Я из Сибири. Когда меня спрашивают на чужбине, откуда я, то так прямо и говорю, что из Сибири. Это звучит раскатисто, как гром. I am from Siberia. Обычно в ответ люди уважительно кивают головой, а девки говорят:
– WOW, YOU ARE THE MAN!
А я такой, с хитрым прищуром:
– I am… – и поближе подхожу к иностранкам. – Have you ever heard that Siberians have particularly big penises? That’s literally an anomaly! Have you heard of Tunguska event? That is probably because of that. Would you like to have a drink perhaps? – а сам неотесанный, как тот Распутин, борода растрёпана, волосы торчком, перегаром тянет, короче парижанок интригует, бля буду, иными словами – слово рыцаря.
Когда я был маленьким, и в январе с минус сорока трёх сбрасывало на минус тридцать два, дети высыпали гулять на улицу. Смотришь в окно – а я жил на девятом этаже – и из каждого подъезда выкатываются на белую гладь земли чёрные шарики пуховиков и дублёнок – с высоты люди, как катышки. И картина такая выходит насыщенная и полная жизни, как на зимних пейзажах малых голландцев. Из первого подъезда, из второго, третьего, четвёртого и так вплоть до седьмого: только и успевают открываться двери и выбегать из них пацаны, а дальше – кто во что горазд. В те времена ещё даже рэпа не было, не то чтобы сотовых телефонов.
А в квартире так тепло, что если открыть форточку нараспашку, не тянет вовнутрь, не становится холодно, как будто барьер какой-то из тёплого воздуха стоит и охраняет нашу квартиру на Гиндина. Вот открываешь форточку и смотришь, сидя на пуфике. А потом сам не стерпишь, дескать, как же они без меня там хуй лепят из снега? Да как впрыгнешь в валенки с разбегу, а потом только пятки сверкают. И так до позднего вечера, мамка орёт уже с балкона, ругается: “Рома, домой!” – а мне хоть кол на голове теши, пока совсем из сил не выбьюсь, домой ни ногой. А дома сразу в горячую ванну. Самое, что удивительное – холод не воспринимался препятствием, не был проблемой. Замёрз – согрелся, счастье одно, потом чаю выпил с ватрушкой. А сейчас чуть минус пять, так я уже сокрушаюсь и жалуюсь, как не мужчина.
Чудесные бывают зимние дни в Сибири: солнечно и морозно, представь только. Если одеться тепло, гулять можно до бесконечности. Небо синее-синее, в такие дни лучше всего ходить на косогор и кататься на картонках. Самые королевские картонки были от коробок из-под холодильника. За хорошую коробку из под холодильника можно было получить пистолет с пульками. Хуяришь, бывало, так, что дух захватывает, глаза открытыми держать невозможно, а если ещё вместо картонки кусок линолеума где-нибудь оторвёшь, то вообще, пиздец, аж дубленка огнём занимается и снег плавится от взятой скорости. А ещё такая штука была, слушай внимательно, “Чук-и-Гек” называлась, это снегокат – мне только раз прокатиться дали такой, и я вот до сих пор помню с благоговейным трепетом. По сравнению с первым спуском на “Чук-и-Геке”, первая любовь для меня что-то вроде неясного видения, как будто и не было вовсе. Да и последняя тоже, если на чистоту.
– А медведей видел? – спрашивает парижанка и трогает меня за бороду.
– Нет, медведей полиция отстреливала, но однажды одного пацана из нашего двора съели волки, когда он поехал с бабушкой в лес за ягодами. Хоронили куртку.
Парижанка смеётся и кладёт мне голову на плечо. А я прикрываю глаза и несусь на картонке по косогору. Аж снег плавится.
– А у тебя правда хуй как Эйфелева башня?
– Правда, – говорю я ей и нежно целую в лоб. – А сейчас мне пора домой.
– Как это? Почему?
– Забыл выключить гидроэлектростанцию... Да и поздно уже... В другой раз ещё что-нибудь расскажу... Еще один момент вот, на всю жизнь его запомнил, хоть он, по сути, и бессодержательный. Выходим мы с мамой из 4-го подъезда, где жила её подружка Лена, а на улице снег пошёл, и темно очень, ночь на дворе. Светит фонарь, и в ореоле его лампы снежинки, как будто в воздухе зависли. Огромные, такое ощущение, что их приклеили к воздуху. Абсолютная безмятежность. И так я впечатлился от увиденного, что до сих помню эти снежинки, и этот фонарь, и ту зиму одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года помню, хотя многое в жизни уже позабыл. Ну мне пора, – говорю я, надеваю перчатки, одним глотком допиваю пиво, обнимаю A и иду к выходу.
– Возьмёшь меня на косогор? – спрашивает она меня вслед.
– Не могу, там нынче автостоянка, – беру под козырёк и выхожу на улицу.
Темно и холодно, на лицо налипает мокрый снег, но я не жалуюсь и не раздражаюсь, а только поднимаю воротник пальто и молча иду домой. Я из Сибири, важно про это помнить.