Способов конвертировать буквы в деньги множество, но не все они одинаково легки и приятны. Один из лучших – превращение в полноценный текст своих собственных постов в соцсетях.
Что нам стоит написать и разместить пост-другой? Как правило, это делается быстро, с минимальными затратами времени и максимальным выплеском эмоций. А ведь реакция читателей отслеживается моментально! И, если вы видите, что тема, тональность, стиль вашей реплики аудитории интересна, то нет повода не развернуть ее в полноценную публикацию.
Короткое летнее путешествие в Крым подарило мне множество ярких впечатлений, которыми я щедро делилась на ФБ и в Инсте. Количество лайков и отзывы подписчиков навели меня на мысль не ограничиваться аудиторией в соцсетях – транслировать свои впечатления шире. Я собрала свои тематические посты, объединила их в эссе, опубликовала в солидном литературном журнале и получила гонорар.
Думаю, внимательный читатель даже сможет подсчитать, из какого количества постов сложилось это эссе:
"Фео миа
После полуночи надрывно и слаженно, как хор Турецкого, запели коты. Через полчаса их грузинское многоголосие смел усталый собачий бас с интонацией "ша, братва, хорош уже". Коты пытались отобрать микрофон, но шаляпинский собачий бас ушёл в инфразвук, и всех прочих смело. Остались какие-то бессонные птички и одинокий комар, которого я убила аплодисментами.
Дом стоит на горе, сверху небо в сверкающих дырочках и молодой месяц, сквозь тонкое руно одинокого облака расплывающийся в золотой персидский огурец. Снизу - крыши уступами, острые локти портовых кранов и море, море...
Неровным швом снизу, от генуэзской крепости - древняя стена. Тянется, истончается, местами рвётся, прячется под корнями сорных трав, шалфея и ромашки, чтобы вдруг вынырнуть низким иззубренным гребешком во дворе под шелковицей. Поставь напротив пару кирпичей, наруби дров, зажги огонь, жарь мясо, отпускай тревоги в небо с дымом костра... Феодосия, Фео, Кафа... С горы-то поди разгляди, какой нынче век. Счастливые часов и календарей не наблюдают.
Этот дом на горе – счастливый летний приют моего сына. Тут у него дед, сад, вода из шланга, брехливые соседские собаки, коты, которые гуляют сами по себе, малахитовые древесные лягушки, сверчки и чердак с роскошным видом на морские дали.
Мое собственное детское летнее счастье пышным солнечным цветком распускалось не здесь, но этот дом на горе над морем умеет становиться машиной времени. Я закрываю глаза, и мне снятся другие дом и дед. Их уже нет ни для кого, кроме меня, а я не часто их вспоминаю, но продолжаю нести в себе, как зажатый в кулаке морской камешек со сквозной дырочкой, из которой рвется слепящий свет…
У Феодосии особые отношения с временем. Его присутствие здесь ощутимо, с ним так и тянет поговорить. Выйдешь на Золотой пляж, сядешь летом у самой воды, зимой подальше от нее – там, где сквозь слюдянисто сверкающий песок пробивается жесткая трава, по-свойски скажешь:
- Привет, Вечность! – и дальше уже только высоким штилем, чтобы со всем уважением и почтением:
Мириадам моллюсков, растертых тобой в золотистое крошево, в рыжие блестки, иллюзию жизни подарит прибой, унеся в изумрудные дали с собой и оставив в жаровне песчаного плёса…
- Давай дальше, - снисходительно шепнет Она.
И ты продолжишь – тебе тут удивительно легко говорить стихами:
Крутолобые горы глядят с высока, лишь твою признавая хозяйскую волю, ведь что они, если не кучи песка? Превращение их занимает века, но веков у тебя – мириады и боле…
- Всё так, - согласится Она и снова задремлет, застынет каменным сфинксом.
Кстати, его вполне можно увидеть. Гора Сфинкс нависает над Агатовым пляжем в поселке Орджоникидзе, Орджо под Феодосией. Огромный буро-золотистый лев с человеческим лицом лежит у самого моря: передние лапы в воде, через спину узким ремешком перекинута тропка – непочтительные человечки слишком много себе позволяют, но не просыпаться же из-за этого, слишком мелок повод, слишком ничтожен…
Феодосия, по крымским меркам, не курорт. Здесь нет пышной зелени, ухоженных парков и роскошных дворцов, которые так любят туристы. Здесь много всего другого. Эта часть Крыма напоминает мне мозаику – как будто в трубочку калейдоскопа насыпали разноцветной гальки, облизанных волнами стекляшек, цветочных лепестков, сине-черных, бело-розовых и солнечно-золотых ракушек. Одно движение руки – калейдоскоп вращается, руль вправо, дорога за поворот – и ты уже совсем не там, где был секунду назад.
Пустые проселки уводят неожиданно далеко. Остановишь машину где-то по пути в Новый Свет, вывалишься в придорожные заросли, под гудящее от тёплого ветра парусиновое небо, в пыль, в ковыль, в сабельно острые травы и цветы, названий которых знать не знаешь, в желтую пену рододендронов, в колючий шиповник с невыносимо нежными розовыми цветами. Захлебнешься, ослепнешь, потеряешься - где я? О, мой любимый Прованс, лавандовые поля, зеленые берега Роны, белые кони-камарги с развевающимися гривами, виноградники, мягкие холмы, золотая дымка над террасами - это уже Тоскана, острые скалистые пики позади шерстистых зелёных гор и стальная озёрная гладь - о, это Комо, солончаки, покатые бурые склоны – вообще марсианский пейзаж...
