Семь лет назад
Джене́т проснулась от криков банши.
Это точно были они – девушка не усомнилась ни на секунду, ведь однажды она уже слышала подобные вой и плач – давным-давно, в ирландской деревеньке на самом краю мира. Дженет было восемь, дедушке Грэди – девяносто два, и когда банши завела погребальную песню, все в доме поняли: его время пришло. Маленькая Джен тогда расплакалась прямо в кровати, и домочадцы утешали её до зари. Она заснула у бабушки под боком, а когда проснулась – крики стихли, а дедушка ушёл.
Дженет до сих пор помнила, как пахла его куртка, а при виде курительных трубок у неё щемило в груди. И, без сомнения, она помнила голос банши: такое не забывается никогда.
И сейчас, много лет спустя, Дженет сидела на кровати, онемевшая и прямая, и ощущала, как её омывает звук. В нём слились крики диких гусей, улетавших на юг, – и Джен оглушала тоска; в нём чудился плач некрещёного ребёнка, заблудившегося во тьме, – и Джен разъедала жалость; в нём тянулся волчий вой, посвящённый луне, – и Джен задыхалась от одиночества.
Бабушка Брида знала тысячу способов, как отвадить волшебный народец, но даже она не научила внучку, как сладить с банши. Ей не подаришь маковый кренделёк или кружевной платок, она не боится соли и серебра. Она – банши, вестница и провидица, но никак не зловредный дух. Она – будущее, заглянувшее в окно. Она – рок. И нет такой хитрости, чтобы обмануть судьбу. И она говорила: грядёт беда.
Дженет слушала её, как слушал всякий добрый ирландец из рода Данн, и готовилась к худшему. По щекам текли горячие слёзы.
Рядом шумно вздохнул Нил – и перевернулся на другой бок. Дрожащей рукой девушка коснулась его волос. Разумеется, он ничего не слышал: в его мире стояла холодная ночь, и Нил кутался в одеяло, далёкий и счастливый в своём неведении. Дженет отняла руку, не желая его будить. За окном зашлась всхлипами банши. Девушка прижала руку к груди: сердце билось так громко, что она испугалась, как бы Нил его не услышал.
Нил Амтсон был самым красивым мужчиной, которого Дженет когда-либо встречала. У него были большие сильные руки и ямочки на щеках, и когда она впервые его увидела, то подумала о рыцарях Летнего Двора. Уже тогда Дженет знала, что влюблена. Нил работал адвокатом – каждое утро он втискивался в тёмно-синий костюм, целовал её в щёку и отправлялся нести справедливость. Нил и вправду оказался рыцарем, только щитом ему служили слова; они же язвили врагов и защищали тех, кто не мог сделать этого сам. Дженет всё устраивало: всякий раз, когда её рыцарь проигрывал дело, он возвращался домой опечаленным, но живым.
И вот теперь, за день до Самайна, банши пришла к Дженет Данн и принесла ей скорбь. Ноющее, тревожное чувство свернулось под сердцем и выгнало девушку из постели. Нил причмокнул и уткнулся в подушку носом, когда она уходила.
Плач лился с крыши – и Дженет поблагодарила бога: сталкиваться сейчас с плакальщицей, жившей тысячи лет назад, было выше её сил. Однако Джен обошла всю квартиру и рассыпала соль по углам. Девушка не знала, с чем ей предстоит бороться, не знала, можно ли вообще отвести беду, но она должна была попытаться. Поэтому, пока банши плакала и причитала на языке, мёртвом, как она сама, Дженет развешивала по тёмной квартире бабушкины подарки – мешочки с толчёными жёлтыми цветами: пикси и слей бегги с ногами длинными, точно кленовые ветви, обходили их стороной. Запах диких нарциссов и дрока напомнил Джен о доме, и ей стало немного – самую чуточку – спокойнее. Потом она прокралась к окнам и раздвинула все шторы, чтобы солнце, едва поднимется над Нью-Йорком, выжгло все паутинные заклинания и недобрые мысли. Покопавшись в шкатулке (Нил чуть не проснулся, когда Джен хлопнула крышкой), она достала серебряные серёжки-подковы, купленные на блошином рынке. Одну девушка опустила в карман пальто Нила, другую – в дутый карман своей куртки. Затем Дженет покрутилась на кухне, перетряхивая ящики: и почему она тогда не купила те серебряные приборы? Раньше, бабушка говорила, в каждой семье, представлявшей хоть какой-то интерес для маленького народца, под рукой было серебро. Но те времена прошли. А народец – остался.
