Ингерманландские территории и их жители
В переводе с финского "inkeri maa" означает «прекрасная земля». Согласно одной из версий, так звучит историческое название территории на северо-западе России, в Ленинградской области — Ингерманландии, финское население которой было выселено оттуда в советское время. Фотограф Софья Разумовская сняла документальную серию с материалами из семейных архивов и записала воспоминания финнов-ингерманландцев, поселившихся в этих местах еще в XVII веке.
Ингерманландцы в ХХ веке пережили ряд трагических событий: репрессии, немецкую оккупацию, высылку в концлагеря, переезд на принудительные работы в Финляндию, запрет на проживание в родных домах после возвращения в Советский Союз. До 1970-х годов существовали ограничения на лютеранское вероисповедание и использование финского языка — основу идентичности ингерманландцев. В 1990-е и 2000-е годы большинство ингерманландцев (около 30 000 человек) эмигрировали в Финляндию. По данным переписи 2010 года, ингерманландских финнов на территории исторической Ингерманландии осталось 3942 человека.
В своей серии я фиксировала устные истории и личные фотографии прихожан лютеранской церкви в Пушкине. Семейные фото, которыми поделились ингерманландцы, часто содержат попытку присвоить утраченное, сохранить исчезнувшее, связать разобщенное. Их воспоминания раскрывают различные моменты соседства с русскими и финнами. В серию также вошли современные пейзажи Ленинградской области, в частности, южные пригороды Петербурга. Я попыталась увидеть эти территории через рассказы своих героев, уловить сложную идентичность этих мест.
Фотография из архива Розы Степановой
Фотография из архива Розы Степановой. Изображены ее родители Матвей и Софья Никкаринен, фото примерно 1940 года
Роза Степанова: «На первом фото мои родители запечатлены в день их свадьбы в 1939 году. Они стоят на фоне своего дома, а за воротами стоит лошадь — главное богатство крестьянской семьи! Познакомились мама и папа в деревне, но брак был заключен по инициативе их родителей. Раньше женились не по любви, а из соображений практичности. Моей маме повезло — папа остался одним ребенком в семье и считался завидным женихом. Показывая эту фотографию, мама всегда говорила мне: "Посмотри, какой у меня богатый жених!" А богатство его заключалось в том, что он в августе месяце носил галоши на ботинках, это тогда считалось большой роскошью.
На втором фото 1952 года родители сняты в деревне Псковской области, в которую их выселили как неблагонадежных после нашего возвращения из Финляндии. В Финляндии мы попали в город Савонлинна на фанерную фабрику. Нам не повезло: хозяин фабрики выгнал своих работников и взял ингерманландцев, так как им надо было меньше платить, чем местным. Бывшим рабочим это очень не понравилось, и они всячески проклинали и обзывали нас. Папа не мог этого терпеть и, как только появилась возможность вернуться домой, родители сразу уехали. Наша семья была одной из первых, вернувшихся в 1944 году. Поэтому нам разрешили поселиться в Псковской области, остальных уже высылали намного дальше, в Сибирь и Якутию.
В декабре родителей высадили с поезда в деревне Лутково без денег, без жилья, с двумя маленькими детьми. Мы начали искать пристанище, но никто нас не пускал, все дома были заняты. К счастью, нас приютила одна молодая русская женщина, которая ждала мужа с войны. Мы прожили у нее три месяца, а весной папа начал копать землянку в деревне Пятчино (Псковская область), мы прожили в ней 4 года. Родители устроились в свиноводческий совхоз, и жить стало уже лучше.
Местные хорошо к нам относились. Мы жили честно, и нас никто не обижал. В 1956 году, уже при Маленкове, родители узнали, что можно возвращаться в родные края. Дом отца сожгли немцы, и паспортов у родителей не было. Однако мы смогли поселиться в деревне Покровка, так как бабушка чудом смогла найти справку о том, что мы были крещены в приходе Вениоки, благодаря ей родителей взяли в колхоз».
Фотография из архива Марии Певгонен
Мария Певгонен в своем доме
Здание бывшей лютеранской церкви Вениоки, ныне Павловская опытная станция ВИР Россельхозакадемии
Мария Певгонен: «На этом снимке 1963 года я стою на фоне бывшей церкви Вениоки, мне тут 33 года. После того как приход закрыли в 1937 году, в помещении сделали клуб. Но жители окрестностей туда не ходили в память о святом месте. Потом здание долго пустовало, и позже его отдали под Всесоюзный институт растениеводства. Финнов среди местного населения было уже мало, хотя народ после закрытия церквей продолжал собираться по домам: вместе молились, пели гимны, слушали трансляцию церковных служб на волнах финского радио, иногда к нам приезжали священники из Нарвы. Рядом с этой кирхой было кладбище, там в 1938 году были похоронены братья моего мужа. В 1960-х годах кладбище со всеми крестами было разровнено тракторами, и там сделали парк, с тех пор я там больше не гуляла».