Крым – идеальное место для смирения гордыни и прокачки самоиронии. Тут прекрасно понимаешь, что все мы – лишь песчинки на ладони у бога, но при этом чувствуешь себя свободным и веришь, что здесь и сейчас самостоятельно дирижируешь симфонией жизни.
А еще Крым - идеальный антидот к рациональной повседневности.
Ложка Крыма на ведро дегтя - и расшатавшийся мир восстанавливается без кровопролития. Главное - не думать долго, быть иль не быть. Машина, дорога, Крым!
Потом, после целого дня за рулем, слегка тупить – вполне нормально, но мой супруг погружается в глубочайшую задумчивость. Мне интересно, что именно так впечатлило его? Он тоже беседует с Вечностью?
Хм, это вряд ли…
- Я ж его – да… Или нет? Или все-таки да? – бормочет Колян, пытливо таращась на спелую сочную луну в окошке.
Луна равнодушна, а я – вовсе нет. Осторожно говорю:
- Не знаю, о ком ты, но ваши сложные отношения как-то прошли мимо меня…
- Я вспоминаю, поставил ли я в холодильник кетчуп, - объясняет Колян и рушится в кровать.
- Такой шекспировский драматизм из-за кетчупа? – восхищаюсь я. – Куда до тебя Гамлету!
- Вы с Гамлетом не понимаете, - с понижением звука бормочет супруг. – Что, если я оставил кетчуп на столе под шелковицей? Ночью придут коты, ежи, еноты, может, даже шакалы, и…
Он засыпает.
- И – что? – волнуюсь я.
Сна уже ни в одном глазу! Воображение смелыми мазками, свободно, в экспрессивном стиле рисует картины разнузданной зоовечеринки с кетчупом…
Основания для беспокойства имеются. Ночью певучие коты приходили снова - то ли на запах шашлыка, то ли в поисках благодарной публики... Засев в бурьяне под персиками, сладострастно ныли, стонали - ну, сущая цыганщина, только что без бубнов и медведя.
- А давайте теперь мы! - азартно предложила я.
- А давайте! - охотно согласился муж.
И мы завыли любострастными котиками, голосистыми, как дуэт Кабалье - Басков. Сын сначала таращился изумленно, а потом нежно и вкрадчиво мяукнул ломким юношеским басом и тут же распелся, охватив сразу три октавы...
В бурьяне возмущённо фыркнули и затихли. Потом прозвучало обиженное "М-моу!" - и четвероногие цыгане шумно откочевали к соседям.
- Во коты дают! - сонно моргая, выглянул из дома разбуженный вокализами дед. - Сегодня у них какой-то особый повод, что ли?
- Это они в честь нашей встречи, - скромно сказал Колян и затрясся в беззвучном смехе, как тот потревоженный бурьян.
Ночью поднимается сильный ветер. Недозревшие персики крепкими кулачками стучат в стену дома, сложенного из местного ракушечника. Мелкие звездочки сносит с неба, заметает, как мусор, в травяные колтуны на шерстистом боку горы. Толстокожее серое море слабо ежится, зализывает ранки от звездных колючек, ворочается беспокойно, но не шумит – терпит.
Днем приходит жара – злая, веселая, звенящая. Темные стены генуэзской крепости нагреваются, понемногу истаивают в зыби дрожащего воздуха, размываются, теряются на фоне низкого неба. Пышное облако смазывает зубчатые горы, как крючки заедающей молнии, на скальных пиках остаются белые хлопья, и небо придвигается ниже. Синоптики обещали - застегнется со свистом и громом, обрушится, придавит, смоет, сметёт в ущелья, но розовые вьюнки, невесомые и хрупкие, как бабочки, не верят - и правильно делают: дождя нет уже вторую неделю.
Дед наш, боясь пожаров, под ноль косит сухую белобрысую траву на горе у дома. Крутой лоб горы лысеет, набычивается, морщится, отчётливо проступают старые военные траншеи, шрам древней стены, серая бородавка блиндажа, бугры и впадины забытого погоста. Могилы на горе такие старые, что лишь пара плит с уверенностью определяется как надгробные, но и на них уже надписи стерлись – лишь крест едва различим. Памятные камни раскололись, ушли в землю, спрятались в траве. Кто здесь лежит? Почему так далеко и высоко? Спросить некого, но… Мир вам! Мир и покой.
Вечером солнце скатывается с нашей оголившейся кручи с ускорением, летит в пропасть у подножия дальних зубчатых гор. Вьюнки задерживают его на секунду-другую, но остановить не могу и не хотят: с грозой синоптики опять промахнулись, но закат в Крыму по расписанию. Солнце, горы и море - здешние короли, и точность - их вежливость.
В сотне километров восточнее солнце - шарик крутого желтка – продирается сквозь перекрестия стальных ферм, мелко крошится, рыжими хлопьями забивается в ямки на лиловой воде, тонет, кормит собой стада серебряных рыб. Мы уже катимся по мосту – бусиной по тугой струне: с одного берега на другой, из старой сказки в привычную нам реальность… Позади остается Фео, о Фео, Фео миа – провинциальный город на задворках империй, древний, сонный, пыльный, медленно остывающий от жары, скучный, тихий, глубокий, из ста слоев, в большинстве которых и близко не было нас… "