Дженет со вздохом села на табурет. На столе тускло поблёскивала гора бесполезных вилок и ложек. Девушка помассировала виски: голова гудела от нервного напряжения и криков. Хватит ли в этих приборах железа, чтобы прижечь зловредную руку? Дженет не знала. Она посмотрела на часы: шесть двадцать; за окном рычали моторы первых машин. Музыка города согласно менялась, предвосхищая утро, – и только плач банши казался неуместным и чужим.
Бабушка Брида говаривала, что плакальщицы смолкают, когда просыпаются петухи, а значит, до рассвета Дженет не уснуть. Она поднялась и зашаркала к плите варить самый крепкий кофе на побережье.
Глупо, но на кухне Дженет чувствовала себя почти в безопасности: холодильник, микроволновка и металлическая раковина с узлами труб обступили её со всех сторон, и Джен казалось, что она вошла в форт, окованный сталью. Поверхности успокаивающе сияли в электрическом свете. Но сколько железа скрывалось за этим блеском? И достанет ли его кухонным башням, когда придёт время обороняться?
Дженет стиснула кофейник: она сомневалась.
И неопределённость пугала её не хуже, чем железный нож – народец из-под холмов.
***
– Джен! Джен! ДЖЕН! – кто-то тряс её за плечо.
Дженет разлепила веки. В кухню лился солнечный свет. Рядом стоял растрёпанный Нил – футболка, в которой он спал, сбилась ему на плечо.
– Я… чёрт, сколько времени? – она потёрла глаза.
– Почти восемь, – Нил потянулся к чашке с остывшим кофе. Джен скривилась: она никогда не понимала этой его любви к холодному кофе. Нил сделал большой глоток и выразительно причмокнул. – Ты проспала.
Дженет рассеянно кивнула.
– Успеешь позавтракать? Я сделаю хлопья.
Новый кивок. Девушка сползла со стула – боже, она так и заснула на кухне? – и сонно поёжилась. Ночное бдение и утренние грёзы сплелись в её голове, точно терновые ветви, и теперь мысли с трудом протискивались сквозь их клубок. В груди цвела тревога. Дженет закусила губу и посмотрела на Нила – тот уже звенел мисками, закопавшись в шкафу. Кому из них вышивала песенный саван банши? Дуб и ясень, только бы не ему.
Девушка в задумчивости коснулась горы вилок и ложек, наваленных на столе.
– Джен? – Нил хлопнул дверцей холодильника.
– А?
– Дорогая, – он понизил голос до вкрадчивого шёпота, свойственного детским врачам и укротителям тигров, – ты сошла с ума?
Дженет натянуто улыбнулась.
– Я видел мешочки в комнате, и эти вилки… – Нил многозначительно умолк.
– О! Это для моих картин.
Джен знала: фэйри не могут лгать, – и сейчас благодарила всех и каждого из своих человеческих предков за то, что не польстились на красоту народца и не сковали потомков узами правды.
– Я ещё не говорила тебе, потому что сама не уверена. Я буду писать Ирландию с её цветами и… м-м… легендами?
Нил выгнул бровь. Зашуршали, ссыпаясь в миску, хлопья.
– То есть эти мешочки, – недоверчиво протянул он, – для твоих картин?
– Да, ты же знаешь, меня вдохновляют всякие мелочи: цвета, запахи, – Дженет постучала по ложке ногтем, – звуки…
–…лёгкий эксгибиционизм, – Нил кивнул в сторону окна: шторы сиротливо жались к раме.
Губы Джен расползлись в улыбке – на этот раз настоящей.
– Окей, – Нил встряхнул пакет с молоком, – то есть ночью ты решила встать и позвенеть ложками?
