Синефильский коктейль жизни
«Это худший фильм Тарантино», «это лучший фильм Тарантино», «Тарантино – уже не тот», «Тарантино – вот только сейчас тот»… – этот ряд можно было бы продолжать ещё какое-то время, чтобы достовернее отобразить отношение публики к новинке Квентина Тарантино, одного из самых популярных и почитаемых авторов кино из ныне живущих. Каждый, знакомый с его творчеством, - а надо сказать, что с его творчеством знаком и, правда, должно быть каждый, - считает Тарантино изведанным, своим любимым или своим когда-то любимым режиссёром. А оттого и мнения о его фильмах зачастую слагают с ярой уверенностью и непоколебимостью. Раскатистые громыхания в сердцах или извержения переполняющих восторгов, моментально подхватывает народное эхо. Только в отличие от остальных поводов на чём-нибудь массово помешаться и кучно покричать разного рода бинарные глупости о «хорошо» или «плохо», обобщённый квен-зритель говорит, скажем так, лично от себя, ибо в ступает в диалог не с фильмов, как он обычно делает, а с его автором. И даёт своё мнение-заключение по совершённому разговору именно с автором, иными словами выступает как бы с позиции осознанного зрителя. Каким выходит это заключение – это уже другой вопрос.
Фильмы Тарантино дают возможность любому филистеру с улицы почувствовать себя мало-мальски насмотренным, опытным кинозрителем. Даже будучи незнакомым с основами языка, не чувствуя его внутренних течений, кинотекст проникает в зрителя напрямую через движения чувств и ощущений режиссёра, через его безграничную любовь и уважение к кино, - на чём и строятся все его фильмы. Так зрителю открываются, к примеру, не только события эпизода, но и то, как тот или иной эпизод сложен. И это одна из причин, почему он так легко и надолго оседает в памяти, словно какая-нибудь фраза инородного языка, которую кто-то только что отчётливо и внятно вбил в голову собеседнику по слогам. Отсюда же и происходят эти странные определения «тарантиновский» или «тарантиновщина», подразумевающие под собой всё что угодно, найденное в его работах: от ритмов сёрф-гитары, построения диалога, жестокости, монтажа, до пристального внимания к деталям пространства и самым кинематографическим частям женского тела.
Найдутся и те, кто не готов довериться синефильскому чутью Тарантино и его таланту взаимодействия с публикой. Те, кто почему-то очень боится прослыть незнайкой в кино или какой-либо иной сфере. Зачастую это сформированные пост-модернизмом вечные дилетанты, главный социальный кошмар которых, кажется, кроется в двух словах: «не знаю» и «не понял», в страхе показаться необразованным, неопытным, позволить другому быть умнее. Поэтому вместо того, чтобы просто наслаждаться фильмом, такой зритель бросается вычислять использованные цитаты, заимствованные приёмы, а там и пробежаться по всем книгам, промелькнувшим в кадре, посмотреть все фильмы, засветившиеся там же, прослушать все альбомы, употреблённой музыки и так далее. Такой подход в корне неверный. Знать, откуда что взялось, если эти знания уже имелись – прекрасно, но не обязательно, и никак не влияет на прочтение материала, - что-то вроде бонус-комнаты для кино-задротов, не боле. В конце концов, это Тарантино, а не какой-нибудь Джармуш, который вас будет в любые незнания тыкать и зомбиподобно, почти утробным басом повторять «почитай, послушай, посмотри».
Здесь, совершенно не важно, какую книгу держал в руках Рик Далтон и кто была та маленькая девочка на съемках, и каково содержании биографии Уолта Диснея, которую она изучала. Не имеет никакого значения, видел ли зритель хоть один вестерн в своей жизни или что-то из любимой у Тарантино второсортной категории фильмов, равно как и фильмы самого автора. Безусловно, желательно быть знакомым и трагической историей Шерон Тейт (или смотреть внимательнее, ибо там проговаривается, кто хотел убить, в каком доме и по чьему «приказу»), - но нет никакой нужды знать фильмы с ней и даже черты её внешности. Всё это и, многое другое, знает и любит режиссёр. Знания эти он вкладывает в экран, но не для того, чтобы ими похвастать, как это бывает, - во второй раз Джармуша подминать в пример уже излишне, - а формирует ими текст, пространство фильма, характеры персонажей и само действие. Синифилия здесь и эстетика и этика, и повествование, и суть.
«Однажды в… Голливуде» - это кино о кино, сформированное будто бы самим кинематографом и существующее для его же прославления и защиты от современности, и ей же вопреки. Герои будут много курить, плеваться, мусорить, пижонствовать, предлагать на себя попялиться, признаваться в любви к кискам и буквально размажут по стене существующую, новую этику. «Однажды в… Голливуде» - это одно сплошное, непередаваемое киноманское удовольствие, с невероятным количеством деталей и мелочей, с множественными вставками а-ля «кино в кино», жанровым жонглированием и безупречной режиссурой. Это увлекательное развлечение, идеальный кинематографический коктейль, из тех, что то и дело опрокидывают герои ленты, эдакий "олд фешен", "виски сауэр", "маргарита" или "кровавая мэри" из кинобара. Отойти от киноманский пьянки, и останется в каком-то смысле поэтически-ностальгический текст, в основе которого лежат не столько рассуждения на тему сопряжения разных эпох и её героев, что не раз проговаривается с экрана, и даже не иллюстрация тезиса о мумификации времени, как могло бы это показаться – но близко к этому. Любое сильное чувство стремится породить свой мир. Параллельный или встроенный в реальность – зависит от сущности мира и, собственно, свойств реальности. У Тарантино и чувство и сам мир – это кино. Реальность, в случае этого фильма, тоже кинематографическая. В неё он и переносит жизнь. Но не для того, чтобы продлить её в бесконечность, а для того, чтобы заменить ею существующую, иными словами, чтобы жизнь сохранить.