«Повесть временных лет» (ПВЛ) с давних пор является основным письменным источником по изучению истории Древней Руси. Не потому, что она наиболее достоверно и беспристрастно излагает действительность того времени, нет. Просто другие письменные свидетельства, освещающие ту эпоху, можно буквально пересчитать по пальцам.
Без ПВЛ было бы невозможно построить более или менее цельную картину нашей начальной истории. Не будь этого памятника, остались бы только редкие и разрозненные свидетельства, короткий перечень мало связанных между собой фактов и событий. Но такая «куцая история» мало кого бы устроила. Людям нужны если не законченные сюжеты, то хотя бы мало-мальски стройное повествование. Человека пугает неясность и неопределённость. Он невольно тянется к однозначным историям с понятным посылом. Ему нужны знания, которые можно было бы поставить в основу своего мировоззрения, — что-то вроде декартовской первопричины.
Где же ещё искать такую опору, как не в своём прошлом? Поэтому ничуть не удивительно, что историческая наука на первых порах даже не помышляла хоть сколько-нибудь усомниться в тех сведениях, которые давала ей ПВЛ. Такие видные историки как В. Н. Татищев, Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв, по сути, просто пересказывали древние летописи, наивно полагая, что все эти описания являются объективным отражением тогдашней действительности.
Только к концу XIX в. специалисты стали более или менее понимать, что такое исторический источник и как с ним нужно работать. Одним из первых специалистов, кто стал критически подходить к исследованию ПВЛ, был А. А. Шахматов. Сверив различные списки повести, он доказал, что это очень неоднородный и крайне противоречивый текст, к изучению которого нужно подходить с большой осторожностью.
Постепенно становилось ясным, что текст, составленный через несколько столетий после описываемых в нём событий, не может давать объективную картину прошлого. Причиной тому различные субъективные факторы: несовершенство и избирательность человеческой памяти; искажения и ошибки, накопленные при переписывании; условия создания произведения и т. д. Становилось также понятно, что очень большую роль играет и личность самого летописца, его мировоззрение, жизненный опыт, политические пристрастия.
В СССР источниковедческая критика ПВЛ получила дальнейшее развитие. Такие учёные как М. Д. Присёлков, М. Н. Тихомиров, Д. С. Лихачёв, Л. В. Черепнин внесли немалый вклад в научное исследование данного текста. Однако по причине политической направленности советского государства значительная часть работ по критике текста ПВЛ имела идеологически нейтральный характер (то есть сводилась к формальному лингвистическому анализу и попыткам реконструкций предшествующих сводов). А те исследования, которые были посвящены исторической сущности повести, были достаточно однобоки: по умолчанию считалось, что летописцы достаточно грубо выполняли политический заказ власти.
Современные научные исследования ещё сильнее углубили наше понимание характера ПВЛ. Вернее сказать — приблизили нас к сократовскому «я знаю, что я ничего не знаю». Многие из тех сведений, которые традиционно считались бесспорными историческими фактами, теперь рассматриваются как полумифические или вовсе легендарные события (призвание Рюрика с варягами, поход Олега на Константинополь и т. д.). В то же время за счёт изучения так называемой повторяющейся информации (различных аллюзий, цитат, реминисценций) стало более понятно, о чём, собственно, писали летописцы. Грубо говоря, те тексты, к которым авторы ПВЛ отсылают в своём произведении, позволили понять, что ими двигало, чем они руководствовались, какими смыслами наделяли описываемые события. Среди современных специалистов, активно занимающихся этими вопросами, можно выделить И. Н. Данилевского и А. П. Толочко.
В заключении хотелось бы отметить, что, как бы это парадоксально ни звучало, современная наука больше знает о том, как мыслили летописцы, чем то, как на самом деле происходили те события, о которых они рассказывают.