Дженет закатила глаза:
– Всё на благо искусства! Оно выгнало меня из постели!
– А потом ты причесалась вилками?
– Что?..
Нил щёлкнул ножницами и опрокинул пакет в миску.
– Ч-чёрт, молоко прокисло!
Джен его не услышала. Она замерла с локоном, поднесённым к глазам, и бестолково заморгала: волосы перехватывало множество крошечных узелков. Откуда-то издалека донёсся голос Нила, но Дженет не разобрала слов.
– М-м? – только и смогла выдавить она. Ноги вдруг перестали её держать, и Джен привалилась к столу, вцепившись в него ослабевшими пальцами.
– Молоко прокисло, – повторил Нил. – Ф-фу, гадость.
– Не может быть, я же только вчера… – Дженет осеклась и метнула в сторону молочного пакета затравленный взгляд. Нил помрачнел:
– Джен? Ты чего?
Тревога в груди Дженет распускалась алым шиповником, расцветали всё новые и новые цветы – хрупкие, как жизнь, красные, как кровь. Ни серебра, ни жёлтого дрока, ни жгучей соли не хватило, чтобы отпугнуть проказливый народец. Скисло свежее молоко, спутались, перетянутые узелками, девичьи волосы. Плакала банши ночью на крыше, плакала – поливала слезами терновый куст, беспокойством стиснувший сердце; плакала банши не зря: фэйри нашли дорогу в их маленький дом.
И да поможет им Оберон, ибо теперь фэйри придут, танцуя, с лучами заката. Фэйри придут, балансируя на лезвии Самайна. Фэйри придут, Дженет это знала точно: знаки сложились в единую картину, сложились, как складывались перед многими женщинами из рода Данн, умевшими их читать. Что бы сделали они, ведающие, мудрые, вытолкни их судьба из сияющего Нью-Йорка в чёрное чрево Самайна?
Джен вздрогнула: Нил обнял её за плечи и склонился к шее, щекоча своим дыханием.
– Детка, это всего лишь молоко, – зашептал он. – Не расстраивайся, купим ещё, а позавтракаем кофе и пончиками у Боба, а? Что скажешь?
Дженет подумала, что ни кофе, ни пончики не будут иметь для неё никакого вкуса, но не стала этого говорить. Она стиснула руки Нила, прижимаясь к нему спиной, и сглотнула. Простоять бы так весь день в кольце его сильных, заботливых рук и не тревожиться ни о чём. Но иногда и рыцарей следует защищать, верно? Джен тряхнула головой:
– Я не… прости. Мало спала, ещё эти картины… Странная вышла ночь.
Нил кивнул, обнимая её ещё крепче.
– Милый?
– Хм?
– Оставишь включённым свет, ладно?
– На весь день?
– И всю ночь.
– Опять твои бабушкины сказки? – пробурчал он ей в шею.
Девушка вздохнула.
– Хорошо, – Нил поцеловал её плечо и посмотрел на часы, висевшие на стене. Стрелка отсчитывала секунды с неумолимой точностью – время бежало навстречу Самайну.
Близилась самая тёмная ночь в году.
***
До работы Дженет всегда добиралась пешком. Она ходила через Центральный парк – эти утренние прогулки были её ритуалом, своеобразной медитацией в кругу деревьев. И хотя сегодня Джен проспала, потребность в тишине и уединении оказалась слишком сильной, чтобы втиснуться в автобус или поймать такси. Дженет был нужен лес. Ей было необходимо собраться с мыслями и немного успокоиться, так что, когда они с Нилом выскочили из кофейни, он помчался в метро, а она – повернула в парк. Деревья звали её, стремились обнять и укачать в переплетении веток – Джен казалось, она слышит их сонные, тягучие мысли, даже стоя на асфальте за спинами небоскрёбов. Дженет не знала, правда ли в её голове звучат лесные слова, но ей нравилось так думать. Нравилось строить и ощущать эту связь.
