ЧА36. Почему Айтматов стал писать по-рус ски?
Самое время рассмотреть первое воспоминание Чингиза Торекуловича Айтматова. Вот оно:
«Родной язык! Сколько об этом сказано! А чудо родной речи необъяснимо. Только родное слово, познанное и постигнутое в детстве, может напоить душу поэзией, рожденной опытом народа, пробудить в человеке первые истоки национальной гордости. Детство не только славная пора, детство — ядро будущей человеческой личности. Именно в детстве закладывается подлинное знание родной речи, именно тогда возникает ощущение причастности своей к окружающим людям, к окружающей природе, к определенной культуре.
Для меня русский язык в не меньшей степени родной, чем киргизский, родной с детства, родной на всю жизнь.
Мне было пять лет, когда я впервые оказался в роли переводчика. Это случилось в горах, где я был с бабушкой.
В то лето случилась беда. Племенной жеребец, купленный колхозом незадолго до этого, внезапно околел. Табунщики переполошились: жеребец был ценный, донской породы, привезенный из далекой России. Послали гонца в колхоз, оттуда гонца в район. И через день к нам в горы приехал русский человек. Высокий, рыжебородый, с голубыми глазами, в черной кожаной куртке, с полевой сумкой на боку. Я его очень хорошо запомнил. Он не знал ни слова по-киргизски, а наши — по-русски. Табунщики, недолго думая, решили, что переводчиком буду я. А я в это время стоял в толпе ребятишек.
— Пошли, — сказал мне один из табунщиков. — Этот человек не знает языка, ты переведи, что он говорит, а то, что мы скажем, скажешь ему.
Я застеснялся, испугался, вырвался и убежал к бабушке в юрту. Бабушка всегда была ласкова, а в этот раз строго нахмурилась.
— Ты что, стыдишься говорить по-русски или ты стыдишься своего языка? — Она взяла меня за руку и повела.
Приезжий ветеринар сидел вместе с аксакалами. Он поманил меня, улыбаясь:
— Заходи, мальчик. Как тебя звать?
Я тихо пробормотал. Он погладил меня:
— Спроси у них, почему этот жеребец погиб, — и достал бумагу для записи.
— Дядя, — робко начал я, — это место называется Уу-Саз, ядовитый луг, — и потом осмелел, видя, как радовались бабушка, и приезжий человек, и все в юрте. И на всю жизнь запомнил тот синхронный перевод разговора, слово в слово на обоих языках. Жеребец, оказывается, отравился ядовитой травой. На вопрос, почему не едят эту траву другие лошади, табунщики ответили, что местные лошади не трогают эту траву, они знают, что она несъедобная. Так я и перевел.
Приезжий похвалил меня, аксакалы дали вареного мяса, горячего, душистого, я выскочил из юрты с торжествующим видом. Ребята вмиг окружили.
— Ты по-русски шпаришь, как вода в реке, без остановки! — На самом деле я говорил, запинаясь, но ребятам угодно было представить это так, как им хотелось. Мы тут же съели мясо и побежали играть.
Стоит ли в литературной биографии упоминать о таких вещах? По-моему, стоит. Надо начинать с того, что впервые в жизни запомнил человек, когда, как это было. Некоторые помнят себя с трех лет, другие едва припоминают свой десятилетний возраст. Я убежден, что все это много значит».
из книги «Заметки о себе»
отсюда http://www.postupim.ru/9/izlozhenija/perevodchik_iz_kn_zametki_o_sebe_ajtmatov.shtml
Оппозиция здесь проста- остаться среди людей, среди народа или выйти вперед, представительствовать от имени людей, разъяснять, быть на границе мира.
Собственно, именно поэтому Айтматов стал писать по русски, стал дипломатом в конце концов, однако связи со своим народом не терял, черпал образную систему в народном искусстве и фольклоре. Благодаря тому, что он внутренне понимал свой смысл жизни, она сложилась так удачно.