Книга из архива Нины Андреевны Николаевой
Нина Андреевна Николаева и пастор Паси Гуянен в её доме
Подъемник горнолыжного спуска «Туутари-парка», возведенный на бывшем фундаменте лютеранской церкви Святой Троицы на горе Кирхгоф
Нина Андреевна Николаева: «Это служебник на финском языке. Его и Библию нашей семье подарили хозяева, у которых мы работали в Финляндии перед возвращением в Советский Союз. Книги эти были очень ценные, потому что с ними можно было вести домашние службы без священников. Их я храню и читаю всю жизнь.
В Финляндии мы год проработали в городе Аура на фабрике по производству обуви из прессованной бумаги. Мы и сами носили такие туфли, правда, подошва на них быстро протиралась, и народ придумал делать набойки из железа. Когда гурьба ребят неслась по асфальту – казалось, что бежит табун лошадей, такой раздавался звон!»
Фотография из архива Анны Кести
Дом на двух хозяев в деревне Пи́кколово (фин. Pikkola) в Ломоносовском районе Ленинградской области
Анна Кести: «Это фото с конфирмации в приходе Кобрино (фин. Koprina) приблизительно 1930 года. Моя мама Екатерина Ивановна Хюппенен сидит сразу по правую руку пастора, ей тут 16 лет. Конфирмация была важным событием в жизни молодежи, этапом их взросления. Ее можно было сравнить с выпускным церковно-приходской школы. Неконфирмированым не разрешали жениться. Потом этот приход был разрушен, даже сейчас неизвестно, где стояла церковь.
Когда в 1990-е годы Финляндия стала выплачивать компенсацию ингерманландцам, интернированным на работы во время войны, мама отказалась от этих выплат, так как считала, что ей ничего не должны. Она вспоминала, что отношение к ее семье было уважительным. Финны предлагали не возвращаться в Советский Союз, даже обещали оставить им дом. Им очень нравилось, что папа и мама были очень работящими».
Фотография из архива Марты Гюниннен
Опытные поля Павловской опытной станции ВИР Россельхозакадемии, до 1960-х годов на этом месте располагалось финское кладбище прихода Вениоки
Марта Гюниннен: «В 1941 году папу призвали на войну, а нас — маму, меня и младшую сестру, оставшихся на оккупированной территории, — немцы отправили в Гатчину в лагерь. Затем в Эстонию, как скотину, загнали в лагерь "Клоога". Потом нас посадили на пароход и повезли в Финляндию на работы. В лагере уже было много осиротевших, умирающих от голода детей, многие были настолько слабы, что когда нас высаживали в Хельсинки, пришлось их нести на руках или на носилках. По дороге на руках у мамы умерла моя сестра Лаура.
Зимой 1944 года нам сказали, что мы свободны и можем ехать на родину. Как мы были этому рады, плакали — не передать! Но наша радость длилась недолго, возвращаться на родину, в Ингерманландию, нам было запрещено как неблагонадежным. Часть финнов-ингерманландцев были разосланы по лагерям, другим было приказано выехать в глубинные районы страны, а часть просто уничтожили. Нас с мамой и других финнов в городе Выборге пересадили на поезд, в вагоны для скота, и повезли в Тверскую область. Мы опять плакали от горя, так как там нас никто не ждал. А время было зимнее, тяжелое. Как сейчас помню: нашли зарытую в земле замороженную лошадь и разрубили её на куски. Потом я ходила с сумой просить милостыню, и русские люди подавали: кто картошку, кто хлеб — жалели нас, хоть и сами жили впроголодь.
Сразу после возвращения в Советский Союз мама стала разыскивать мужа. Ей вручили справку: пропал без вести, а на меня стали выплачивать по 5 рублей в месяц. Так мы жили до 1956 года. А потом, уже после смерти Сталина, нам разрешили выехать на родину. Нашего нового дома не было, он был разобран и вывезен. Мы жили у маминых знакомых, потом стали строить свой дом.
Мы с мамой всегда говорили о папе, как о живом, хранили его фотографию, у мамы так и не было другого мужчины. И спустя 23 года объявился мой отец. Оказывается, он тоже запрашивал о нас, и ему ответили, что финны-ингерманландцы в Ленинградской области не проживают. Он сделал второй запрос — в этот раз ответили, что выехали в Финляндию и остались там. Когда он прилетел из Новосибирска посмотреть родные места, он случайно встретился на улице с мамой, узнал ее по голосу. Оказывается, папа был снят с фронта как неблагонадежный и отправлен в Сибирь, и, конечно, был невыездным. Там у него появилась вторая семья.