Когда она вышла к воротам, за которыми взмывали голые ветви, на душе потеплело. Стояло прозрачное, словно одолженное у сентября утро, и небо было синим и бездонным. Джен стиснула бумажный пакет с пончиками, прихваченный у Боба, улыбнулась – и шагнула в лес. Странно, но она никогда не думала об этом месте как о парке. Да и, если поразмыслить, «парк» – это человеческое, причёсанное и подстриженное слово, изобретённое людьми – для людей, тогда как каждое дерево – Дженет не сомневалась – чувствовало себя частью леса. И любой лес, каким бы словом его ни связали, медленно рос и вытягивал корни, точно самая древняя чаща.
Но Джен не боялась её и не боялась называть вещи своими именами. Возможно, именно поэтому они откликались на её зов. Дженет мысленно поздоровалась с лесом и пошла по тропинке, присыпанной влажными опилками. Деревья вокруг засыпали, и прохладный ветер гладил их ветви и ерошил поредевшие кроны. Под ногами чавкали листья. И в том, как деревья кутали выступающие корни в одеяло листвы, в том, как изгибались нагие ветки, Джен чудилось что-то интимное, откровенное, будто она смотрела на спящих людей – и видела их простыми и настоящими. Эта неожиданная, обезоруживающая искренность поразила Дженет – и успокоила. Она вдохнула полной грудью, и пряный осенний воздух наполнил её всю, выстудил горячечные, тревожные мысли и присыпал их палой листвой. Девушка ускорила шаг: идти стало легче. Опилки приятно пружинили под ногами.
В этом темпе – Джен перехватила пакет поудобнее – она доберётся до отеля за пятнадцать минут. Когда Дженет позвонила предупредить, что опоздает, трубку взяла Роша́н – и это был хороший знак. Джен знала: подруга её прикроет, хотя и будет потом полдня ворчать и читать нотации об ответственности. Оставалось надеяться, что медовые пончики с тройной сахарной посыпкой умилостивят монстра, поджидающего за стойкой в холле. Нет, Дженет любила Рошан, но была знакома с её особенностями – и прекрасно понимала, когда стоит заслониться пончиками, чтобы выжить. У бедняг не было ни шанса: Рошан обожала сладкое. Джен так и не разобралась, была ли тяга к сладостям чертой её подруги или всех пери, покинувших песчаные замки, но, когда Рошан рассказывала Дженет о пустыне, Джен неизменно представлялись сахарные барханы: так у Рошан сверкали глаза. Девушка прижала пакет к груди, и тот успокаивающе зашуршал. И как только подруга не толстела от всех этих подношений? Фэйри! Всё у них не как у людей.
К слову, людей в отеле «Авалон» работало очень мало – всё больше пикси, брауни и хобов. Подобное соотношение в рядах персонала (не говоря уже о постояльцах, где едва ли каждый сотый оказывался человеком) накладывало на Джен определённую ответственность. И в первую очередь это была ответственность за её, Дженет, жизнь. Девушка опустила руку в карман куртки и нашарила среди смятых чеков и фантиков серёжку-подкову. Палец лёг в прохладный кругляш. Сколько бы амулетов Джен ни развесила дома, подниматься с хотя бы одним из них наверх, в комнаты отеля, она не имела права. В конце концов, кто-то из постояльцев мог почуять опасное серебро, оскорбиться, написать жалобу – или вовсе заесть обиду несмышлёной уборщицей. А так как присутствие на последнем ужине в качестве главного блюда не входило в планы Дженет, она сжала оберег и пообещала себе оставить его вместе с курткой в каморке для персонала.
Разноцветные губки и пластиковая швабра – вот и всё оружие, что выдавалось Джен, ведь боролась она исключительно с пылью и грязью. И пока достопочтенные вампиры спали в гробах со встроенным климат-контролем, Дженет мыла полы и полировала канделябры. И это её устраивало: она не боялась гостей отеля, как не боялась её бабушка – фэйри, водивших хороводы под холмом. Здесь, говорила внучке Брида, важно знать правила и уважительно ко всем относиться. Дженет правила знала. И, надо сказать, они не раз выручали её с тех пор, как Джен робеющей студенткой заглянула в холл «Авалона». Эти правила не менялись много лет (волшебный народец был очень консервативен), не изменились они и за те годы, что Дженет училась в Институте искусств. А потом, десяток сессий и тысячу чашек кофе спустя, обучение закончилось, а подработка – осталась. Неожиданно для себя Джен взяла больше смен, а картины стала писать по выходным. С того момента друзья Нила заклеймили её бесперспективной и совершенно не амбициозной, но ей было всё равно, потому что на холстах Дженет расцветала магия, живая и искрящая, та самая, к которой она прикасалась каждый день, смахивая пыль с чародейских носов. Так шли дела: портреты с зелёной кожей и золотыми глазами множились в гостиной, а Джен училась жить в современном городе и не пугаться всего нового и необычного – будь то латте на соевом молоке или постояльцы с вертикальными зрачками. И, стоило признать, это была интересная жизнь.
