Этой ночью в неё словно дьявол вселился. В норме она была неплохой человек, моя подружка, друг женского пола.
Встретились на Щукинской, возле метро, имея планы побухать и повеселиться. Она привела с собой полную подругу.
Где-то рядом квартира её бабушки, пустующая, но сначала пошли гулять. Мне, не любителю ужастиков, рассказывала сюжеты фильмов. Звонок и так далее. Слушать было страшно.
В ТЦ загрузили пакеты пива, и - к ней.
Там - смешной стол: чуть сыра, немножко ветчинки, и чипсы, и пакетики корочек. Остатки еды из холодильника, вроде котлет.
Музыка булькает трансоватая, и вдруг всплывает гидра. Кто же откажется?
Покурили.
Мне-то нормально, спокойно, тем более, не жестил, пару раз затянулся. А в ней - изменения!
Начала докапываться словесно. Мол, кто ты и что ты? И зачем ты?
Подруга толстая оплывала овощем, вставляла лишь междометия, может, хотела трахаться.
Взбили всю эту пену ещё пивом, я поотнекивался, что я никто, как Улисс Бродского, а затем - праздник.
Фантасмагория!
Бегали по квартире, кажется, уже в полу-голом виде, орали строчки из любимых песен, она кидалась в меня рулоном туалетной бумаги и использованными тампонами, первыми попавшимися вещами с полок; чуть не рычала. В какой-то момент я подумал, она на меня бросится.
Чем только она не кидалась в меня, в ту ночь в неё словно дьявол вселился.
В метро я вошёл, покачиваясь. Утро опалило меня синевой своих глаз, и вагоны казались загонами для скота. Делать было нечего, дело было к 11; выходной. Думать нельзя, чтоб домой. И зачем я, правда? Для чего? Не нужен никому.
Вышел, помнится, на Цветном Бульваре (сменил пару линий, не поняв, как).
Купив в киоске водицы, забрёл на бульвар.
В весьма неосознательном сознания состоянии, стал бродить туда и сюда по этому скромному обиталищу хилых дерев (справа никулинский цирк и здания, слева офис билетов и здания)...
Глоток из бутылки Сенежской, вдруг - цветы!
Цветы росли там, да. В кадках, в вазонах, в таких городских устройствах для проращивания жизни. Закованные в квадраты.
Из них шёл свет. Я посмотрел и увидел свет, исходящий из сердцевин, пульсирующий в лепестках. Он вскипал из самого нутра, обнимал все, даже мельчайшие, части чашечки цветка, и взмывал вверх. Бил по глазам.
Цветы жили.
Они сияли такими оттенками, такой яростью и радостью оранжевого, жёлтого, карминного, лимонного, розового, бирюзового, и ого какого... Они были бытием: жизнь, таковая, своя собственная, вздувалась в них, переливалась, переплескивалась за лепестки. Смотреть на них - смотреть на цветы – равно вкусить мармелад сияния, отломить кусочек нечаянности, висящий в 5 сантиметрах от края; значит просто смотреть на.
Смысла в жизни не было, и никакого смысла вообще. Вокруг – пустота, суета и чернота, да и это скоро закончится. Мир – яблоко, в котором мы прогрызаем кривые ходы. Территория террора, любви и секса (а чаще их отсутствия), депрессии и печали, мрачной музыки в наушниках. Неприглядный и радостный, снежный и распускающий листья, мир стояния в пробках и шуршащих осенних прогулок, работы и мучительного метро. Тусклые окна обнимают нас, хотя в свой час и они полыхают закатом. Смысла нет нигде и ни в чем. И в то же время он везде и во всем. Он буквально под руками, под взглядом. Нет нужды искать.
Присев в летнем томлении на лавочку, прихлебывая Сенежскую: как бы московская вокруг нормальность. Люди вокруг гуляют, кто на работу, кто так. Кто в отпуске. Некоторые отдыхают. Подружка моя спит мёртвым сном в своей щукинской берлоге, наверное.
А недалеко от меня развеселились за городским пикником две девицы, впитывающие телами солнце. Смотрю и вижу, одна из них босоногая, туфли скинула, пальчиками щиплет зелень. Вдруг останавливает это мелкое движение. Минута спокойствия. Располагает свои ступни на траве. Ноги ее красивы. Я думаю о том, что хотел бы поцеловать их. Поцеловать её ножки. Поцеловать ее ступни. Я думаю о том, как стал бы целовать эти мелкие пальчики, минуту назад игравшие с травой.