Когда отец появился, им было уже по 53 года. Отец увидел свою фотографию в нашем доме и все понял, очень переживал, даже плакал. И сказал маме: «Давай сойдемся Катя, мы с тобой до войны жили 10 лет, если еще 20 проживем, то будет все 30. А мама, подумав, ответила: «Нет Пекко, прошло утро — пройдет и вечер. Там у тебя тоже семья, близкие люди». И папа уехал. Потом родители переписывались на финском языке, он еще раз приезжал. А вскоре мама заболела раком и умерла. Она очень тосковала, ходила печальная, отрешенная, и организм не справился. Умер и папа, через шесть лет. Это фотография 1966 года, родители сделали ее после долгих лет разлуки, тут им по 55 лет».
Фотография из архива Розы Степановой
Фотография из архива Розы Степановой. Изображен ее отец Матвей Никкаринен с другом, фото середины 1930-х гг.
Набережная реки Ижора, место бывшей ингерманландской деревни Местелево, ныне город Коммунар
Набережная реки Ижора, место бывшей ингерманландской деревни Местелево, ныне город Коммунар
Роза Степанова: «Это я на фоне бывшего дома семьи моей матери Софьи Никкаринен. После войны в нем поселились русские люди, и до сих пор в нем живут. Дом этот находился в деревне Местелево на улице Сельская, сейчас это город Коммунар. Мои папа и мама были родом из этой деревни.
Наши корни берут начало с XVII века: финны спустились сюда по реке Ижоре. Деревню основали два рода: Местиляйнен и Никкаринен, откуда и моя девичья фамилия. В середине XIX века в этом месте английский промышленник открыл бумажную фабрику, она работает и по сей день. Мужчины из нашей деревни работали на своих лошадях, перевозили бумагу в город, и им за это платили золотыми монетами».
Зарисовка авторства Элины Матвеевны Радченко (Рюнттю)
Дочь Элины Матвеевны Радченко (Рюнттю): «Фотографий в нашем семейном архиве из-за частых переездов сохранилось немного, и мама часто делала вместо фото зарисовки. Вот ее рисунок 1957 года, под ним подпись: "Долгожданный мир. Начинаем жизнь. Нужно строить жилье"».
Элина Матвеевна Радченко (Рюнттю): «Из блокадного Ленинграда в 1942 году нас с мамой, тетей и сестрами выслали по национальному признаку в Ханты-Мансийский округ, где мы пробыли до 1948 года. Тетя и сестра Лиза не вынесли переезда и скончались в дороге. Потом нас отправили в Карелию. А когда разрешили вернуться в родные края из города Сегежа, мы перевезли с собой бревна для дома и решили обосноваться в деревне Федоровское (Тосненский район Ленинградской области). Вернуться жить в сам Ленинград нам так и не разрешили».
Фотография из архива Элины Матвеевны Радченко (Рюнттю): две девушки слушают радио
Екатерина Матвеевна Киннер: «В 1930-е все лютеранские церкви были закрыты, а священники были сосланы. В 1953 году из ссылок вернулись лишь два оставшихся в живых пастора: Юхани Вассель и Пааво Хайми. Они поселились в Петрозаводске и начали служить по домам: крестили, венчали, отпевали и проводили конфирмацию. Также проповедовали летом на кладбищах, там было проще собираться без опасности быть пойманными. Библию и гимны все ингерманландцы знали наизусть. Люди сохраняли и старые дореволюционные служебники и Библии на финском. Многие не умели писать, но читать умели все.
В Карелии по финскому радио можно было ловить трансляцию церковных служб в воскресенье в 10 утра. Благодаря этим включениям было ощущение, что присутствуешь в церкви. Соседи собирались у кого-нибудь дома, вокруг приемника, пели песни, молились. И каждый вечер еще транслировали вечернюю молитву. После этой вечерней молитвы родители ложились спать, а мы, молодежь, шли гулять. Все в нашей деревне были верующими: и молодые, и старики. Благодаря вере мы и выжили в это тяжелое время».