И интересной она оставалась, даже когда банши заводила на крыше плач. Джен закусила губу и свернула направо. В просветах между кустами, всклокоченными, словно ведьмины космы, проглянуло озеро. Дженет вздохнула, глядя на серебристую рябь: она только жалела, что захватывающая часть волшебного мира шла под руку с опасной.
Женщины рода Данн давно постигли эту мудрость. На заре времён, когда люди были ближе к земле, спали на вереске и вереском укрывались, чтили ведуний и никогда не рубили боярышник, лорд из страны фэйри похитил смертную девушку. Была она рыжеволоса и улыбчива, а ещё своенравна и упряма. Годы прошли – и затосковала пленница по миру. Обманув высокого лорда, она сбежала из Летних земель и укрылась в долинах Ирландии. Девушка вымазала лицо сажей, сменила имя и принялась говорить всем, кто встречался ей на трактах, что она из Даннов – и никак иначе. Девушка хотела стать обычной и незаметной, привычной, словно кора на деревьях и земля под ногами. Она нанялась в помощницы к добрым людям и стала нянчить их детей да работать в поле. Беглянка затаилась. Но лорд помнил её волосы, рыжие, точно лисий хвост, помнил глаза, зелёные, будто лесное озеро. Ему было ведомо, как пахнут её сны и как звучат её мысли. И он упорствовал в поисках. Разумеется, лорд нашёл её. Он принёс в деревню смерть, ибо не осталось в его сердце милосердия, и проклял беглянку, отравившую его любовь. С тех пор женщины рода Данн видят и чувствуют магию, разлитую в воздухе, слышат банши даже в переполненных городах и читают болотные знаки, вышитые ежевикой на костях. Но ни одна из них не может попасть в Летние земли, чтобы вернуть возлюбленного или ребёнка. Лорд в тот день увёл первых детей, дорогих Даннам, малышей, которых воспитывала беглянка, и она провела много лет, моля холмы разверзнуться и отпустить малюток. Но лорд не простил её, и холмы не вняли слёзным молитвам. Рассказывая эту историю, бабушка всегда добавляла, что бедняжка, должно быть, так и поседела от горя, пламя её волос угасло – и с того момента все Данны рождались с волосами тёмными, как остывшие угли. Дженет, к примеру, была шатенкой с ореховыми кудрями, и это казалось ей, девчонке в ирландской деревне, настоящим проклятьем: рыжая ребятня дразнила её не переставая.
Джен пригнулась, проходя под плетями ивы, и поправила шапочку – её она намеревалась носить весь день, пряча перевязанные узелками волосы. Иногда Дженет завидовала Нилу, городскому мальчишке, что никогда не видел огней на болоте. Приятно, наверное, не просыпаться от похоронного плача, использовать соль только в пищу и красить волосы в любые цвета без оглядки на родовое проклятие, которое – видимо, как и какой-то пыльный лорд – было против самовыражения (последний тюбик краски, который Джен решилась купить, сгорел в зелёном пламени на ленте кассы). С другой стороны, Дженет понимала, что её городскому мальчишке не помешает помощь той, что видит болотные огоньки. Ведь когда видишь, как они вьются над топкими тропами, точно знаешь, куда не стоит идти.
