Я очень люблю Россию, ее историю, культуру, язык, обычаи, интеллигенцию и обычных простых людей... Поэтому я не хочу повторения тех ужасающих трагических эпизодов в нашей стране, которые уже были. Очень верю, что генетическая память народа и выработанные в крови каждого русского человека антитела смогут противостоять новой ничем неприкрытой агрессии жестокости и подлости, которые вновь возвращаются и пытаются овладеть нашей Великой и Просвящённой страной.
Александр Леонидович Гусев, Саров, 2021 год.
***
После того, что недавно произошло со мной все истории о Гулаге, все мое накопившееся сострадание к невинно пострадавшим, преследуемым по сфабрикованным делам, умным, образованным, любящих Россию людям всколыхнуло меня.
Память извлекла те десятки произведений перестроечного времени, которые мы изучали на занятиях по марксистско-ленинской подготовке в 90-е, будучи в армии.
Заставило еще раз обратиться к нашей совсем недавней истории.
Еще живы те, кто подписывал расстрельные списки, исполнял приговоры, доносил, клеветал, фабриковал...
Нужно отметить, что две перестройки (Хрущевская и Горбачевская) фактически простили карателей.
Может поэтому возрождаются по всей стране ужасные события из нашего недалекого прошлого...
Те отдельные очень страшные современные события, которые я наблюдал на протяжении многих лет в Сарове по целому ряду признаков схожи с ужасающими событиями 1937-38 гг., пытался в меру своих сил бороться против них, обернулись для меня ужасающей клеветой, фабрикацией и садистским преследованием.
Почему все это возрождается? Потому что не было настоящего покаяния....
Но в этом рассказе я хочу привести лишь несколько типичных историй о людях, которые позволили нашему народу выжить, сохранить себя.
Эти люди отдавали все, что у них есть для того, чтобы облегчить страдания других людей, а иногда спасти их...
Дар матери
1937 год
В нашу камеру попали мать и дочь. Это был единственный случай, когда родных не разъединили по каким-то соображениям. Матери было семьдесят лет, дочери — сорок.
Мать, внучка сосланного в Сибирь декабриста, чистенькая, домовитая старушка, очень религиозная, внимательно поглядывала вокруг и только руками разводила. Выслушает какую-нибудь горестную повесть, пожмет плечами и скажет: "Давайте-ка лучше пить чай с сухариками. Я посушила на батарее". А сухарики аккуратно нарезаны ниткой (ножей ведь в тюрьме не бывает), хорошо высушены, посыпаны солью.
Дочка, Тамара Константиновна, — врач. Материнская порода чувствовалась во всем: сдержанная, внешне спокойная, всегда подтянутая. А выдержка ей была очень нужна: ей вменяли тяжелое преступление по 8-му пункту (террор). Следователь поклялся добиться признания и применял к ней весь арсенал своих средств. Ее запугивали, били, по 5–8 суток она сидела в холодном карцере на хлебе и воде за грубость на следствии и запирательство. Вызывали ее каждую ночь, а днем не давали спать. Бывало придет бедная Тамара Константиновна в 8 часов утра, сядет спиной к двери и сидя хочет поспать. Тотчас окрик: "Не спать! " Так она и мучилась целыми днями. Мать и мы все ее загораживали, а нас отгоняли.
После отбоя, только она ляжет, лязг ключа и голос дежурного: "Собирайтесь на допрос! " При всей своей выдержке она менялась в лице, и слезы катились из глаз. А мать крестила ее и шептала: "Мужайся!"
Дело дочери оборачивалось плохо, несмотря на то, что она не подписала ни одного протокола. Много было показаний на нее, бессмысленных, явно выбитых, но вполне достаточных, чтобы обеспечить ей 15 лет. (Их она впоследствии и получила.)
А мать почему-то решили отпустить. Почему, никто не знал. Пути следствия неисповедимы, но по целому ряду признаков было ясно, что ее отпустят. И вот однажды вошел в камеру корпусной и вызвал нашу старушку вещами. Мы поняли, что на волю. (Так оно и оказалось.) Милая наша старушка раздала в камере все свои вещи кому расческу, кому зубную щетку, кому теплые носки. Дочери отдала все самое лучшее, а потом перекрестила ее и сказала: "Благословляю тебя материнским благословением и разрешаю, если очень плохо будет, наложить на себя руки. Не надо мучиться. Грех твой перед Богом беру на себя!"
Тамара Константиновна целовала ее руку и плакала, а мать крестила ее, молилась, и такое чудесное, такое светлое было у нее лицо, точно дарила она дочери свое право на жизнь, а не разрешение на смерть [1,2].
Неужели мы хотим повторения потока казенных, выверенных тюремным цензором, детских писем в лагеря и тюрьмы?
Продолжение следует....
Источники информации