.
— Двойной черный, — говорит парень в темных очках, сунув журнал под мышку.
Грохочет кофейный автомат, шипит пар.
— Любитель крепкого кофе, — замечает женщина, протягивая из-за стойки чашку на блюдечке.
— Обычно у вашего кофе такой вкус, будто его уже один раз пили, — лениво отвечает парень.
Буфетчица заливается краской.
Антанас Петрушонис заказывает молочный коктейль и видит, что женщине едва удается налить сок в жестяной миксер. Стыда у них нет, думает он, глядя на широченную спину парня, на длинные, под Христа, волосы.
— Все? — женщина уже чуть успокоилась.
Он заказывает печенье и — для себя — чашку кофе. Потом, показав головой на парня, говорит, утешая буфетчицу:
— Они все такие... эти...
— Не все.
— Большинство, — поправляется Петрушонис.
Женщина улыбается, лицо у нее симпатичное, открытое, и Антанасу почему-то вспоминается жена, стоящая за прилавком магазина напротив стадиона. Нечасто он туда заходит, но каждый раз ему чудится, что Казюне цепями прикована к своему рабочему месту — такой веет от нее горечью и недовольством. Они совсем не похожи, думает он об этих двух женщинах; и тут же мелькает перед глазами парень у проходной, и этот, в темных очках. Вот эти чем-то похожи... есть же похожие люди... хоть и не то, совсем не то...
Молочный коктейль и блюдечко с печеньем он ставит на низкий столик.
— Спасибо, — важно говорит Рената.
Побросав в кофе рафинад, толчет ложечкой, потом отхлебывает, не спуская глаз с малышки, которая с усердием тянет через зеленую соломинку сладкую молочную пену.
— Осторожно, Рената, не разлей, — напоминает ей, как и каждый раз. — Печенье бери. — Звякнув ложечкой и помолчав, говорит, глядя в окно: — Скоро ты будешь сюда ходить со своим папой. Вы всюду будете гулять вдвоем.
— Мы и тебя возьмем! — обещает Рената.
Опустели бокал и чашка; Антанас Петрушонис подаст руку внучке. «Вряд ли помнит она отца, — думает. — Ренате двух лет не было, когда Викторасу принесли повестку, и мы проводили его... Но с чего это мне приснился такой ужас? «Мне нечего бояться, отец...» Это правда его слова, не только во сне он их говорил».
Рената вырывается, бежит к зеленому газону у мостовой, собирает розовые кленовые листья.
— Машина! — кричит Петрушонис.
Медленно тащится тягач с башенным краном, в нос ударяет вонь солярки.
— Хватит, Рената...
Визжат тормоза «Волги», виновато поджав хвост, перебегает улицу собачонка.
— Вот брошу тебя.
Они взбираются по тропинке на холм, идут через соснячок, пропахший мокрой хвоей и побуревшим можжевельником. В высоко поднятой руке малышки алеет букет из листьев.
— Это мой флаг, папочка! — кричит Рената.
Антанас Петрушонис, заложив руки за спину, поднимает глаза на верхушки сосен, откашливается.
— А ты знаешь, на флаге какой страны — кленовый лист? Канады.
— Она далеко?
— Очень далеко.
— А ты там был?
— Где уж мне... У канадцев хоккейная команда хорошая. Здорово играют, ничего не скажешь. Может, еще в этом году увидишь,
— Где увижу?
— Телевизор-то стоит в углу. А когда вырастешь большая и хорошо будешь учиться, сама в Канаду съездишь, как знать... Теперь такое время, что весь мир можешь исколесить.
— Мы вдвоем поедем, папочка, хорошо?
— Я буду очень старый.
— А я не хочу одна!
— Когда вырастешь, иначе заговоришь.
— Не заговорю...
Каждый раз они находят о чем побеседовать. Ренатины «почему?», «как?» да «откуда?» не утомляют Петрушониса: это ведь доброе стремление маленького человека убежать за свой дом, за улицу, за холм и далекий лес. И Антанас когда-то расспрашивал родителей о том и об этом, но ответ чаще был один — не приставай, и без тебя хлопот хватает. Не все и он может объяснить внучке, не на все ее вопросы находит ответ; часто задаст такой по-детски заковыристый вопрос, что волей-неволей пасуешь. «Ты большой и не знаешь?» — сердится внучка. «Знать-то знаю, что Земля вертится, а вот как объяснить — запамятовал...»
Она все хочет узнать, до всего притронуться своей нежной ладошкой. Петрушонис не сердится и много позволяет ей. Как-то Рената спросила: «А почему ты куришь?»— «Привык когда-то и не могу бросить».— «А почему мамочка курит?» — «Ей-то не стоило бы курить, по правде. Это мужское дело». — «А я знаю, почему мамочка курит!..» — «Почему?» — «Ей вкусно!» — «Ты так думаешь? А ну-ка, затянись...» И подал ей сигарету. Боже упаси, разве он позволил бы ей курить, ему хотелось только, чтоб девочка почувствовала, сколь горек дым; но тут как на грех вошла сноха, увидела и такое подняла — можно подумать, он собирался свою внучку отравить!..
Тропа кончается у обрыва, с которого сквозь облетевшие кусты виднеется спокойная, отливающая серебром река. Антанас Петрушонис усаживает внучку на плечо и осторожно опускается по откосу. В башмак попадает острый камешек, гвоздем впивается в пятку. Маленькими шажками, прихрамывая; он добирается наконец до зеленого с желтым луга, останавливается у старой ивы, окунувшей в воду толстую отломившуюся ветку. Летом он часто приходит сюда с малышкой и часами любуется в тишине тем берегом реки, где утопает в разросшейся сирени хуторок, а его хозяин, пожилой уже человек, то копает огород, то картошку сажает, то, мерно приседая, косит сено на лугу. И как знать, почему прекрасными до умиления кажутся вечера, когда можешь слушать и слушать звон натачиваемой косы да хмельные соловьиные трели, когда можешь всей грудью вдыхать запах сохнущего сена, душистее которого ничего нет на свете.
— Вот мы и тут... — переводит дух, обходя взглядом знакомые луг и реку, и те же самые каждый раз и таки новые.
— А эта... эта страна? — говорит Рената.
— Какая?
— Ну... эта? — она машет кленовыми листьями.
Неужто малышка все еще думает о далекой стране, о которой он и сам толком не знает.
— Канада?
— А эта Канада дальше, чем папа живет?
— Гораздо дальше.
— А папа там был?
— Не был
— Мы оба поедем, с папой.
— Когда-нибудь... с папой. А теперь играй, вот какие ракушки красивые.
Петрушонис садится на холодный камень — не нагревается за день, все-таки осень; сняв башмак, вытряхивает камешек и смотрит на мирно текущую воду, озаренную солнцем, повисшим на вершинах сосен.
Осень, думает, она оттуда, с севера, идет. Там пожелтевшие деревья уже роняли листья и по утрам поля серебрила изморозь, хотя шел август.