Сердце Джен сжалось – надо будет вернуться домой засветло, решила она и заторопилась по тропинке. Дженет знала: в отеле в канун Самайна будет полно работы, но если она постарается, то успеет добраться домой до темноты. И тогда в квартире, убранной нарциссами и серебром, с лампами, зажжёнными по всему дому, они переждут самую тёмную ночь – и всё будет хорошо. Джен проследит за этим.
Одного она не учла, выходя за парковую ограду.
Дженет всегда опаздывала.
***
Вечером на город опустился туман.
Джен посчитала это дурным знаком и прибавила шагу. Солнце давно село, и сумерки разгоняли только сгорбленные фонари и свет, льющийся из окон. Вокруг, поднимая вихри тумана, носились дети с корзинами для конфет: для них самая тёмная ночь в году была ещё и самой сладкой. И хотя Дженет думала, что весь этот хэллоуинский ажиотаж был плодом заговора стоматологов, обычно она по данному поводу не ворчала и на конфеты не скупилась. В конце концов, иногда приятно в горький ночной час съесть сладкую конфету. Дженет не могла это отрицать.
Но сейчас детские крики и визг действовали Джен на нервы – она подскакивала всякий раз, когда какой-нибудь крошечный дракула с воплем бросался на добычу. Добычей были, разумеется, сладости. И Джен им не завидовала.
Туман лип к ногам. Из-за влажного тяжёлого воздуха было трудно дышать. Дженет расстегнула куртку и оттянула ворот свитера: она вспотела. Тыквы насмешливо скалились с порогов, провожая её горящими глазами. Мимо в облаке цветочных духов и искристого предвкушения проплыла стайка студенток – густо подведённые глаза, синяки, нарисованные тенями. Одна из девушек поймала взгляд Джен и подмигнула ей. Дженет слабо улыбнулась в ответ и заспешила прочь: ей почудилось, что глаза у студентки были с вертикальными зрачками. Разумеется, девчонка могла надеть линзы – но могла и оказаться родственницей крокодильего бога, почитаемого тысячи лет назад. Однако разбираться в этом у Джен не было ни времени, ни желания. Её ждал Нил. Она только поёжилась, запахивая куртку, и свернула за угол. Оставалось надеяться, что все в общежитии переживут грядущую вечеринку – и грядущую ночь.
Туман тянулся за Дженет липким удушливым шлейфом. Из переулка на неё глянул бродяга – слишком бледный и тощий, чтобы казаться живым. Когда он попытался к ней обратиться, в горле у него что-то забулькало. Джен шарахнулась в сторону, едва не закричав, и припустила вверх по улице. Вслед ей полетел низкий, скрипучий смех.
К тому моменту, когда Дженет добралась до дома, она почти бежала. Многоэтажка красного кирпича застыла под луной, точно ветхая старуха. С тополей у входа свешивались ленты туалетной бумаги: кто-то уже успел провернуть «шалость». Джен задрала голову – на двенадцатом этаже не горел свет. Девушка нахмурилась и пересчитала окна. Да, всё верно: в квартире было темно.
– Ч-чёрт! – Дженет рванулась к двери, нашаривая мобильник в кармане. Ведь хотела же позвонить Нилу, хотела! Но подумала: если он не ответит, она тут же сойдёт с ума, а если ответит – засмеёт её за «бабушкины сказки». В трубке потянулись гудки. Джен сходила с ума. Она раз сто нажала на кнопку лифта, но тот так и не разомкнул створки-веки. Дженет стиснула телефон, бросила последний отчаянный взгляд на лифт и кинулась к лестнице.
В коридоре, напротив лифта, мигнула и погасла лампочка.
Нил не брал трубку.
Никогда ещё Джен не бегала так быстро. На шестом этаже она упала, не заметив последнюю ступеньку, и ободрала ладони – но боли не почувствовала. Телефон отлетел, и, когда Дженет подняла его, на экране белела колкая сеточка. Однако телефон продолжал звонить. Он звонил и звонил до самого двенадцатого этажа – ритмичные заунывные гудки частили без остановки, и под конец Джен стало казаться, что они звучат в её голове. А потом она услышала, как за стеной надрывается телефон Нила, и дрожащими руками отперла дверь. Лёгкие горели огнём, в боку кололо. Хватая ртом воздух, Дженет прислонилась к двери и слабо позвала:
– Нил?
