Мария Самсоненко, 40 лет. Победила миелолейкоз и стала учредителем «Фонда борьбы с лейкемией».
О том, что у меня рак крови, я узнала в 2006 году, в феврале. Недели две я очень сильно уставала, а к вечеру у меня стабильно поднималась серьезная температура — 39, 39,5. При этом я очень похудела. В поликлинике меня начали лечить почему-то от пневмонии. Мне выписали антибиотики, от которых мне, по идее, должно было становиться лучше, но мне становилось все хуже.
8 марта я не смогла поднять чайную ложку, чтобы размешать сахар в чае. Тогда-то муж и отвез меня уже в платную клинику, где мне сделали обследование буквально за час. Из клиники меня увезли на скорой с подозрением на лейкоз. После пункции и других анализов диагноз подтвердился: хронический миелолейкоз.
Когда мне сказали мой диагноз, я не испугалась — просто не поняла, о чем идет речь. Я знала, что существует рак — когда мне было 13 лет, моя мама умерла от рака. Но я не знала, что такое «лейкоз», что значит «отделение гематологии», не знала, что рак крови разделяется на кучу диагнозов.
Единственное, что меня сильно напугало, это то, что в отделении, где я лежала, постоянно кто-то умирал. Я позвонила мужу и сказала: «Либо ты мне рассказываешь, что со мной, либо я, как есть — в тапочках и в халате — отсюда уйду».
И муж мне рассказал. Я, конечно, испугалась. У меня уже был в семье опыт с онкологией, и я сразу подумала: «Надо будет прощаться».
Мы с мужем на тот момент были в гражданском браке, и он сказал: «Сейчас ты вылечишься и мы наконец дойдем до ЗАГСа». Он меня вообще настраивал на жизнь и на борьбу с болезнью. Нашей дочери было всего 6 лет, и он говорил: «Нам надо Дашу поднимать, я один не справлюсь». И тогда началось лечение.
В больнице, вдали от семьи, находиться было очень тяжело. Тогда еще больницы выглядели совсем иначе, чем сейчас — все было серое и тоскливое. Ничего яркого не было. Не было телевизоров, не работал интернет. Невозможно было читать, потому что мое зрение очень сильно упало из-за химии. Выглядела я тогда, конечно… Слепая, хромая и без волос. В какой-то момент меня начали между химиями каждые две недели на полдня отпускать домой — это было счастье.
Моя врач сразу сказала, что единственный способ вылечиться — это трансплантация костного мозга, если удастся найти донора среди родственников. В итоге таким донором стала моя младшая сестра Саша.
Самое главное — мечтать. Я представляла, как я выздоровею и поеду в отпуск, как отрастут мои волосы и я буду их заплетать.
И важно задать себе цель, которая мотивировала бы бороться за себя. Я хотела увидеть, как моя дочь выйдет замуж — для меня это было огромным мотиватором. У меня мамы не было на свадьбе — поэтому для меня это была главная цель. Ну, а еще мне муж сказал, что если я не вылечусь — он на мне не женится.
Тяжелее всего было после трансплантации. У меня началось РТПХ — реакция трансплантата против хозяина. Костный мозг моей сестры, попав в мой организм, начал бунтовать, что находится не на своем месте. Это оборачивается всеми «прелестями» болезни, начиная от облезания ногтей до жутких стоматитов, потому что иммунная система не работает и все показатели крови на нуле. Если бы ко мне в тот момент зашел простуженный человек и чихнул, он мог меня убить — организм бы просто не выдержал.
В 2008 году, тоже в марте, мне поставили ремиссию. В прошлом году у меня было 10 лет ремиссии — это говорит о том, что на 98% эта болезнь ко мне уже не вернется. Но последствия болезни все равно остались и они никуда не денутся: мне нельзя загорать, даже в море нельзя купаться в купальнике; после сильнейшей гормонотерапии я поправилась с пятидесяти килограмм до ста и уже никогда не похудею; у меня не будет длинных волос — как только они отрастают чуть больше пяти сантиметров, то начинают выпадать; нельзя курить, пить алкоголь, есть жирную пищу; у меня никогда не будет своих кровных детей.
Сейчас я чувствую себя отлично. После болезни моя жизнь сильно поменялась, изменился круг знакомых. Я поняла, что больше всего в этой жизни мне нравится созидать и я уже не могу, как раньше, позволить себе просто валяться на диване и ничего не делать. А еще через десять лет после болезни мы с мужем приняли решение взять приемного ребенка — так у нас появилась наша младшая дочь Айша-Мария. Она африканка, мулатка. Мы такую девочку специально не искали, мне кажется, она нас сама нашла. Я вообще думаю, что я и заболела для того, чтобы у нас Айя появилась — если бы не болезнь, у нас бы ее точно не было. Мы осознанно пришли к такому решению. Сейчас жизнь без нее мы себе не представляем.