Камушек

Она точно помнила. Камешки были белыми. В крапинку. С коричневыми прожилками. Такие редкость в этом карьере. Их нужно было очень долго искать, перебирая слабыми пальцами песок. Натыкаясь на комки влажноватой глины, которые безнадежно забивали все пространство под ногтями. Их было восемь. Почти одинаковых по размеру. Она закопала их неподалеку, где-то между кривой сосной с обломленной веткой и торчащим из земли серым булыжником гранита. Найти легко. Вон, по этой тропке вдоль ручья, потом перепрыгнуть. Уцепиться в торчащую из косогора шерсть травы и, царапая коленки, подтянуться. Тут главное не потерять сандалики с добавленными отцовским шилом дырочками на ремешках. Красные, с давно уже не белыми подошвами сандалики старшей сестры. Они были велики. И постоянно сваливались. Подтянуть гольфы и дальше. Через поляну, захватив ладошкой по пути пару перезрелых ягод земляники. Потом. Вот и место. Воткнутый в ямку островок травы давно прирос к краям, так что нужно поднатужиться. Она очень хотела то розовое платье. А камешки исполняли желания. Витька не мог соврать. Он так завистливо смотрел на ее богатство, что просто не мог соврать. Они обязаны исполнять желания. Она закопала их еще в мае. И вот - август. Мама сказала, что розовое для школы не подойдет. А она уже представляла себе, как войдет в класс. Санька Самойлов будет смотреть на нее широко раскрытыми глазами. Надо только достать один камушек, погреть его в руках. И нашептать желание. Трава поддалась. Кряхтя, на корточках, она тянула на себя пыльный пучок. Конечно, она упала назад, сильно уколовшись о прошлогоднюю хвою. Не глядя стряхнула с ног налипшие иголки и заглянула. Камешки лежали. Все тут. Она какое-то время выбирала подходящий. Погладила, убрав комочки земли. И тихо нашептала, закрыв глаза для верности. Сквозь веки пробились проблески синего и красного. Нагрянули резкие, чужие звуки. Она сидела на придорожном бордюре. Старая юбка распласталась по асфальту. Мокла в сметенном тысячами колес на обочину снегу. - Мама, мы тебя четыре часа ищем! - фигура склонившегося была знакома. Зять. Взмокший. Со сбитой на левое ухо шапкой. В распахнутой дубленке. В пяти метрах стоял полицейский Фиат. Фонари мигалки моргали ей в глаза синим и красным. - Забирайте свою бабулю. И больше не теряйте, - двухметровый парень в черном и меткой «Полиция» между лопаток подал мужчине папку с протоколом опознания. - Пятый раз уже, - буркнул зять, водя ручкой по бумажке. – То в магазин пойдет и на полдня исчезает. То к соседке по площадке соберется, а мы ее по всем Хамовникам потом разыскиваем. По утрам пропадает, хоть на работу не ходи. Достала уже. Будем запирать. Врачи говорят деменция. Слабоумие то бишь. Хлопнув пятерней по перчатке полицейского, зять резко поднял ее за локоть. Ее снова будут спрашивать, как она здесь оказалась. Как не попала под машину. И, конечно, она ничего не вспомнит. Ей всегда было стыдно за себя. Перед зятем. Заплаканной раздраженной дочерью. Перед в сторонку хихикающими внуками. За себя и за эту улыбку, которая играет на ее лице после каждого такого побега. Ей правда-правда, было очень стыдно. И она совсем не понимала, чему тут улыбаться. Он тащил ее, уставший, злой, голодный. За правый локоть. А в левой ладошке она сжимала белый в крапинку камушек.