Никто ей не ответил.
Она положила телефон на тумбочку, рядом с умолкшим телефоном Нила, и вгляделась в темноту. По ногам гулял сквозняк: тянуло с балкона в гостиной. Не разуваясь, Джен двинулась туда.
– Нил?! – позвала она громче и тут же зажала рот рукой: Джен его увидела.
Нил стоял на балконе в своём официальном костюме, а вокруг него клубился туман. В тумане сверкали глаза и проглядывали лица. Сердце Дженет подпрыгнуло от ужаса: балкон был единственным местом, где она не развесила нарциссы и не рассыпала соль. Нил был беззащитен. Джен сжала кулаки и шагнула к нему.
Туман, густой и вязкий, полнился движением и шепотками. Вот он плеснул, окутывая Нила тонкой дымкой, и из тумана выступила женщина. С первого взгляда было понятно, что она – из фэйри. Женщина была нестерпимо, невозможно красива. Дженет сморгнула: от такой красоты хотелось плакать. Незнакомка протянула к Нилу руки и, качнув венком из алого шиповника, произнесла:
– Танцуй со мной. Иди ко мне.
Туман принялся рассеиваться и истончаться, увиваясь за её руками. Теперь на Нила со всех сторон глядели насмешливые, жадные лица – рыцари и дамы в платьях из лунного шёлка наблюдали за представлением. Кто-то из них восседал на конях и огромных птицах, кто-то – просто висел в воздухе, перебирая ногами. И все они – ждали, бросая на женщину в венке подобострастные взгляды. Дженет похолодела: так, поняла она, смотрят на королеву, королеву Летнего Двора. И среди её придворных Джен не видела ни одного человека – помощи ждать было не от кого. Дженет сглотнула.
Женщина улыбнулась и дёрнула за уздечку, отводя от Нила морду коня. Келпи с голубоватой кожей и острыми, словно иглы, зубами разочарованно фыркнул.
– Иди сюда.
Нил сонно, точно в замедленной съёмке поднял руки и потянулся к королеве. Несколько придворных захлопали, но их аплодисменты оборвало яростное: «Нет!»
Все взгляды устремились вглубь квартиры, и Джен поняла: кричала она.
Улыбка королевы дрогнула, и цветы поникли на её запястьях.
– Нет! – Дженет бросилась к Нилу и обняла его так крепко, как только могла. Рыцари и дамы замерли. Келпи хищно оскалился.
– О, я знаю эту игру, – королева улыбнулась шире. Дженет зажмурилась, уткнувшись лбом в спину Нила. Она ощущала, как ходят под пиджаком его лопатки: Нил вяло пытался вырваться, вытягивая руки, – но Джен его не отпускала. Запах одеколона окутал её, и она почувствовала, как защипало от слёз глаза.
– Верного Там Лина похитили! – провозгласила королева, и по толпе прокатилась волна вздохов. Несколько пар закружились в танце, а девушка, похожая на богомола, вспрыгнула на бортик балкона. Но Дженет её не увидела: она вжималась в спину Нила, стискивая его руками, и обмирала от ужаса. Сердце колотилось где-то в горле. Джен помнила сказку про Там Лина и знала, что её ждёт. Знала – и не верила, что сможет удержать Нила. Но она должна была попытаться. Дженет прижалась щекой к Нилу. Он дёрнул правым плечом – и Джен заплакала.
Королева взмахнула рукой. Её смех вспорол нервы острейшей бритвой. Нил задрожал всем телом, глухо вскрикнул – и съёжился до размеров ящерицы. Дженет притиснула её к груди, ладонями ощущая, до чего она маленькая и хрупкая. Ящерица была ледяная, и каждая её чешуйка холодом обжигала кожу. Горячие слёзы Джен капали на неё с подбородка, и девушка подумала, что, должно быть, ящерице от них очень больно. Но Дженет не могла разжать руки, чтобы стереть слёзы: она слишком боялась упустить Нила. Шмыгнув носом, Джен подняла к королеве вспухшие глаза и пронзила её взглядом.