Фотография из архива пастора Арво Сурво
Пастор Арво Сурво
Арво Сурво: «Эта фотография сделана в 1989 году, когда я первый раз побывал в Финляндии. Родственники пастора Юхани Яскеляйнена, который был вынужден бежать из России в 1930-е годы, пригласили меня приехать на его могилу. На этой могиле они одели на меня его рясу и провозгласили такие слова: "Да будет эта ряса как та мантия пророка Илии, которую он передал своему приемнику Елисею!" Я думаю, что их благословение было знаковым, так как вскоре после моего возвращения было зарегистрировано более двадцати приходов Церкви Ингрии, и сама церковь приобрела независимость от Эстонии.
Движение за восстановление церкви Ингрии началось еще с конца 1940-х годов в городе Печоры. Там до сих пор сохранилась маленькая эстонская церковь, в которую в те времена ходило много финнов. Вплоть до 2016 года в этом бывшем складском помещении шли службы. Я сам был там конфирмирован, там же конфирмирован наш нынешний епископ церкви Ингрии Арри Кугаппи.
В 1969 году начал действовать приход в Петрозаводске, в маленьком помещении деревенской избы, в которой всегда было очень тесно от большого количества прихожан. Потом это помещение было расширено так, что от старого дома сохранилась только одна стена. Это было особой уловкой, ибо в Советском Союзе было правило не строить новые церковные здания.
На субботники перед открытием Пушкинской церкви в 1977 году приезжали люди разных возрастов, даже бабушки 80-90 лет. Для них это был большой праздник, поучаствовать в возрождении церкви. На службах было очень много людей. На первом этаже службу транслировали по громкоговорителям. Сюда приезжали люди со всех соседних областей (Псковской, Вологодской и др.), даже из Сибири.
Кто были эти прихожане? Люди, которые некогда были крещены, конфирмированы, венчаны в ингерманландских приходах и те, кто искал свои корни. Были и те, кто, будучи крещены в православной церкви, проходили конфирмацию уже в зрелом возрасте у нас. Сюда ходили и немцы-лютеране. Для них я организовал, еще мирянином, синхронный перевод проповеди на русский язык.
Немцы с финнами хорошо общались. Латыши и эстонцы тоже приезжали на службы. Гости из Финляндии приезжали очень часто, по воскресеньям бывало до 11 автобусов. В те времена в Советском союзе была проблема с мылом и наши финские друзья считали за честь привезти это мыло для прихожан».
Фотография Пушкинской лютеранской церкви из архива Екатерины Матвеевны Киннер
Екатерина Матвеевна Киннер в Пушкинской лютеранской церкви
Екатерина Матвеевна Киннер: «Когда в 1977 году открылся первый приход в Пушкине, это было очень торжественное событие, до слез тронувшее людей. При мне было записано около 3000 членов прихода. По воскресеньям бывало до 700 человек, люди съезжались с окрестных деревень, часто приезжали и из дальних городов. Все, кто не помещались в богослужебный зал, могли слушать трансляцию службы по громкоговорителю в трапезной. Церковь в то время была центром объединения всего ингерманландского народа.
Много людей приняли участие в возрождении прихода: люди собирали деньги по деревням, в течение двух лет своими руками готовили помещение церкви, убирали завалы, оставшиеся от автошколы. Особо упомяну Власевскую Алину Петровну — именно она получила главный документ об образовании религиозного общества. В 1975 году она поехала в Москву хлопотать по земельному вопросу, а попав на прием в госорганы, вытащила из-под кофты 5000 подписей от ингерманландцев, которые собирали еще с середины 1950-х. Благодаря ее подвигу приход смогли официально зарегистрировать.
Контроль со стороны государства в то время, конечно, был, но он не мешал церкви работать. Мы знали в лицо тех людей, которые следили за нами, но у нас не было с ними конфликтов, мы их не боялись. Государство даже помогло очистить территорию при церкви, спилить старые деревья.
Когда в Пушкине возрождали православный Софийский собор, наш приход пожертвовал ему 5000 рублей. Об этом даже был сюжет в программе "600 секунд" у Невзорова. Люди очень ценили друг друга и помогали, не было деления на православных и лютеран. Однажды на праздник Юханнус в нашу церковь приезжал глава финской церкви Йон Викстрем и будущий Патриарх Алексий II».
Новый район «Инкери» от финского застройщика в городе Пушкин
Софья Разумовская
Понравилась статья? Ставьте лайк 👍 и подписывайтесь 🤝 на наш канал!
----
Читайте также:
В России создадут федеральный регистр доноров костного мозга
Все, кто хотел уехать, уже уехали
----
Канал ФОМ(Фонд Общественное Мнение) про политику, социологию, науку, культуру, этнографию, здоровье и многое другое. Если у вас есть интересные темы для публикаций или истории, которыми вы хотели бы поделиться, то напишите нам об этом: hello@fom.ru