Королева вскинула бровь и щёлкнула пальцами. Дженет втянула воздух.
На грудь и плечи ей легла страшная тяжесть, горло сдавило, и Джен согнулась под весом огромного удава. Медленно, неотвратимо змея принялась стягивать тугие кольца, но Дженет всё равно её не отпускала. Под пальцами с тошнотворной очевидностью перетекало, двигалось, сокращалось змеиное тело. Над ухом раздалось шипение, и Дженет зажмурилась, вонзая в удава ногти. Воздуха не хватало. Перед глазами замелькали алые пятна, грудь саднило от сдавливающей боли. Дженет зарычала, заставляя себя распрямиться, и снова подняла голову. Из-за пелены слёз лицо королевы расплывалось. Джен послала ей упрямый взгляд.
Придворные зашептались. Девушка-богомол склонилась над Дженет, увлечённо стрекоча. Королева хмыкнула и подняла руки, готовясь набросить на Нила вуаль последнего заклинания. Джен внутренне сжалась.
Шум голосов нарастал. Собственное тело казалось Дженет деревянным.
«Я не смогу, я не смогу, я не смогу», – стучало в её голове.
– Ей не удержать тебя, – словно прочитав мысли Джен, сказала королева. – Иди ко мне. Танцуй со мной, – и она дохнула на свои пальцы. С них тут же сорвались серебряные искры и ринулись к Нилу стаей яростных светлячков. Массивное тело змеи дрогнуло, ослабляя хватку, но в следующий миг Джен ожгло болью.
Железо. Раскалённое железо. Третий и самый чудовищный облик Там Лина.
Дженет закричала – и разжала руки.
Очнулась она на полу. Королева с тихим самодовольством наблюдала за ней, склонив голову, точно любопытная птичка. Нил сидел позади королевы, на его губах блуждала отстранённая улыбка. Но больше всего Дженет напугали его глаза: в них будто вкрался туман. Она попыталась подняться на локтях и зашипела от боли. Смотреть на себя было страшно.
– Храбрый маленький человечек, – проворковала королева. Толпа одобрительно загудела. Девушка, напомнившая Джен богомола, вытянула сухие, как веточки, руки и сделала сальто назад, прямо в ночную тьму. Дженет расслышала её смех.
– Я дам тебе ещё один шанс, – продолжила королева. – Но только один, ты слышишь?
Джен моргнула: даже кивать было больно.
– И, пожалуй, – королева подалась вперёд, прижимаясь к гриве келпи, – лет через семь. Идёт?
Дженет застонала.
– Вот и славно! – королева хлопнула в ладоши. – Теперь тебя, змейка, – она кивнула на ожог Джен, – я и через сто лет узнаю.
Дамы и рыцари расхохотались удачной шутке. Их любимица очаровательно улыбнулась:
– Я бы превратила твоё нежное сердце в камень, но куда интереснее посмотреть, как с этим справится время. – И с этими словами она стиснула бока коня и потянула его за узду прочь. Нил покачнулся и обнял за талию свою королеву. Пёстрый двор встрепенулся – с воем и хохотом придворные двинулись следом, звездопадом мерцая над Нью-Йорком. И хотя лишь немногие его жители могли разглядеть их с земли (чары исправно отводили глаза), многим из них было тревожно в эту недобрую ночь.
Всадники Дикой охоты ускользали от Джен, и тяжёлые осенние облака разрывались и таяли под копытами их коней. Всадники увозили Нила, но Дженет казалось, что они увозят её сердце.
Джен перевалилась на спину, постанывая от боли: обожжённая кожа натягивалась с каждым движением, – и затихла. Слёз больше не было. Грудь провалилась глубоким колодцем, пустым свистящим пространством, сотканным из мрака и тишины. Дженет закрыла глаза и позволила себе соскользнуть во тьму.
И пока она лежала в беспамятстве, над ней, в бледном небе Нью-Йорка, звенящими голосами спорили звёзды. Они проговорили до зари и сошлись на том, что Дженет наверняка не отступится и вернёт Нила.
Однако звёзды волновало другое: не потеряет ли Джен при этом себя?
Автор: Ирина Беляева